Ветра мертвых дорог

Курьер смерти: Дебют

Одинокий всадник ехал по припорошенному тракту. Закатное небо полыхало багровыми бликами. Недавно выпавший снег слегка серебрился. Легкий ветер заметал и без того едва различимую дорогу, ведущую к Миляновичам, небольшому городку в двадцати верстах от Ковеля. Верстах! За годы, проведенные в Московии, он уже и расстояния стал в верстах измерять. Стась вздохнул. Он давно уже стал настоящим московитом. По стылым дорогам Волыни пробирался Станислав Лещинский, шляхтич герба Велена, он же Стась Лещ, наемный убийца, слуга московского двора и исполнитель воли Государя Всея Руси. А всему виной его дар — Предвидение! Проклятое умение предугадывать на несколько минут вперед поступки человека. Этот дар стал его оружием и защитой, сделал его незаменимым в деле наемного убийства. Не мечом, так хитростью, не силой, так знанием будущих жестов, движений и слов. Предвидение не раз спасало ему жизнь и отнимало ее у других. Благодаря ему он не сгинул в снегах Сибири, а имел свой двор в Китай-городе, совсем недалеко от Кремля, где его возвращения ждали жена и двое сыновей.

Стась поежился и плотнее закутался в плащ. Этой зимой на Волыни стояли тихие, вязкие морозы, способные убить не хуже клинка. Он привык к холоду и усталости, провел немало времени в седле, преследуя тех, кто мешал московским целям. Но сейчас его путь подходил к последнему, самому трудному этапу. Он приехал под Ковель с одной целью — отыскать и устранить Андрея Курбского. Предателя, некогда бежавшего от гнева самого Ивана Грозного, давно осевшего на польских землях. Но послал Стася не царь, а его всесильный боярин Борис Годунов. Задание было недвусмысленно: Курбский должен умереть. Почему вдруг зять Малюты Скуратова и некоронованный правитель Руси решил сделать то, чего не стал делать его грозный повелитель, Стась не знал. Да и знать не хотел. Больше всего он хотел выполнить задание и живым вернуться домой — в большую двухэтажную усадьбу в самом начале Поварской улицы, поцеловать жену в ее мягкие, пухлые губы, обнять сыновей… Любил ли он жену, Стась не мог сказать. Но она и сыновья олицетворяли теперь для него дом. Другого все равно у него не было. По слухам, которые доходили до Москвы, его владения под Лешно давно уже отошли двоюродным братьям и племянникам. Может, это и к лучшему. Ведь того прежнего Станислава Лещинского давно уже не существовало.

Далекий крик ворона разорвал вечернюю тишину. Стась попридержал коня. Где-то здесь должна была быть придорожная корчма. Там можно было бы перевести дух, осмотреться и, может быть, узнать последние новости. Слухи о Курбском ходили повсюду. Опальный князь в Польше не мог жить спокойной жизнью. Постоянные стычки с соседями, видимо, вносили разнообразие в жизнь изгнанника. Стычки с отрядами воеводы волынского, князя Александра Федоровича Чарторыйского, с челядью каштеляна сандомирского Станислава Матеевского, столкновения с отрядами Матвея Рудомина и Андрея Вишневецкого… Сам Курбский не скучал и не давал скучать соседям, волынским магнатам. Все это делало задание Стася немного проще и сложнее одновременно. Ведь ему нужно было не только устранить предателя, но и сделать это так, чтобы никто не заподозрил московскую руку. На его счастье, врагов у пана Анджея Курбского герба Леварт хватало с избытком.

#

Вот и корчма. Тяжелые дубовые двери, окна, покрытые инеем, у привязи – смутные силуэты лошадей. Стась откинул капюшон, стряхнул с себя ледяную крошку и вошел внутрь. Внутри было душно, пахло квашеной капустой, печеным хлебом и горелым салом. Несколько мужиков в кожаных жупанах сидели за дальними столами и жадно пили горячий отвар. В углу перешептывались двое, судя по одежде – не простые люди, может, пахолики какого-нибудь шляхетского рода. Стась стряхнул снег.

– День добрый! Хозяин, – обратился он к корчмарю, – кружку горячего меда и хлеб с салом.

Не успел Стась присесть, как ноздри защекотал запах специй с соседнего стола. Он невольно повернул голову. Перед одетым в добротную одежду мужчиной, по всему видно – горожанином, стояла кружка гжанца, подогретого пива со специями.

– Не нужно меда. Принеси гжанец.

Корчмарь, упитанный мужчина с добродушными глазами, в засаленном переднике, обернулся на голос Стася, кивнул и двинулся на кухню. Стась обвел взглядом зал, приметил свободный стол у стены, как раз напротив входа, и сел за него. Снял шапку с приметным пером и положил ее на лавку. Стараясь не привлекать внимания, огляделся. И тут же в ответ получил встревоженные и внимательные взгляды из угла. Двое, сидевшие там, не таясь, пристально наблюдали за новоприбывшим. Один из них, с резким, как отточенная коса, профилем и всклокоченной бородой, приподнял бровь. Другой, пониже ростом и пошире в плечах, сидел неподвижно, попивая горячее пиво.

Стась сделал вид, что не замечает их внимания. Только в тепле он понял, как устал и замерз. Корчмарь поставил перед ним кружку пива. Стась, обжигаясь, сделал большой глоток. Терпкий, горячий напиток разливался теплом по гортани. Он сделал еще один глоток и скосил глаза на соседний стол. Двое о чем-то перешептывались между собой. Ясно. Акцент. Стась досадливо провел рукой по заросшему щетиной подбородку. Годы жизни в Московии взяли свое. Наверняка, эти двое – прислужники кого-то из местных магнатов, которые не поделили с Курбским какую-то захудалую деревеньку или заросшее бурьяном поле. Такие повсюду выискивали людей, связанных с изгнанником, за малую долю в звонкой монете. А тут такая удача. Сам напросился. Пся крев! Стась закрыл глаза, пробуя вызвать Предвидение.

– Эй, ты! – громкий окрик раздался почти над самым ухом.

Стась отрыл глаза. Спокойно отхлебнул из кружки, потом отнес ее от губ и аккуратно поставил на стол. Рядом со столом стояли двое из угла. Высокий нависал над ним, крепыш стоял чуть в стороне, положив руку на рукоять сабли.

– Это вы мне, ясновельможный пан?

– Да тебе! Кто ты?

Высокий говорил на русинском. Стась все понял, но ответил по-польски. Он улыбался, стараясь держать себя в руках. Пан Станислав Лещинский давно бы разбил кружку об голову наглеца, но Стась Лещ имел другие манеры.

– Меня, ясновельможный пан, зовут Стась, я служу пану Михалу Чаплицкому герба Роля.

– А тут что делаешь?

Высокий тоже перешел на польский.

– По делам своего пана еду к пану сандомирскому каштеляну.

Высокий прищурился:

– А говор у тебя странный. Москаль, поди? Или литвин?

Стась пожалел, что не прикрылся молчанием и стал отвечать на вопросы.

– Ясновельможный пан очень наблюдателен. Я поляк. Долго был у москалей. В плену.

Длинный хмыкнул себе под нос, довольный похвалой. Но тут же вернулся к своей роли.

– Врешь, небось. Служил поди им... – протянул мужчина. – А может, ты у Курбского служишь? Ты не из его людей, часом? А? Верно?

Стась почувствовал, как напряглись мышцы его спины. Без Предвидения было понятно, что эти люди уже сделали свой выбор. И в их планах не было оставлять его в покое. Но зато дар подсказывал, что будет дальше. Вот сейчас они начнут действовать. Через мгновение высокий потянется за заткнутый за пояс пистоль, а крепыш начнет вытягивать саблю из ножен. Он «увидел» на несколько минут вперед – мгновенные тени будущего, как будто кто-то прошептал ему на ухо: «Смотри, сейчас ближний ударит слева, а крепыш отбросит лавку в сторону, чтобы отвлечь твое внимание.» Стась уже знал это заранее. Но это – если он останется сидеть. Но так совсем уж скучно. Стась медленно поставил кружку и стал, не торопясь, подниматься. Мужчина напротив него вскинул брови:

– Ты куда? Сядь! Я еще не закончил.

У Стася не было настроения долго объясняться. Для себя он понял: врагов двое, может, больше. Коней на коновязи было много – шесть или семь, не считая его Огня. А других, кто мог бы на них приехать, в зале не было. Значит, в корчме есть еще помещения. Но это потом. А сейчас избежать боя уже не получится. Он знал это. Нужно действовать быстро. Под предлогом оплаты Стась сунул руку под плащ, где висел короткий кинжал. В этот момент бородатый напарник оставил саблю в ножнах и подошел сзади.

– Славный у тебя плащ. Из Москвы привез? – насмешливо бросил тот.

В корчме стало тихо. Другие путники насторожились, корчмарь замер в напряжении. Стась быстро огляделся. Подмоги ждать ни от кого не приходилось: одни испуганные взгляды вокруг. Кроме одного – того горожанина, чье пиво так приглянулось Стасю. Его темные, почти черные глаза смотрели открыто, не прячась. В них читался явный интерес к происходящему и уверенность, совершенно нетипичная для простого человека. Но с ним потом разберемся, если время будет.

Стась улыбнулся высокому кончиками губ. Тот ничего не понял, только удивленно захлопал глазами. Откуда ему знать, что пришелец уже видит мысленным взором все дальнейшие действия своих врагов? Пока Стась вставал, они передумали убивать его и решили взять живым – привести на допрос своему хозяину. Получить за живого больше, чем за мертвого. Еще секунда – и крепыш метнет кулак ему в затылок. Стась увернулся, стремительно отклонился в сторону и воткнул острие кинжала под ребро противника. Тот охнул и повалился, сбив стол. Второй, тот, что задавал вопросы, схватился за пистоль, но Стась уже предвидел его выпад. Он отклонился в сторону, отвел руку назад и ударил под колено. Мужчина рухнул на землю. Он успел выхватить оружие, но не сумел сделать выстрел. Стась шагнул вперед и изогнулся, как танцор, вонзив кинжал ему в шею. Противник захрипел, хватая ртом воздух, его глаза вылезли из орбит.

Корчмарь закричал и метнулся в сторону, подальше от схватки. Откуда-то сбоку выскочил еще один противник. Он бросился на Стася с обнаженной саблей в руках. И этот выпад он предвидел. Не теряя ни мгновения, двинулся навстречу противнику, сокращая дистанцию. Это позволило перехватить запястье, вывернуть его. Стась резко толкнул противника лицом в грубо обтесанную стену, прямо лбом о бревна. Последовал глухой удар, и тот рухнул, не издав больше ни звука.

Стась выпрямился и огляделся по сторонам. На полу лежало два неподвижных тела. Только высокий подавал признаки жизни. От стола к столу метались взгляды, шепот сменился испуганным молчанием. Стась понимал, что оставаться здесь больше нельзя. Он должен был действовать тайно, а уже оставил за собой кровавый след. Нужно было бежать, пока не собралась толпа, пока местные не подняли крик и не вызвали стражу.

Стась бросил на стол несколько монет – слишком много за пиво и хлеб, но достаточно, чтобы корчмарь сразу не поднял шум. Стась быстро накинул плащ, натянул поглубже шапку и вышел из корчмы. В самых дверях обернулся. Тяжелый взгляд темных глаз просто буравил ему спину. Но разбираться с ним было некогда.

Стась вышел наружу. Возле лошадей стояло несколько человек, все в цветах Чарторыйских. Он как ни в чем не бывало прошел мимо них.

– Добрый вечер, паньство.

Стась сдержанно кивнул незнакомцам и приподнял шапку. Кто-то из них ответил на приветствие, кто-то ограничился жестом. Стась прошел мимо них, и все тут же вернулись к своим делам. Стась подошел к своему коню, неспешно проверил подпругу и уверенно вскочил в седло. Развернул лошадь и направил ее к выездным воротам. Он старался не торопиться, ехал спокойно, стараясь не привлекать ничьего внимания. Он уже почти выехал со двора, как в корчме распахнулось окно, и показалась окровавленная рука высокого с пистолем. Раздался выстрел. Пуля ударилась в один из столбов ворот.

– Держи москаля!

Люди у коновязи, только что ответившие на приветствие Стася, засуетились. Несколько из них обнажило оружие и бросилось к нему. Двое запрыгнули в седло. На его счастье, они только мешали друг другу: один из конных чуть не задавил самого резвого пешего товарища. Стась, хлестнув поводьями, дал коню шпоры и помчался прочь в снежную пелену. Она тут же поглотила его вместе с конем, сразу за воротами постоялого двора. Позади раздавались крики. Кто-то пару раз выстрелил ему вдогонку, но то ли снег заглушал звуки, то ли пули прошли очень далеко от цели. Станислав пару раз ударил коня нагайкой, усмехаясь нелепости ситуации. Нанятый для убийства Курбского наемник отбивался от его врагов. Смешно. Хотя... Прицелься высокий получше – ему было бы не до смеха. К великому сожалению, Предвидение возможно только если сам видишь противника. Ну да ладно! Стась снова ударил коня в бока. Нужно было отрываться от погони.

#

Стась, утопая по колено в снегу, остановился. Он тяжело дышал и попытался перевести дыхание. Погоня отстала, но ценой этому был его Огонь. Одна из пуль преследователей все-таки достигла цели. Раненый конь уже не вывозил от погони, так что выбирать особо не приходилось. На одном из поворотов тракта Стась, на полном ходу, спрыгнул в глубокий сугроб. Конь, уже без седока, увел за собой преследователей, подальше от затаившегося в снегу хозяина. Сперва все шло хорошо. Начало смеркаться, но луна была почти полная и было довольно светло. По прикидкам Стася, идти до Ковеля было недолго. Можно было вернуться на тракт, но Стась не хотел рисковать. Поначалу он держался краем леса, там, где снег был не такой глубокий. Но когда огни городка были уже видны в ночной темноте, идти пришлось напрямик, через занесенные снегом поля.

Дорога была тяжелой. Местами наст держал, но чаще Стась проваливался глубоко, иногда по самый пояс. Снег давно уже проник в сапоги и таял в голенищах, неприятно холодя ноги. Рукавицы тоже были мокрые, и руки нещадно зябли. Пару раз Стась терял шапку, но после непродолжительных поисков снова водружал ее на голову. В довершение всего на открытом пространстве сильно мело. Иногда метель ослабевала, и Стась видел манящий свет всего в паре верст от него. Темное небо уже начало бледнеть, предвещая скорый рассвет, когда снежные заряды ударили с новой силой. Колючие снежинки, большие, похожие на ледяную крупу, больно резали кожу лица, заставляя прикрывать ладонью глаза. Снежная круговерть закружила Стася, увлекла за собой и в конце концов сбила с пути.

Теплые огни пропали за снежной пеленой. Стась попробовал вернуться назад по своим же следам, но пурга уже занесла их. Стась остановился, встав спиной к ветру. Спокойно, друже, спокойно! Он знал, что не замерзнет. Плотнее запахнул полы подбитого мехом кафтана и сел в снег. Продержаться нужно было совсем чуть-чуть. Ноги замерзли, пальцы двигались с трудом, через боль и ломоту, но рассвет был уже скоро. Бродить по кругу в пургу, напрасно теряя силы, он не хотел. Как и не мог позволить себе заснуть под убаюкивающие завывания ветра. И Стась решился. Погружение в дальнее Предвидение требует много сил, спокойствия духа и сосредоточенности. Но у замершего путника ничего этого не было. Тем не менее Стась решил рискнуть.

Он начал крутить в голове сотни раз использованные формулы, но мороз не давал ему возможности собраться. За многие годы практики Стась смог из чисто интуитивного, неосознанного чутья перейти к настоящему Дару. Наставил его на этот путь старый влах из Сербии. Но не любил Стась этот свой Дар, хотя и не раз и не два спасал он его и товарищей в боях и сражениях. Ему, как христианину, пусть и перекрещенному из католиков в схизматики, не по душе были эти языческие заклинания, с помощью которых он вызывал настоящее Предчувствие. Но именно благодаря этим магическим формулам он мог по-настоящему увидеть, что будет вокруг него. Этим Даром мало кто обладал не только в Московском государстве, но и на Литве, и в Речи Посполитой. Но оставь он свой Дар на уровне чутья — жил бы он спокойно и счастливо. Правда, может быть, недолго. Зато Гиена Огненная грозила бы ему за другие грехи, а не за колдовство и чаровнитство.

И вот сейчас, под завывания вьюги, Стась попытался заглянуть в свое будущее. Но словно кто-то невидимый колол его морозной иглой, сбивая с ритма и отвлекая от главного. Вначале Стась подумал, что ему это показалось, но через пару минут убедился, что кто-то действительно пытается ему помешать. Стоило ему приблизиться, почувствовать тонкую нить будущего, как ледяные иглы буквально пронзали все его тело. Но стоило Стасю прекратить, как его тут же оставляли в покое. Метель ослабла, а потом и вовсе прекратилась. Стась поднялся, тщательно и обстоятельно отряхнулся от снега и попытался сориентироваться. Рядом был небольшой пригорок, и мужчина направился к нему, периодически проваливаясь почти по пояс. Наконец он оказался на вершине и огляделся. Ковель был совсем рядом. В лунном свете Стась отчетливо видел городские валы, увенчанные заостренными кольями, крыши посадских домов, отливающие серебром кресты церквей и теряющийся в темноте размытый силуэт замка. Стась уже выдохнул с облегчением, но за его спиной отчетливо раздался волчий вой. Совсем недалеко!

Стась оглянулся. Волчья стая широким кругом обходила холм, отрезая ему путь к городу. Волки шли не торопясь, осторожно, но в то же время уверенно, как опытные загонщики, обкладывая его, словно загнанного зверя. В свете луны их темная шерсть искрилась так, что хищники казались отлитыми из серебра. Серебряные волки. Неожиданное Предчувствие кольнуло сердце. Это не лунный свет играет на волчьей шкуре — это действительно серебряные волки. Оборотни-волколаки. И нет никому от них спасения.

Не зря говорили, что не простой этот Курбский. Не просто так волынские магнаты лаялись с ним за клочки земли, но ни один из них не рискнул даже близко подступиться к принадлежащему изгнаннику Ковелю или его дворцу в Миляновичах. Ни один. Ни Чарторыйский, ни даже всесильный в этих землях Вишневецкий. Значит, не просто так болтали, что изменщик свободно владел полузабытым древним языком, общим когда-то для славян, на котором теперь только колдуны творили свои заклинания. Вот такие, значит, стражники охраняют княжеские владения!

Стась еще раз бросил взгляд на волков. Круг почти замкнулся. Хищники оставили ему проход в сторону леса, но не нужно было быть Предвидцем, чтобы понять, что это ловушка. Значит, боятся, значит, не уверены серебристые волки в своей победе! Но тут же холодная мысль обожгла его, и он со всей очевидностью понял, что не быть ему в этом бою победителем. Стась достал саблю, воткнул ее в снег так, чтобы она торчала крестообразным перекрестьем вверх. Встал на колени и коротко помолился. Наверное, так молились мечу его предки-сарматы или христианские рыцари перед смертельной битвой. Вынул саблю из снега и поцеловал, прилипая губами к холодному металлу с выгравированным на лезвии образом Девы Марии. Сталь была холодна, и Стась еле оторвал губы, оставив на образе следы своей крови.

– Молись за наш грешных сейчас и в час смерти нашей! Аминь!

Только вот для Стася «сейчас» и «час смерти» слились воедино на этом заснеженном поле. Не поднимаясь, он достал из-за пазухи натруску с сухим порохом и зарядил пистоли. Отряхнулся от снега, затянул потуже пояс кафтана, надвинул шапку поглубже, выдохнул:

– С Богом!

Перехватил поудобнее рукоять сабли и пошел навстречу неизбежному.

Первого волка он остановил выстрелом из пистоля, прямо в оскаленную зубастую пасть. Второго, проскочившего сбоку, рубанул саблей, отрезав одним ударом обе передние лапы. Волк коротко взвизгнул от боли и... исчез. Как будто его и не было...

Стась в растерянности бросил взгляд на того волка, в которого он стрелял. И его трупа не было, хотя Стась отчетливо видел, как выпущенная почти в упор пуля разворотила ему морду! Пока происходящее пробовало уложиться в голове, Предвидение никуда не делось и продолжало работать уже само по себе. Третьего волка Стась застрелил, даже не оглянувшись, просто отведя руку за спину и нажав на курок. Он отбросил пистолеты, вынул из-за пояса короткий кинжал, перехватил поудобнее саблю и стал ждать новой атаки. Оставшиеся волки разошлись в разные стороны и, как по команде, бросились на Стася. Предчувствие вопило в его голове, но отбить две одновременные атаки он физически не смог.

Волчьи зубы легко разорвали ткань кафтана и впились в руку, державшую саблю. Оружие упало в снег. Если волки и были мороком, то боль от их укусов была самой настоящей. Стась развернул свой корпус и вонзил кинжал в покрытое серебристой шерстью брюхо. Челюсти разжались, и мертвый волк рухнул к его ногам — и пропал, как предыдущие. Но не успел человек перевести дыхание, как на спину ему запрыгнул другой хищник. Ноги Стася подогнулись под тяжестью животного, и он упал на колени, безуспешно пытаясь достать нападавшего кинжалом. Но остро заточенное лезвие было слишком коротко, чтобы дотянуться до врага. Волк впился зубами в шею Стася и рвал спину когтями. Если бы не меховой воротник кафтана, то волк уже отгрыз бы ему голову. Но Стась не сдавался. Он перехватил кинжал двумя руками и ударил наудачу, не глядя, прямо себе за спину. Короткий визг, удар, еще один удар — и тяжесть на спине пропала.

Стась попытался встать, но сил уже не было. По спине теплыми ручейками стекала кровь. Он тяжело приподнялся на одном колене, поднял голову и прямо перед собой увидел налитые кровью волчьи глаза. Да нет — не волчьи. Человеческие. Значит, оборотень тут был только один! Мысль эта прозвучала в голове отстраненно, как простое отображение очевидного. Стась пригляделся. Он уже видел эти темные, почти черные, бездонные колодцы зрачков. Точно! Горожанин из корчмы. Его глаза и взгляд. Внимательный и уверенный. Вот и встретились! Стась прислушался к себе и почувствовал, как оборотень плетет кружево заклятий на древнем языке всех славян. Заклятие было сильное, но уж больно примитивное. Стась нащупал ритм речитатива волколака и начал встраивать в него свой. Тот вначале не заметил вмешательства, а когда понял — было поздно. Мороки волков остановились и замерли в ожидании. И в этот момент в черных глазах вспыхнула злобная ярость. Стасю стало тяжело дышать. Он рванул ворот жупана, так что часть верхних пуговиц с треском отлетела в снег.

– Ну что, адово отродье, – прохрипел Стась, – попробуй взять крещеную душу!

С этими словами он выбросил вперед руку с кинжалом — прямо в полные лютой ненависти глаза оборотня. Кровь брызнула из-под стального лезвия, заливая и шерсть зверя, и лицо человека. С неимоверным усилием Стась выдернул кинжал из глазницы волколака и повел им по сторонам. Тройка серебристых теней метнулась к нему и, не добежав пары шагов до Стася, просто растаяла, прямо на его глазах, как будто их и не было вовсе. Стась махнул обессиленной рукой еще раз — и рухнул лицом на только что убитого им человека, принявшего звериное обличье. Он лежал, широко раскинув руки, и не мог видеть, как на окровавленной стали кинжала засверкали первые лучи восходящего солнца.

Курьер смерти: Миттельшпиль

Серое зимнее утро, словно выцветшая акварель, застыло над обледенелыми холмами. Ночной снегопад обернул землю в глухую, почти слепящую белизну, приглушив все краски. Хрупкий иней облепил ветви низкорослых кустарников, цепляя крохотные кристаллики льда за каждый узелок коры.

Поле перед холмами раскинулось глухой, немой пустошью. Было тихо. Даже вечно лающие псы, сопровождавшие двух конных охотников, примолкли. Только скрип снега под копытами лошадей и звук их дыхания, остывающего в воздухе дымчатым облачком. Вокруг двух конных было настоящее царство белого цвета. Лишь вдалеке — узкая полоска темных стволов леса, что тянулся вдоль Бегущего Рова.

Охота не задалась. Олений след, который видели вчера, за ночь занесло метелью. Снег был рыхлый, еще не слежавшийся. Собаки и лошади проваливались в него и с трудом прокладывали себе дорогу. Один из охотников, Ян, юноша лет шестнадцати, откровенно скучал. Он послушал егеря и для очистки совести, ну и чтобы не возвращаться домой с пустыми руками, отправился вместе с ним проверить ловушки. Но и тут их ждало разочарование. Они уже начали разворачивать коней в сторону Ковеля, как собаки сорвались с места. Делать было нечего, и охотники двинулись за ними. Прошли гребень небольшого холма и стали осторожно спускаться вниз. У его подножия свора окружила небольшой темный бугор. Псы с лаем кружили вокруг него, но подойти ближе не решались. Оно и понятно: со склона было хорошо видно, что это тело человека. Пока егерь отгонял собак, Ян спешился. Быстро отряхнул снег с лежащего лицом вниз тела и одним рывком перевернул его на спину. Смерзшиеся веки чуть заметно дрогнули, и человек застонал. Кафтан и рубаха были распахнуты на груди. Ян потянул за тонкий кожаный шнурок, похожий на шрам, темневший на бледной шее. Большой православный крест блеснул тусклым серебром.

— Ванька, давай сюда. Живой он.

Егерь слез с седла и подошел, пару раз провалившись почти по пояс. Бегло осмотрел незнакомца.

— Эко как его.

Одежда человека была в нескольких местах разорвана, и под лохмотьями виднелись следы застывшей на морозе крови.

— Пособи.

Ян подошел поближе к раненому и приподнял его за плечи. Егерь продолжал стоять в задумчивости.

— Да не жилец он, Ян Андреевич, — егерь в задумчивости почесал лоб под мохнатой шапкой.

— Ну не бросать же его.

— Это тоже верно... не по-христиански как-то.

Ян хотел запахнуть одежду на груди раненого, но пуговиц наверху не было, кроме одной, которая еле болталась на нитке. Хотел было ее оторвать, но передумал. Быстро скинул с себя копеняк — широкий добротный темный плащ с рукавами — и укрыл лежащего в снегу человека. Заметил торчащее из снега перо. Вынул, видимо упавшую в запале боя, меховую шапку. Отряхнул ее и водрузил на присыпанные снегом, словно сединой, волосы. Точно, не простой это человек. Дорогую бархатную магерку мог носить только шляхтич. И не бедный.

Тем временем егерь подошел поближе и взялся за ноги раненого. Вместе с Яном они поднесли его к коню егеря и положили тело через седло. Конь, почувствовав кровь, нервно заходил на месте. Егерь успокаивающе похлопал его по бокам, взял под уздечку и повел обратно, вверх по склону. Ян хотел было пойти за ним следом, но напоследок оглянулся. Рядом с местом, где они нашли тело раненого, заметил еще один бугорок. Вернулся к нему и смахнул рукой снег. И тут же отдернул ее: из-под снега торчала оскаленная пасть мертвого волка.

— Тьфу ты.

Ян быстро перекрестился. Оглянулся назад, словно желая убедиться, что егерь не видел его испуга. Хотел уже идти за ним, как в тусклых лучах утреннего солнца, под волчьей головой что-то блеснуло. Ян быстро разгреб снег и увидел рукоять сабли. Взялся за нее и с трудом вытащил из-под волчьего тела. Вытер о снег загнутое лезвие и, проваливаясь в снегу, вернулся к своему коню.

#

Ян и егерь отвезли Стася в дом Яна в Ковеле. Быстро доставили лекаря. Пожилой мужчина с седой бородой и скрипучим, чуть слышным голосом внимательно осмотрел раны. Выглядели они страшнее, чем были на самом деле: волчьи клыки разодрали кожу, но не вошли глубоко в плоть. А потерять много крови из-за мороза раненый не успел. Старик нагрел воды, промыл раны, сделал примочки из настоя сушеной ромашки и зверобоя, напоил его горячим отваром из можжевельника. Он не стал задавать лишних вопросов – сперва нужно было спасти жизнь. Потом плотно укутал Стася в одеяла, уложил на теплую печь. Лекарь велел перевязывать раны раз в день и не забывать наносить на них лечебную мазь. Но если с ранами все было более-менее ясно, то последствия долгого пребывания на морозе оказались куда серьезнее.

Стась лежал на низкой деревянной лавке, утонув под слоями одеял и шкур. Его поместили в небольшой комнате для прислуги, находившейся сразу за большой кухонной печью. Но, несмотря на это, раненый все равно дрожал от холода, словно до него все еще добирался колючий северный ветер. Прошло уже несколько дней с тех пор, как его нашли полуживым на трупе огромного волка. Он то засыпал, погружаясь в беспокойную дремоту, то просыпался, не понимая, где находится. Часто ему казалось, что он снова в снегу, среди бескрайней заснеженной пустоши, и дыхание застывает на губах белой коркой. Стась никак не мог согреться до конца. Его легкие болели при каждом вдохе, и казалось, что он навсегда останется пропитан морозом. Иногда к нему заходил Ян. Стась смотрел на него затуманенными глазами, будто сквозь ледяную линзу. Он слышал его голос, понимал вопросы, но долго не мог ответить: мысли и слова не могли пробиться через густой туман, клубившийся в воспаленном мозгу.

Пробыв неделю на грани жизни и смерти, Стась все-таки пошел на поправку. Руки у него еще дрожали, когда он пытался поднять кружку с горячим отваром. Служанка, которая ухаживала за ним все это время, помогала бедняге пить и есть. Временами в нем вспыхивали странные воспоминания: шум вьюги, хрипы измотанного тела, жгучий холод, пожирающий сознание. При каждой такой вспышке Стась вздрагивал и непроизвольно сжимался, отворачиваясь к стене. Он не мог сосредоточиться на чем-то одном: то ли мешала боль, то ли холодная пустота, оставшаяся внутри после долгих часов в снегу.

За окном дни менялись: солнце то вставало, то пряталось, но для Стася все казалось смазанным, лишенным четкости и смысла. Его мир теперь ограничивался теплой комнатой, горьковатым запахом лекарственных трав, тихими голосами спасителей и неутихающим холодом внутри, от которого не спасали никакие одеяла и шкуры.

#

Стась очнулся поздним вечером. Он не сразу понял, где находится. Вокруг пахло печеным хлебом, хвойным настоем и соломой. Возле лавки сидел молодой парень. Увидев, что раненый очнулся, он встал со стула и подошел к его ложу.

— Как ты?

Спросил по-русски и, тут же спохватившись, повторил вопрос по-польски. Стась промолчал, потом кивнул. Он не знал, кто этот человек, где он находится, поэтому решил не сообщать о себе лишней информации. Ответил по-польски:

— На меня напали разбойники. Потом волки. Я заблудился...

Он слышал, как хрипло и непривычно звучит его голос, словно эти слова произносил кто-то другой, а не он сам. Парень молча кивнул. Он видел, что человек измучен, и не стал расспрашивать дальше. Хотя странная сабля, лежащая сейчас в его оружейной, не давала Яну покоя. Но время поговорить об этом еще будет.

Дни шли, и Стась постепенно выздоравливал. Служанка регулярно носила ему еду. Чаще всего это была горячая похлебка из капусты и сушеных грибов или густая чорба из гороха и чечевицы. Иногда приносили дичь и, как лакомство, — печеные яблоки, кружку пива или медовой браги. Стась принимал все с искренней благодарностью, не уставая нахваливать девушку и ее кулинарные умения. Вера, так ее звали, краснела, смущалась и довольно улыбалась. Чем дольше они общались, тем отчетливее Стась замечал, что в душе девушки зреет любовь к своему подопечному. От простой симпатии и сочувствия она быстро прошла путь до настоящего глубокого чувства. Вида она старалась не подавать, но Стась прекрасно это читал. Возможно, при других обстоятельствах он бы не преминул этим воспользоваться. Но сейчас его больше интересовали иные, более серьезные материи и персоны. Курбский!

Не торопясь, словно между делом, Стась разговорил Веру. Через неделю он уже знал все местные интриги и события. Было ясно, что жизнь в Ковеле крутилась вокруг фигуры его властителя — князя Курбского. Что князь Чарторыйский не ладил с ним, Стась сам успел прочувствовать на своей шкуре. Остальная местная знать тоже сторонилась московского изгнанника. Беспокойства среди русинско-польской шляхты подогревали бесконечные слухи о московских посланцах, которые то ли приезжали к князю с востока, то ли, наоборот, были отправлены им в Московию. Не добавляли Курбскому симпатий и разговоры о его колдовстве. Открыто об этом не судачили, но по углам шепотом пересказывали байки. Вера тоже не пожелала распространяться на эту тему, но иногда молчание говорит лучше всяких слов. Поэтому Стась был совершенно уверен: оборотня в полях под Ковелем он встретил не просто так. Тот сторожил в корчме нежеланных для князя гостей.

По сути, единственное, чего Стась так и не выяснил, — находится ли Курбский сейчас в городе или вернулся в свои любимые Миляновичи. Зато он уже точно знал, что своим спасением обязан Яну, человеку, крепко связанному с опальным князем.

#

Однажды Ян пришел в сопровождении старого лекаря. Тот долго водил по телу Стася холодными, сухими пальцами и что-то бормотал себе под нос. Потом они ушли, и через неплотно закрытую дверь Стась видел, как они о чем-то долго говорили. Ян отдал лекарю несколько монет, тот расплылся в улыбке и довольный отправился восвояси. А Ян вернулся в комнату раненого.

— Ну что же… — Ян вошел и присел на низкую скамью напротив лавки, на которой лежал Стась. — Лекарь сказал, что ты почти здоров. Он очень удивился, что ты так быстро поправился.

Юноша замолчал. Было видно, что он не знает, как лучше начать разговор. Стась лежал, ожидая, когда тот все-таки продолжит.

— Меня зовут Ян Монтолт. Было не очень учтиво с моей стороны задавать этот вопрос, но кто ты и как тебя зовут?

Стась медленно повернул голову, стараясь выглядеть как можно спокойнее. Он все еще чувствовал слабость, но важнее было не выдать себя и объяснить свое появление.

— Меня зовут Станислав Козловский. Я шляхтич герба Ястжембец из Дятловичей, пан Ян. Пусть тебя не смущает мой акцент. Я… долго был в Москве. Не по своей воле. Попал в плен, — он сделал паузу, словно собираясь с мыслями. — Много лет я провел в неволе. После Ям-Запольского перемирия мой дядя, пан Ежи, выкупил меня. Он отправил людей с деньгами, и я вернулся домой.

— А как ты оказался здесь?

Ян старался говорить спокойно, но не мог сдержать эмоций. Рассказ раненого ставил его в тупик. Стась горько улыбнулся:

— Судьба сыграла со мной злую шутку. Дядя скончался, не успев меня обнять. Поскольку я был еще в Московии, наш род объявили вымороченным. Пока я разобрался, что к чему, князь Чарторыйский, узнав о смерти дяди, решил прибрать к рукам его владения, которые по праву должны были отойти мне. Вот я и направился сюда, на Волынь, чтобы разобраться в этом деле.

Ян нахмурился, слушая эти слова. Его взгляд стал жестче, но не враждебным, а скорее напряженным. Он давно знал о темных делах князя Чарторыйского.

— Значит, ты — законный наследник, а этот хищник из Чарторыйских пытается тебя лишить права? Как мне это знакомо!

Стась поморщился, будто вспоминая недавние события.

— Да, пан Ян. Я хотел поговорить с князем Александром, прежде чем подавать жалобу в королевский суд. Но по дороге на меня напали его люди. Я чудом вырвался. Если бы не ты, клянусь, остался бы лежать в снегу.

Стась умолк. Ян был явно тронут его словами и тоже молчал. Стась чувствовал удовлетворение: его легенда пришлась спасителю по вкусу. Хотя и гордиться тут было нечем — обмануть юношу большого труда не составило.

— Ну что ты…

Ян закашлялся. Потом, наконец, оправился от смущения и продолжил:

— Ты жив, а это главное. Чарторыйский не тот, кто разбрасывается своими врагами: обычно он доводит дело до конца. Раз он хотел убрать тебя — значит, ты ему опасен. Но я поговорю о твоем деле с… — юноша сделал паузу, — с князем Андреем. Может, он что посоветует.

Стась улыбнулся — на этот раз совершенно искренне. Так быстро добраться до врага он и не мечтал.

— Ты отдыхай. Я, пожалуй, пойду.

Ян встал и быстро направился к выходу.

— Спасибо! — Стась приподнялся на локте. — Я обязан тебе жизнью, пан Ян.

Тот смущенно улыбнулся и вышел, осторожно затворив за собой дверь. «И моя жена, и дети тоже должны тебя благодарить!» — подумал Стась, опуская голову на подушку. Одно только беспокоило его. Он прекрасно понимал, что если доберется до Курбского и приведет в исполнение вынесенный тому приговор, спасшему его юноше тоже не поздоровится. Сподвижники князя наверняка дознаются, где все это время скрывался убийца их господина. Лишь одно успокаивало Стася: до именитого изменника еще нужно было суметь добраться!

#

Стась чувствовал себя уже почти здоровым. Если бы не слабость, он давно бы поднялся на ноги. Но пока его «походы» ограничивались комнатой и «большим» путешествием на кухню или в гостиную. Именно там Стась увидел шахматную доску с затейливо вырезанными фигурами. Доска была большая — двенадцать клеток по горизонтали и восемь по вертикали. Фигур тоже оказалось на четыре больше, чем в простых шахматах. Настоящие курьерские! Стась играл в них с самого детства. Его мать, пани Тереза, была очень умелым игроком; когда она была совсем юной, то даже позировала за игрой одному известному голландскому художнику. Для Стася шахматы значили больше, чем просто игра. Он видел в них отражение собственной жизни. Курьер был его любимой фигурой: только он мог ходить через всю доску без ограничения, наносить удар издалека, менять направление атаки и уходить на другой фланг «в тень» — до нового удара. Совсем как Стась: он тоже появлялся из ниоткуда, сметал с доски жизни неудачно подставившуюся жертву и снова исчезал, словно его и не было вовсе. Курьер смерти.

При следующем визите Яна, в перерывах разговора о Московии (которой юноша жадно интересовался), Стась предложил ему сыграть партию. Ян с явной неохотой согласился. Стась быстро расставил фигуры первого ряда, заняв одиннадцать клеток из двенадцати: ладья, конь, слон, курьер, епископ, король, ферзь, снова курьер — и так далее. На второй линии разместились пешки, а прямо перед королем, вместо пешки, встал шут. Ян начал белыми: он выдвинул пешки двух своих ладей и королевскую пешку на четвертое поле, а ферзя — на третье, сделав таким образом сразу четыре хода. Стась, игравший за черных, по правилам тоже сделал четыре хода подряд. И тут уже началась настоящая игра.

Пройдя десяток ходов, Стась понял, почему Ян не хотел играть: игрок он был никудышный. Стасю даже не пришлось прибегать к своему Предвидению, чтобы раз за разом выгодно разменивать фигуры соперника и неуклонно завоевывать пространство для маневра. Очень скоро черные достигли очевидного перевеса. Их курьеры, ходящие по диагоналям наподобие дальнобойных слонов, заняли выгодные позиции, контролируя центральные поля и подходы к белому королю. Черные слоны и кони подошли совсем близко, а ферзь занял линию, с которой нацелился на слабые места в обороне белых. Видя досаду и раздражение Яна, Стась предложил прерваться и закончить партию позже. Тот с радостью согласился и с явным облегчением покинул комнату раненого.

Когда Ян ушел, Стась еще раз оценил позицию на доске. Шансов у белых не оставалось никаких: при умелой игре черные методично и последовательно вынуждали белых на невыгодные размены. Белый король еще не был в ловушке — после шаха он мог отступить на любое из белых полей, примыкающих к его собственному коню. Но погоня продолжалась бы еще несколько ходов, прежде чем превосходящие силы черных окончательно загоняли белого короля в угол и ставили мат. В конечном итоге черные выходили на диагональ, через которую курьер, поддерживаемый ферзем и прикрытый другими фигурами, наносил решающий удар: шах и мат! Стась взял в руку курьера и легонько стукнул им белого короля. Затем поставил фигуру на место и удовлетворенно откинулся на подушки, закрыв глаза. Он хотел было убрать фигуры, но заснул прежде, чем успел это сделать.

#

Проснулся Стась от легкого постукивания фигуры о доску. С трудом открыл глаза. Доска с расставленными фигурами так и стояла у его ложа. При ней, на принесенном из гостиной стула, сидел немолодой мужчина, одетый по-польски — богато, даже с роскошью. Аккуратно подстриженная седая борода, мохнатые ресницы, мешки под уставшими, выцветшими глазами. В руках он держал черную ладью, которой и постукивал по доске.

— Пан Станислав не против продолжить игру?

Стась, не до конца оправившись от удивления, кивнул головой.

— Хорошо.

Незнакомец убрал черную ладью с доски и поставил на ее место белого курьера. Стась выругался про себя. В отличие от пассивно обороняющегося Яна, незнакомец резко обострил игру. Он уже понял, что вместо легкого выигрыша его ждет тяжелая, изнуряющая партия. И все же преимущество в фигурах и расположении у Стася было велико. Курьеры, муж, дурак занимали атакующие позиции. Пешки проредили линию фронта, освобождая путь дальнобойным фигурам. А еще у него было Предвидение. Обдумывая ответный ход, Стась решил воспользоваться своим Даром — и тут же замер с пешкой в руке.

Он прекрасно знал, что может видеть на несколько шагов вперед: предугадывать ходы противника и выстраивать безупречную, практически беспроигрышную стратегию. Но сейчас, стоило ему сосредоточиться, все пошло наперекосяк. Вместо одной-двух возможных линий развития событий перед глазами Стася возник десяток размытых сценариев. Фигуры на доске, будто живая ртуть, растекались по клеткам в разных вариантах: в одном случае черный курьер проскальзывал на дальнюю диагональ, в другом — черный конь уже блокировал белую пешку, в третьем — ферзь противника вставал в самом центре, превращая позицию в хаос.

Стась двинул пешку и понял, что это лишь начало. Каждую ветвь перебивали десятки ответных ходов, и все они разом занимали его внутреннее зрение. Образ доски начал не то чтобы двоиться — он множился, дробился на ряды призрачных полей, мерцающих в глубинах сознания. Стась моргнул, стараясь удержать фокус хотя бы на одном четком сценарии, но не смог. Он ощутил нарастающий шум в голове, будто множество голосов зашептали разом, предлагая разные решения, изменения, угрозы. Вдруг он осознал, что видит не просто потенциальные ходы — он «слышит» их логику, скрытый замысел. Эта лавина вероятностей обрушивалась на него без передышки. Но если он «слышит» их, значит, кто-то произносит их. Стась поднял глаза на противника. Выражение того оставалось спокойным и уверенным, лишь уголки губ были приподняты в едва заметной улыбке под ровно подстриженными усами.

Руки у Стася дрогнули. Он умел применять свой дар в бою, где выбор примитивнее: ударить влево или вправо, сделать выпад или увернуться, шагнуть вперед или назад. Но в шахматах возможны бесчисленные решения! Каждый ход опутан десятками нитей, уходящих вглубь будущего. Сосредоточившись, он попытался отсечь лишнее, но тут увидел нечто настораживающее. В одном из грядущих вариантов противник, сидящий напротив, поднял бровь и совершил очень странный ход. Стась «посмотрел» еще дальше вперед, стараясь удержаться на этом сценарии и отбрасывая остальные, но не смог. Новый поток призрачных продолжений вновь хлынул в сознание, а ходы противника выглядели невероятно точными, словно он уже знал итог каждого размена и жертвы. Словно этот человек видел будущее, где Стась неизбежно проигрывал.

Стась сглотнул вязкую слюну. Собрав волю, он попробовал сосредоточиться на другом ответвлении. Не все потеряно! Он сделал удачный ход и… снова тот же выверенный ответ оппонента, предвосхищающий его действия. Внутри у Стася похолодело. Дар не приносил пользы: слишком много вариантов, слишком много параллельных вселенных партии, сливающихся в сплошной туман. А противник не просто владел таким же талантом — он делал это лучше. Он не только видел ближайшие ходы, но и умел задавать их направление, уводя Стася в лабиринт ложных надежд. Сражайся они оружием, Стась несколько раз уже бы пал.

Отчаяние и страх начали подступать. Если сидевший напротив может видеть будущее даже дальше, чем Стась, то все пути ведут в ловушку. Сколько бы он ни пытался распутать нити, оппонент оставался на шаг впереди. Из многоголосого хаоса вариантов выплыл один отчетливый образ: черный король, безнадежно зажатый в углу. Шах и мат!

Стась поднял взгляд. За доской сидел его противник — спокойный, собранный, будто и не напрягающийся. Все фигуры по-прежнему стояли так, как их оставил Ян. В глазах старика промелькнула едва заметная усмешка. Он видел будущее, и теперь Стась это знал. Но этот человек тоже понимал, что Стась способен на то же самое!

#

Стась не успел опомниться, как дверь распахнулась и в комнату вошел Ян. Он быстро окинул взглядом помещение, заметил шахматы на столе и улыбнулся.

— А вы еще не начали! Это я сказал отцу, что ты хорошо играешь в шахи… — и тут же спохватился, перейдя на русский: — в шахматы.

— Отец? — Стась не смог скрыть удивления.

— Да, приемный…

Но Ян не успел договорить: старик заговорил глухим, хриплым голосом:

— Андрей Михайлович Курбский, Ярославский и Ковельский…

Стась попытался встать перед князем, но ноги плохо слушались его.

— Пусть пан Станислав отдыхает, ему сейчас не до шахмат, — Курбский поднялся и похлопал его по плечу. — Продолжим после.

Когда Курбский положил руку на плечо Стася, того будто молнией пронзило. Он ощутил всем своим существом присутствие скорой смерти. Князь тут же выпрямился и одним взмахом руки смахнул все фигуры с шахматного стола. С грохотом они рассыпались по полу, и только один белый король остался стоять на месте. Стась смотрел, как черный курьер катится по полу и замирает у самой ноги старшего Курбского. Ян ошарашенно наблюдал за этим. Князь Андрей подошел к нему, подхватил за локоть, потом потянул за собой и быстро вывел из комнаты окончательно растерявшегося юношу.

Дверь с грохотом закрылась, и в замочной скважине повернулся ключ. Впервые с момента, когда он оказался в доме Яна, Стася теперь заперли в его собственной комнате!

Курьер смерти: Эндшпиль

Когда Ян и Курбский ушли, Стась даже не пытался уснуть. Предчувствие разоблачения было настолько ярким, что он не сомневался в нем ни на мгновение. Хотя вполне возможно, князь мог и не догадываться, по чью душу послан сюда Стась — мало ли наемных убийц ходит по земле. Одно успокаивало его: знакомство с Курбским оказалось столь неожиданным, что у него в голове не промелькнуло даже мысли об убийстве князя. Но проверять, понимает ли Курбский что-то или нет, Стась не хотел, учитывая, что ответ пришлось бы испытать на собственной шкуре. Он точно знал: когда рассветет, все может обернуться так, что пути назад уже не будет.

Стась достал украденный им из кухни узкий, словно стилет, ножик. Распахнул окно и быстро открыл простенький замок на ставнях. Снаружи царил мрак. Ночная тьма выглядела глубокой и вязкой, словно все укрыто черным траурным бархатом. «Да нет, рановато меня хоронить», — подумал он, выглядывая наружу. Дав глазам привыкнуть к темноте, он осторожно осмотрелся. Прямо под окном, саженях в десяти, поблескивала брусчатка мостовой. Слева виднелась глухая стена, а справа — несколько больших окон, к которым вел узкий карниз. Удовлетворенный увиденным, Стась прикрыл ставни и вернулся в комнату. Быстро стянул простыню с постели, добавил к ней одеяло, разрезал их на полосы и крепко связал между собой. Получилась длинная, но достаточно прочная веревка. Закрепив один ее конец на ножке кровати, Стась осторожно спустил другой вниз, чтобы не поднять шума и не привлечь лишнего внимания. Готово! Он собирался уже вылезать в окно, когда под босую ногу что-то попало. Пошарил по полу и поднял фигурку черного курьера. Оглянувшись, он заметил чуть заметно белеющую в темноте фигуру белого короля, все еще стоявшую на доске. Быстро вернулся, аккуратно положил короля и поставил на его место черного курьера. Усмехнувшись, он без промедления прыгнул к окну.

Стась прошмыгнул наружу. Холодный ночной воздух обжег ноздри. Весна еще не вступила в полные права, и ночи оставались морозными. Беглец ухватился за веревку, но, вместо того чтобы спускаться, встал на карниз и направился к дальним окнам. Некоторое время веревка помогала удерживать равновесие, затем он ее отпустил. Постоял, успокаивая дыхание: ноги мерзли от холодного кирпича, но Стась не обращал на это внимания. Размял пальцы и сделал первый осторожный шаг по карнизу. Двигался медленно, цепляясь пальцами за малейшие выступы, вжимаясь в стену всем телом. Остановился на узком уступе у первого окна, передохнул и двинулся к следующему. На месте! Ставни оказались открыты. Стась осторожно обогнул створку, прислоненную к стене, осмотрелся. Ножом чуть приподнял раму и надавил. Створка не поддавалась сразу; пот выступил у него на лбу. Нажал сильнее — и окно с приглушенным стуком отворилось. Если бы в этот момент кто-то был в гостиной, Стася бы застали. Но помещение было пустым. Он проворно пролез внутрь, аккуратно закрыл окно и юркнул за тяжелую пыльную портьеру, затаившись.

Внутри стояли тишина и темень. Осторожно выйдя из-за портьеры, Стась снова осмотрелся. Крадучись прошел по скрипучим доскам, стараясь не задеть в темноте ни столов, ни стульев, вышел к лестнице и немного постоял, вслушиваясь в тишину. Шлепая босыми ногами, он спустился ниже и быстро пробрался в кладовку. Дверь не была заперта, но открывалась со зловещим, пронзительным скрипом. «Пся кревь!» — выругался Стась про себя и застыл. Тишина. На ощупь он нащупал справа полку — там были постельное белье, скатерти, полотенца… вот он, мешок с его вещами. Значит, служанка не обманула. Внутри мешка лежали одежда и походная сумка. Стась на ощупь достал из нее огниво и огарок свечи, зажег свечу и тут же укрыл нижнюю часть двери скатертью, чтобы свет не пробивался в коридор. В темноватом свете быстро оделся: следы от зубов оборотня на одежде были аккуратно зашиты. Спохватившись, Стась нервно проверил пуговицы на жупане. Все от груди до ворота оказались новыми, кроме одной, самой верхней. «Слава Богу, на месте!» — подумал он, уже не надеявшись на удачу. На всякий случай раскрутил ее, убедившись, что содержимое цело.

Осмотрев кладовку в поисках оружия и подняв повыше свечу, Стась заметил в дальнем углу сверток с торчащей рукоятью. Развернув ткань, он увидел простую, без излишеств, рукоять сабли, но ее клинок оказался необычным — с дамаскированными узорами, с образом Богоматери и латинской надписью «Maters del Patrona Polonia surthum priesideum confugio». (Ян знал, что такие сабли называли «Мадонна»: Матерь Божья, покровительница Польши, спаси и сохрани.) На вид сабля напоминала его собственную, но была лишь качественной копией настоящей венгерской «Мадонны». Стась перевернул лезвие и тихо присвистнул: под обухом кириллицей выбита надпись: «И сим победим врагов наших!». Ну что ж, думал он, «тогда точно за дело!»

Потушив свечу, Стась надел сапоги, взял оружие и вышел из кладовки, притворив дверь. Поднялся обратно в гостиную. За окном уже светало, и видеть стало легче. Уверенно он подошел к массивному буфету, привезенному, судя по всему, из Венеции, и среди бутылок нашел большой хрустальный штоф. Открыл притертую пробку, принюхался. Мальвазия! «Вино богов и сильных мира сего», — вспомнил он, как Вера говорила, что только Курбский пьет этот напиток. Стась сделал долгий жадный глоток прямо из горла: сладковатое, плотное вино теплой волной разлилось по гортани. Он раскрутил пуговицу и уже собирался высыпать ее содержимое в бутылку, но замер в нерешительности. Значит, вот такая благодарность за спасение! Во рту сразу пересохло, будто он несколько дней не пил воды. Приказ, семья, оставшаяся в Москве, его собственная спасенная жизнь, Ян, с любопытством слушавший его рассказы… Все это вихрем пронеслось в голове. Времени было мало, но Стась решился заглянуть в свое будущее. Он закрыл глаза и не открывал их, пока не услышал снаружи ржание коней, звон сбруи и лязг оружия. Осторожно поставил бутылку на место, а потом сдернул с петли и швырнул в дальний угол пустую пуговицу. Вздохнул полной грудью. Он сделал то, что решил: «Будь что будет!»

Крики снизу усиливались, хлопнула входная дверь, и кто-то вошел в дом. Судя по голосам, Ян вернулся не один; тяжелые шаги прогрохотали по лестнице, заскрипели половицы коридора. Стась слышал звон ключей, а затем лязг открываемого дверного замка:

— Сбежал! Сбежа-а-ал!

Стась улыбнулся: теперь их крики звучали выше, где-то над ним, а внизу раздавалась суматошная беготня. Ян и его люди уже выбежали из дома. Беглец облегченно выдохнул, услышав громкие команды, а потом грохот копыт по каменной мостовой. «Нашли веревку! — подумал Стась. — Конечно, я мог и так спрыгнуть из окна. Но теперь пусть думают, что выбрал именно этот путь. Ложный путь!» Он не удержался от улыбки, но тут же прикусил губу: «Хватит радоваться, мне тоже пора».

Не теряя осторожности, Стась покинул гостиную, спустился черной лестницей в кухню. Там было тихо, только тлеющий уголек в печи отбрасывал на пол слабый свет. И главное — никого. Служанки спали во флигеле в дальнем углу двора, возле хлева. Стась почти бесшумно прошел через кухню и вышел во двор через черный ход. На ощупь двинулся вдоль стены к запасной двери, дождался, когда по улице пронесется всадник — звон копыт заглушил звук удара камня о замок. Подождав, пока всадник скроется, Стась нырнул через узкую деревянную дверь и оказался в темном переулке.

Под звуки колокола он зашагал по узким городским улочкам. Никогда прежде Стась не был в Ковеле, но у него была хорошая память. Как-то он услышал, как Вера объясняла приехавшей из села тетке дорогу до своего дома. Та оказалась необыкновенно непонятливой, так что Вере пришлось несколько раз повторять подробный маршрут. На пятой попытке родственница наконец запомнила все повороты, и вот теперь Стась твердо и уверенно шел по тому же пути: с Долгой улицы, где стоял дом Яна, к «дому с тремя баранами», потом в Хлебный переулок, у часовенки — на Луцкую, ближе к берегу Турьи. Добравшись до большого ветвистого каштана, Стась свернул за угол, миновал крыльцо закрытой лавки жестянщика и вышел к неприметной двери, под которой светилась тонкая полоска. На месте.

Он остановился, приводя дыхание в порядок и оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, нет ли слежки. Взял в руку дверной молоток и чуть помедлил, собираясь с духом. В глаза бросилась вырезанная на притолоке надпись: «Двери, двери! Будьте вы заперты злому духу и вору!» Это наивное заклинание странным образом успокоило Стася. Он улыбнулся и решительно постучал несколько раз. Сперва никто не открыл. Сердце Стася билось чаще. Он не слышал шагов, но ощущал, что Вера уже стоит у двери, растерянная и не ждущая гостей. Ее тревогу он чувствовал отчетливо.

— Это я, Станислав.

За тяжелой, окованной дверью девичье сердце вспыхнуло от радости, но затем вмиг накрылось волной страха. У Стася моментально пересохло во рту: это как раз тот сложный момент, когда, благодаря Предвидению, он видел, что события могут пойти по двум совершенно разным сценариям — и лишь потому, что Вера сама не знала, как ей поступить. И Стасю стало не по себе, причем хуже, чем в партии с Курбским. Ведь сейчас на кону была его жизнь, висящая на тончайшем, невидимом волоске.

Наконец Стась ощутил, что Вера приняла решение. Едва он с облегчением выдохнул, как замок, словно нехотя, тяжело щелкнул. Дверь приоткрылась, и служанка, ухаживавшая за ним, когда он был на грани жизни и смерти, взглянула на него глазами, полными возбужденного волнения. Неверя своим глазам, она резко распахнула дверь чуть пошире. Ни слова не говоря, они бросились друг к другу, и их губы слились в страстном, пылком поцелуе, смешавшем в себе страх, волнение и признательность. Девушка на миг приникла к нему, потом обернулась, проверяя, нет ли рядом чужих, и, спохватившись, впустила Стася внутрь, тихо прикрыв дверь и задвинув засов. Внутри они снова стали целоваться, а снаружи, на улицах Ковеля, бушовали встревоженные голоса горожан, обеспокоенных тревожным колокольным звоном. Люди Курбского суетились, обшаривая заброшенные дворы и постройки, а конные отряды вылетали изо всех трех городских ворот, надеясь настичь беглеца, если он сумел ускользнуть так далеко.

#

С момента побега Стася прошла неделя. Утро выдалось теплым. После ночного морозца солнце пригрело почву, и все заволокло туманной дымкой. Стась и Вера хотели выехать из Ковеля еще до рассвета, но отъезд затянулся. Она поначалу охотно согласилась уехать со Стасем, но потом тянула с отъездом до последнего. И только когда в телегу уложили ее последние вещи, Вера сама села за возже и уверенно направила коней к городским воротам.

Они не успели отъехать далеко от города, как впереди, из глубины тумана, раздалось пение:

— В покоищи Твоем, Господи, идеже вси святии Твои упокоеваются, упокой и души раб Твоих, яко Един еси Человеколюбец…

Стась, ехавший рядом с телегой, придержал коня, махнул Вере рукой. Та съехала на обочину. Из тумана, в сторону города, выступала похоронная процессия: впереди несли большой православный крест, за ним шел катафалк, запряженный четверкой черных коней.

— Ты еси Бог, сошедый во ад и узы окованных разрешивый, Сам и души раб Твоих упокой. И ныне и присно и во веки веков. Аминь.

За катафалком, с непокрытыми головами, шли около трех десятков близких людей. Дальше, верхом, ехал брат Яна — Андрей, еще один приемный сын Курбского (от брака с Марией Козинской). Замыкала траурную процессию карета, в которой находилась последняя жена усопшего, Александра Селашко, с малолетними детьми. Стась спешился, снял шапку и опустил голову. Вера говорила ему накануне, что Ян должен ждать тело отца недалеко от Ковеля, в монастыре Святой Троицы, где все уже готово для погребения. Но рисковать Стась не стал — он прикрыл лицо шеею коня.

— Едина Чистая и Непорочная Дево, Бога без семене рождшая, моли спастися душам их…

— Помилуй нас, Боже…

Вера произнесла слова молитвы вместе с теми, кто сопровождал гроб князя. Она сидела, отвернувшись, и плакала. Пусть приемного отца Яна она видела нечасто, все равно его внезапная смерть потрясла ее. Накануне он приезжал к сыну, и они долго сидели в гостиной. Князь Андрей пребывал тогда в отличном расположении духа: на прошедшем в Люблине сейме король не удовлетворил жалобы волынских магнатов, которые хотели конфисковать имения Курбского. Но Сигизмунд Август встал на сторону князя! Старый князь был весел, велел подать свою любимую Мальвазию, которую никто, кроме него, не пил. Этот напиток доставляли ему из Крита: основной его запас хранился в Миляновичах, но одна бутылка обязательно лежала в буфете у сына в гостиной. В тот вечер князь Андрей много выпил и в радостном настроении уехал домой.

Вера не могла предположить, что через три дня он скоропостижно скончается. Зато Стась мог. Глядя на проезжавший перед ним гроб, обтянутый черным бархатом, он не испытывал ни горечи, ни сожаления, ни радости. Ему просто повезло — и дважды. Знай он, при первой встрече с Курбским, что в пуговице еще оставался яд, в последний путь проводили бы самого Стася, а не князя. Тогда никаких похорон не было бы вовсе: его бы замучили до смерти и бросили труп в канаву у дороги. Тут никакое Предвидение не требовалось, чтобы угадать судьбу пойманного с поличным наемного убийцы. Второй раз фортуна улыбнулась ему в гостиной дома Яна, когда он стоял с закрытыми глазами, держав в руках вино и яд. Погрузившись в себя, Стась вдруг вспомнил, что поразило его после той, сыгранной лишь в сознании партии с Курбским. И то, что так вывело князя из себя. На нем самом, на князе, лежала печать скорой смерти — от которой не существовало спасения. Не требовалось подталкивать его никаким ядом. Смертельная болезнь давно подтачивала силы Андрея Курбского, и оставалось только дождаться, пока она возьмет свое. Стась это увидел, но понял лишь тогда, когда обратил свое Предвидение на себя самого. И на счастье Стася, Дар его не подвел.

Пронося гроб мимо, носильщики шли с сосредоточенными, опущенными лицами. Стась быстро перекрестился: к умершему он не питал ни вражды, ни ненависти. По сути, он тоже был перебежчиком — хоть и не таким. Его вынудили перейти на сторону московитов, а князь Андрей переметнулся к польскому королю сам. Но судить его Стась не брался. Он не судья, а палач, который лишь подтвердил исполнение приговора, вынесенного когда-то самой жизнью.

— Во блаженном успении вечный покой подаждь, Господи, усопшему рабу Твоему Андрею и сотвори ему вечную память…

Стась вздохнул и обернулся к заплаканному лицу Веры. Затем трижды перекрестился и вернулся в седло. Уже верхом он усмехнулся иронии. Палач, по-христиански проводивший свою «жертву» в последний путь… Дело сделано. Яд ему больше не нужен. Он высыпал его сквозь щель в полу, там же, в гостиной. Теперь он свободен. Весть о смерти Курбского дойдет и до Москвы, и до Варшавы, и до Вильно. Вильно интересовало Стася больше всего: там, у купца Севастьяна Моховича, живущего в доме под Белым Орлом, ждала его малая награда. Основную часть он должен был получить в Москве, но туда уже решил не возвращаться. Сыновья повзрослели, дом в достатке, а заработанных Стасем денег жене хватит на две жизни. А его, Станислава Лещинского, шляхтича герба Велена, больше не будет. Не повторит он ошибки Курбского, оставившего первую жену и сына на расправу Грозному, не станет изменником. Он просто исчезнет из этого мира: поедет из Вильно на восток и пропадет без вести в дороге, а потом, где-нибудь под Краковом, объявится никому не известный шляхтич с молодой женой и деньгами. Герб — хоть Абданг, хоть Слеповрон… Прикупит небольшое имение и заживет тихой, размеренной жизнью: с охотой, воскресными службами, участием в сеймиках и сеймах, местечковыми забавами вроде попоек и стычек с соседями.

Сначала Стась улыбался этим мыслям, а потом озадаченно вздохнул. Возможно, такая жизнь быстро наскучит и станет рутиной, как Миляновичи для Курбского. Хотя едва ли Москва пошлет за ним убийцу: с Государем Всея Белой и Малой он ни дружбы не водил, ни переписки не вел, и злейшим врагом тому не был…

Все же Стасю стало немного не по себе. Он проводил взглядом хвост уходящей процессии, тихо тронул пятками коня и махнул Вере рукой. Та кивнула, повела вожжи, и телега со скрипом выехала на тракт. Сквозь редеющий туман проглянуло солнце. Стась улыбнулся: добрый знак! Он поднял нагайку и резко, со всей силы, ударил коня. Тот от неожиданности чуть не встал на дыбы, но, повинуясь воле наездника, рванулся вперед, и комья сырой весенней земли дождем полетели из-под копыт. Стась скакал, не оглядываясь. Холодный встречный ветер обжигал лицо, но горячая кровь бежала по венам еще стремительнее. Он улыбался, понимая, что до Вильно далеко, а истинного решения он так и не принял: пока он просто наслаждался этой скачкой. Тем более, русская поговорка «Будь что будет» по-польски звучит примерно так же.

# # # # #

Domus Faustiana — Дом Фауста: Disputatio — Спор

Небольшая корчма, принадлежащая жиду Захеру, была почти пуста. Час был уже поздний. Посетителей было мало, свечи тускло чадили, отбрасывая на стены неровные тени. Заведение было расположено недалеко от здания Ягеллонского университета, который, хотя и носил имя короля Ягелло, вообще-то был основан Казимиром III Великим. Кормили здесь сносно и недорого. Поэтому студенты университета составляли львиную долю завсегдатаев. За дубовым столом сидело двое. Василь, студент Facultas Theologiae, лет двадцати, стройный и светловолосый. И восемнадцатилетний Казимир, недавно перешедший на квадривиум, на Facultas Artium. Высокий и худой, как жердь, черноволосый, с зачесанными назад волосами и аккуратной бородкой. На столе перед уже изрядно нетрезвыми молодыми людьми лежали недоеденные куски черного хлеба, обглоданные кости курицы и почти пустой кувшин с пивом. Пятый по счету. За этот вечер. Василь исподлобья глянул на Казимира и усмехнулся:

— Ты что, правда веришь в эти сказки? Призраки белых дам, мары, упокоенные младенцы… Дух Фауста…

Он явно издевался над собеседником, но тот этого, казалось, не замечал.

— А если не сказки? Ты же теолог. Ты должен во все это верить! — Казимир оперся на стол, подался вперед, обдавая товарища запахом лука и алкоголя. Его глаза блестели от возбуждения. — Я читал о нем. Франц, смотритель класса, сегодня сказал, что тот самый дом еще стоит. Там даже могут быть рукописи, которые Фауст оставил…

Казимир понизил голос и перешел на пьяный шепот. Василь хмыкнул, откинувшись на спинку стула.

— Я теолог… Я, брат, ученый, понимаешь! У-че-ный! Есть научные факты, доказательства… Именно поэтому я в это и не верю!

Казимир встрепенулся:

— Ха, ну вот и докажи тогда!

— А легко! Спорим, я сейчас пойду в этот дом? Только на спор!

Казимир замер, не сразу поняв, что сказал его товарищ.

— Один тымф, и я прямо сейчас пойду туда!

Василь победно ухмыльнулся. Его тон стал чуть ли не издевательским. Казимир, наконец, пришел в себя.

— Да ладно, Василь. Зачем тебе это? — он так до конца и не понял, шутит ли товарищ или говорит всерьез.

— Дружище, ты просто не хочешь платить за науку! Просто я уверен, что там ничего нет. Кроме старого хлама и крыс. Или боишься, что сам Фауст явится за моей душой, и ты будешь страдать, что сгубил доброго христианина?

Казимир почувствовал, как жар заливает лицо. Споры с Василем он терпеть не мог. Тот всегда стремился превзойти его, бросить вызов, даже в мелочах. Он ответил просто:

— Хорошо. Иди.

Казимир порылся в карманах и достал монету с надписью: «Желание спасения отчизны выше цены металла». Положил ее на стол перед Василем.

— Вот. На науку. Иди, и она твоя.

Василь поднял брови, делая вид, что впечатлен:

— О-о-о! Какая неслыханная щедрость за научный эксперимент! Ну что, идем? А может… — Василь перегнулся через стол. — Может, зайдем вместе? И деньги пополам? А?

Казимир захлопал глазами, потом, наконец, понял, что предложил ему Василь, и отрицательно замотал головой.

— Не-е-е… Давай ты сам. Сам предложил, сам и иди! Или передумал?

Казимир широко улыбнулся и победно откинулся на спинку стула, крутя в пальцах монету с профилем короля Яна II Казимира Вазы.

— Хорошо! Значит, спор. Мы идем к дому, а захожу внутрь я, а трусишка будет ждать меня на пороге. Думаю, минут за пятнадцать я дом обойду, потом выпью кувшинчик пива, который ты мне сейчас купишь, и… И все. Надеюсь, ты не убежишь с моим гонораром, пока я там буду.

Казимир прищурился:

— Значит, спор. Ты проведешь там полчаса. Если ты не сбежишь раньше, монета твоя. Но если не выдержишь, весь месяц будешь угощать меня пивом.

Василь сжал кулаки. Спор хоть и был пьяный, но теперь это стало уже делом чести. И отказаться означало бы опозориться перед всеми. Казимир хоть и не был сплетником, но упустить такой случай — выставить Василя пустобрехом — он бы вряд ли упустил. Разговоры о доме Фауста кружились в школярской среде, и ничего хорошего о том доме никто не говорил. Но все это было настолько сказочно и нереально, что Василь в это не верил. Что хорошо для пьесы «Трагическая история доктора Фауста», обычно маловероятно в реальной жизни. Поэтому Василь кивнул головой.

Стараясь всем своим видом демонстрировать несокрушимую уверенность, он встал, вытер руку о штаны и протянул правую руку Казимиру.

— Спор принят. Сейчас идем в дом Фауста. Кстати, за стол платишь ты.

— По рукам. Как скажешь, — Казимир наклонился ближе, с ухмылкой глядя в глаза Василю, и произнес трагическим голосом: — И не забудь, если вдруг увидишь там Фауста, поздоровайся от меня. Ему, наверное, скучно в компании своих демонов.

Оттолкнув стул, Василь разорвал рукопожатие и отвернулся. Он не дал Казимиру увидеть своей растерянности. Глупая страшилка друга неожиданно внесла сомнения в его душу. Но спор был заключен, а пути назад уже не было.

#

Узкие улочки Казимежа, старого еврейского квартала Кракова, погрузились в глубокую тьму, нарушаемую лишь редкими огоньками фонарей. Каменные мостовые были мокрыми от прошедшего дождя, воздух наполнял запах сырости и дымки от печных труб. Василь и Казимир шагали по извилистым переулкам. Их шаги гулко отдавались в тишине. Василь редко бывал в этой части города и с интересом смотрел на добротные еврейские дома.

Казимир шел чуть впереди, иногда оглядываясь на друга. В его глазах читалась легкая насмешка. Хотя, чем ближе они подходили к цели, тем больше было в его взгляде беспокойства. Он все больше замедлял шаг. На улице Святого Якуба он остановился.

— Василь, — сказал он, взмахнул фонарем, и его тусклый свет выхватил из тьмы не только кусок мокрой мостовой, а и потрескавшуюся стену дома, — давай сделаем вид, что ты уже ходил. А деньги поделим и пропьем.

Василь слушал молча. В темноте Казимир не видел, как он крепко сжал свои кулаки.

— Ты же знаешь, Казимир, — пробормотал он, глядя в землю, — я не могу так сделать. Нарушить чистоту эксперимента.

Василь попробовал улыбнуться. Но вместо улыбки вышла какая-то гримаса. Казимир вздохнул, качая головой.

— Ну, сам подумай. Дом давно брошен. Кто знает, что там внутри? Я сейчас серьезно. Не про духов и не про крыс. Может, висельники или душегубы там прячутся… Хватит, Василь. Пойдем.

— Трусишь? — огрызнулся Василь, поднимая на друга взгляд.

В его голосе звучала злость. Ею он попытался прикрыть свой собственный страх. Откуда он прокрался в его душу, Василь не знал. Но он точно был. Липкий и противный. Когда ладони начинают потеть, а на лбу появляется испарина. И одна часть души Василя больше всего хотела принять предложение Казимира, но другая желала не только не показать этот внезапно налетевший страх, но и преодолеть его. Доказать что-то важное, прежде всего самому себе.

Казимир поднес фонарь поближе к Василю, так что тот заслонил глаза от света.

— Я все понял, — в голосе Казимира чувствовалась неприкрытая тревога. — Идем. Тут недалеко.

Они молча дошли до конца улицы и остановились напротив большого двухэтажного дома. Дом Фауста был высоким и ветхим. Окна верхнего этажа зияли темными провалами пустых проемов. Похожий на остов, дом поднимался над другими постройками, словно мрачный маяк. Крыша провалилась в нескольких местах, нижние окна были заколочены грубыми досками, а стены покрылись сетью трещин. Лунный свет пробивался сквозь порывы туч, обрисовывая контуры дома серебряным ореолом.

— Ну вот и пришли, — тихо сказал Казимир, указывая фонарем на строение. — Он как будто глядит на нас. Словно ждет тебя, Василь.

Тон Казимира настолько удивил Василя, что он подошел к нему почти вплотную. Он не мог понять, не нагоняет ли его товарищ на него жути или действительно дом произвел на него такое впечатление.

— Перестань, — отозвался Василь, бросая на друга короткий взгляд.

Волнение поднималось в нем, но он отчаянно его гасил. Казимир, заметив дрожь в его руках, положил руку ему на плечо.

— Слушай, давай пойдем домой. Мне не жалко проиграть спор. Я вижу, ты готов идти. Ну и все. Хватит. Пойдем купим пива, сядем в трактире… Черт с ним, с этим Фаустом…

Казимир нервно хохотнул и облизал пересохшие от волнения губы. Но Василь уже подошел к двери. Она была крепко заколочена старыми, почерневшими от времени досками. Он оглянулся через плечо:

— Нет, дружище. Зайду, передам от тебя привет доктору.

Пальцы Василя нащупали щель между досками, и он с усилием отодвинул одну из них. Доска заскрипела, словно протестуя, но поддалась. Потом еще одна — Василь вытащил ее и бросил на землю. Теперь осталась узкая дыра, в которую можно было пролезть. Василь двинулся было в открывшийся проход, но остановился и быстро вернулся к Казимиру.

Тот облегченно выдохнул, хотел обнять друга, но тот отстранился. Василь достал из кармана небольшие песочные часы. Потом вынул небольшой металлический цилиндр с рефлектором. Внутри цилиндра находилась свеча. Этот ручной фонарик всегда был предметом зависти Казимира, и он тут же пожалел, что не поспорил на него. Василь зажег свечу, потом перевернул часы.

— Вот. Полчаса, как договаривались.

Казимир поморщился, как от боли.

— Дружище, дело твое… Только ты… Бога ради, не делай глупостей. Если что, кричи.

— Ага… Ка-ра-у-у-ул.

Василь снова деланно улыбнулся. На этот раз получилось лучше. Он вернулся назад к двери, наклонился и просунул голову в тьму. Холодный ветер изнутри старого дома коснулся его лица. Оттуда тянуло сыростью и затхлостью. Но глубже, под этими запахами, ему почудился еще какой-то аромат — горький, едва уловимый, будто от горящей смолы.

— Не убегай, дождись меня, — бросил Василь Казимиру, прежде чем исчезнуть в темноте.

Казимир остался один, держа фонарь в руке. На мгновение ему показалось, что тень дома вытянулась, словно поглотила Василя, и он ощутил холод, не имеющий ничего общего с ночным ветром.

#

Василь пролез через узкую дыру между досками. Сырость и затхлость тут же словно облепили его со всех сторон. Едва он ступил внутрь, как темнота окутала его. Плотная и вязкая, будто накинутое на плечи покрывало. Огонек фонаря, который он держал в руке, казался жалким и тусклым, едва пробиваясь сквозь густой воздух.

Старые половицы скрипели под его ногами, отзываясь гулким эхом. Так, как если бы где-то в глубине дома его шаги кто-то повторял. Василь замер, вслушиваясь. Но кроме слабого завывания ветра за стенами и шороха сухих листьев, затянутых внутрь, ничего не было. Он поднял фонарь и осмотрелся. Потолок был высоким, но в нескольких местах провалился, обнажив деревянные балки. На полу разбросаны обломки штукатурки, куски мебели и битое стекло. Стены когда-то были украшены росписью и, возможно, панелями. Но панели давно отодрали, краски выцвели, и теперь стены были покрыты пятнами сырости. Густые пыльные паутины, словно драпировка, затянули все углы.

По правую руку виднелась большая каминная ниша, а над ней — большой светлый квадрат. Видимо, там когда-то висел портрет хозяина. Память услужливо подкинула Василю портрет Фауста из книги Кристофера Марло. Он живо представил себе лицо мужчины в черной мантии с жестким, сосредоточенным взглядом. Василь сглотнул. На мгновение ему показалось, что глаза невидимого изображения, поблекшие под слоем грязи, словно следят за каждым его движением.

Василь собрался и быстро отогнал мираж, вызванный чересчур богатым воображением. Он осторожно шагнул дальше. Под ногами послышался хруст — он взглянул вниз и увидел разбитую стеклянную бутыль, покрытую вековой пылью. На осколках еще сохранился рисунок странных символов, напоминающих алхимические знаки.

— Чертовы алхимики, — пробормотал он себе под нос, стараясь прогнать гнетущее чувство.

Поймал себя на мысли, что не стоит в таком месте поминать дьявола, и быстро перекрестился.

В глубине холла открывался длинный коридор, уходящий во мрак. Пол был затянут слоем грязи, а из углов тянулись паутины, качающиеся при каждом его шаге. Воздух здесь стал еще тяжелее, насыщенным старостью и каким-то странным, почти сладковатым, ароматом. Фонарь выхватывал из тьмы отдельные детали — разбитую мебель, обрывки ткани, пыльные огарки свечей на полу. Как будто кто-то их оставил в спешке.

Василь остановился перед огромной деревянной дверью. Она была слегка приоткрыта. Василь подошел к ней, вытер мокрую ладонь об и без того грязные штаны и подтолкнул створку. Дверь со скрипом отворилась, открывая комнату, которая казалась совсем темной, даже какой-то зловещей. В помещении не было ни единого окна. Вдоль стен стояли пустые запыленные стеллажи.

На мгновение Василь подумал, что это кладовка, но в тусклом свете фонаря на столе у дальней стены что-то блеснуло. Он шагнул внутрь, чувствуя, как за спиной комната словно выдыхает, будто приветствует его.

В дальнем от двери углу, между полками, был стол. На нем стояли покрытые пылью колбы и реторты, некогда явно использовавшиеся для опытов. Среди этого беспорядка Василь заметил книгу. Толстый том в кожаном переплете лежал посреди стола, будто кто-то специально оставил его на виду. Василь приблизился, дрожащей рукой протянул фонарь.

На обложке, в пыли, смутно проступили слова, написанные латинскими буквами. Он не успел разобрать их, как холодный порыв ветра внезапно захлопнул дверь за его спиной. Звук был оглушающим, и Василь обернулся, едва не уронив фонарь. Темнота вокруг стала гуще. За дверью словно послышались легкие шаги.

— Казимир? — позвал он, но голос его прозвучал хрипло и неуверенно.

Ответа не было.

#

Шаги остановились. Василь поднял фонарь повыше. Тихо. Он обернулся к книге, ощущая, как внутри него страх и любопытство сливаются воедино. Пробежал пальцами по кожаному переплету и открыл первую страницу. Поначалу ему показалось, что это латынь, но написанные слова не имели никакого смысла. Василь раскрыл страницу, отмеченную закладкой. Начал читать выделенный красным текст. Некоторые слова казались знакомыми, но большинство складывались в какую-то бессмыслицу и абракадабру. Не успел он прочитать и пары строк, как снова услышал шаги.

Василь замер, крепче сжав в руке фонарь. Сквозь тяжелую тишину дома до него донесся звук. Он начинался едва различимо, но с каждым мгновением становился все отчетливее. Это не был хруст битого стекла под сапогами. Острые, дробные звуки, как если бы кто-то с когтями медленно пробирался по залу, цепляя и раздвигая осколки.

Горло у Василя вмиг пересохло, дыхание стало хриплым и поверхностным. Он осторожно обернулся, осветив фонарем мрачный зал позади себя. Луч света выхватывал разбитые половицы, растрескавшиеся стены, но… ничего, никакого движения. Значит, там, за дверью. И точно! Звук неумолимо приближался. Четкий и ритмичный.

Голова закружилась. Пол под ногами вдруг заколебался, словно дом задышал. Тяжело и натужно, как замерший в страхе человек. Василь вздрогнул. Ему показалось, что в углу комнаты, на стеллаже между двумя большими ретортами, что-то мелькнуло. Быстро, слишком быстро, чтобы он смог рассмотреть. Но все же Василь заметил, как от движения воздуха затрепетала паутина под потолком. Ветер? Нет, воздух в доме был неподвижным. Он отступил на шаг, стараясь держать фонарь повыше, чтобы осветить как можно больше пространства. Но тьма за пределами луча света, казалось, ожила.

Звук неторопливо приближающихся шагов продолжался. Кто-то был прямо перед дверью.

— Кто здесь? — выдавил Василь, голос его дрогнул.

Ответа не было. Лишь шаги. Сухие, хрустящие, с легким металлическим отзвуком, как когти, скребущие осколки стекла. Сердце Василя колотилось так громко, что, казалось, его стук раздавался по всему дому. Он сделал еще шаг назад.

Под ногами что-то хрустнуло. Василь, чуть не упав, судорожно осветил это место. Под ногами лежали чьи-то небольшие кости и длинные необычные перья. Свет отразился от них, и перед глазами Василя засветились причудливые разноцветные круги. Так ярко, что Василь отвел фонарь в сторону. Он выругался и тут же замер.

Шаги прекратились. Полностью.

Василь стоял неподвижно, чувствуя, как холодный пот скатывается по спине. В мертвой тишине дома вновь появился звук — тихий, едва различимый, как чье-то дыхание или шепот. Это шло из того же угла, где он заметил движение.

Василь медленно поднял фонарь, направив его туда, где густая тень скрывала дальнюю часть зала. Луч света заскользил по полу, по стене, и тут Василь увидел… глаза!

Два холодных, светящихся огонька, похожих на отблеск пламени на поверхности металла, смотрели на него из темноты. Они не моргали, не шевелились. И было в них что-то чуждое, нечеловеческое.

Василь отступил на шаг, снова споткнулся и выронил фонарь. Тот с металлическим стуком ударился об пол и покатился, отбрасывая мерцающие полосы света на стены.

Глаза в тени приблизились, а вместе с ними раздался новый звук. Низкий, рваный, похожий на шипение, но с глухим рычанием в глубине.

Василь почувствовал, как его ноги налились свинцом. Он хотел бежать, кричать, но страх сковал его.

#

Фонарь покатился по полу. Свеча не сразу погасла, и какое-то время ее тусклый свет метался по стенам и потолку, создавая зловещие тени. Василь замер, чувствуя, как страх сдавливает грудь, когда в тишине раздалось громкое, пронзительное мяуканье.

— Курва-а-а!!! — во все горло заорал Василь, когда из угла с диким прыжком выскочил кот. Черное животное метнулось мимо, сбив с ближайшего стеллажа здоровенную реторту. Та с громким звоном разбилась об пол. Осколки, как шрапнель, разлетелись во все стороны. Василь закрыл лицо рукой, чтобы уберечься от обломков. А кот, тем временем, не сбавляя скорости, исчез в темноте, растворяясь в глубине дома. Василь только и успел разглядеть большую рыжую то ли отметину, то ли проплешину на иссиня-черной шерсти.

— Тварь! Тва-а-арь!!! Курва пердоле! — Василь, почувствовав, как страх сменяется злостью, прокричал вдогонку. — Чтоб тебя… курва!

Он облокотился на стол, пытаясь прийти в себя. Его сердце все еще бешено колотилось, а ноги едва держали. На мгновение он почувствовал, как волна облегчения накрывает его. Это всего лишь кот. Обычный, живой, пушистый кот, который, видимо, облюбовал это проклятое место. А перья… это павлин, который недели две назад пропал из сада бургомистра.

— Курва! Казимир, — пробормотал он, хватаясь за фонарь. Его руки дрожали, но он быстро поднял его с пола. Теперь нужно было заново зажечь свет. Василь сел на корточки, вытащил кресало и принялся быстро высекать искры.

— Черт бы побрал этого Фауста, его дом, этот спор, этого Казимира… Этого курва кота! — шипел он себе под нос, пока свет, наконец, не вспыхнул в фонаре. Едва пламя начало разгораться, Василь почувствовал, как тьма снова отступила, хотя гнетущее ощущение дома все еще висело над ним.

Держа фонарь в одной руке, он направился обратно к столу, где лежала книга. Подняв ее, Василь ощутил тяжесть переплета и древнего пергамента. Книга в принципе была большой ценностью, а эта — подавно. С торца книги выглядывала закладка. Василь хотел снова открыть ее на заложенной странице. Но потом огляделся по сторонам и передумал.

— Ты мне за все заплатишь, Казимир, — буркнул он, глядя на книгу, будто она была виновата во всем случившемся.

Держась ближе к стенам, чтобы избегать опасных поломанных половиц, Василь медленно двинулся в сторону выхода. Он больше не спешил, поэтому шел осторожно. Шум разбившихся реторт и мяуканье кота все еще звенели в ушах. Василь вышел из лаборатории в зал и почувствовал, как холодный воздух становится чуть теплее по мере приближения к выходу. Он был уже почти у дыры в заколоченной двери, когда вдруг услышал новый звук. Но на этот раз это был испуганный голос Казимира, раздавшийся в гулкой тишине:

— Василь! Василь! Это ты?

— Я, я…

Василю захотелось как следует отругать самого себя за то, что он позволил ввязаться в эту безумную авантюру.

— Я! А какой еще дурак сюда полезет… — прошептал он себе, пробираясь сквозь узкий проход в выбитых досках.

Выйдя наружу, он шумно выдохнул, как будто вновь научился дышать. Холодный ночной воздух Кракова показался Василю самым приятным на свете. Где-то впереди, чуть поодаль, он увидел фигуру Казимира, который сидел на каменной ограде.

— Василь! — весело крикнул Казимир, завидев друга. — Это ты? Или это твой дух?

— Лучше молчи! — бросил Василь, подходя к нему с книгой в руках. Он был еще разгорячен своим приключением, хотя в глубине души испытывал огромное облегчение, что все так благополучно закончилось.

— Я уж заждался тебя. Думал, пора идти тебя спасать…

Казимир ухмыльнулся.

— Расскажешь потом. Ну что, в трактир? По пиву… — но тут заметил, как тяжело дышит друг. — Не-е-е… Тебе явно нужно что-то покрепче!

Василь смолчал.

— Подожди, — Казимир сунул руку в карман. — На, держи!

Василь глянул на блеснувшую при свете фонаря монету и молча спрятал ее. Потом сунул книгу под плащ, шагнул мимо друга и направился в сторону от центра города. Ему нужно было побыть одному, чтобы разобраться в своих мыслях и попытаться забыть эти глаза, следившие за ним из тьмы.

Domus Faustiana — Дом Фауста: Insidiae — Ловушка

Василь сидел в тихом углу университетской библиотеки, склоняясь над страницами старинной «Фауст-книги». Зал дышал полумраком, воздух был насыщен пылью и ароматом старого пергамента. Василь старался сосредоточиться, но мысли постоянно возвращались к ночи, проведенной в заброшенном доме. Он чувствовал, как его сердце снова начинает биться быстрее от одного лишь воспоминания о том шепоте в темноте и зловещих шагах.

— Неужели это тот самый знаменитый пан Василь? — раздался негромкий голос за его спиной.

Юноша вздрогнул и обернулся. Мужчина средних лет с короткостриженными седыми волосами был одет в строгую профессорскую мантию. Он улыбался, и было непонятно, шутит ли он или говорит всерьез. Не дожидаясь приглашения, он сел напротив школяра. Впервые Василь видел заместителя декана так близко. Лицо профессора выглядело так, словно его вырезали из камня. Резкие, почти рубленые черты. Глаза сидели глубоко, как два темных колодца, из которых мерцал задумчивый, проницательный взгляд. Они казались неподвижными, словно высматривали в собеседнике что-то, что оставалось скрытым от других. Под густыми, немного сросшимися бровями их холодное выражение порой напоминало стальной блеск клинка. Тонкие губы скривились в сдержанной улыбке. Хотя это больше походило на насмешливую игру, чем на искреннее проявление эмоций.

Лицо профессора украшало несколько тонких шрамов. Один тянулся от виска вниз по щеке, не касаясь губ, другой, узкий, почти незаметный, пересекал бровь, а третий шел вдоль подбородка. Об этих следах от школярских дуэлей знал даже самый последний студент. Свидетельства о былых схватках, когда правила университетских дуэлей были такими же строгими, как и кровавыми.

— Пан Василь, — произнес профессор, по-прежнему улыбаясь. — Школяры тут только и говорят о тебе. Говорят, ты храбрец, который осмелился отправиться ночью в проклятый дом самого Фауста.

Юноша попытался скрыть свое смущение. И раздражение. Он уже понял, что профессор издевается над ним. Поэтому Василь решил не отвечать, а только кивнул головой.

— Так значит, правда? Ты действительно был там?

— Был, — нехотя признался Василь, поджав губы.

— И что же ты нашел, кроме пыли и разбитой посуды? — спросил профессор, откинувшись на спинку стула. — Судя по рассказам, ты вернулся не с пустыми руками.

Чертова Казимира. Болтун! Василь молча открыл сумку, которая стояла рядом. Оттуда он извлек книгу. Ту самую, что взял со стола в заброшенном доме. Кожаный переплет был покрыт трещинами, а на обложке едва различались странные символы. Василь осторожно положил ее перед профессором.

— Вот она.

— Ты читал ее?

Василю на мгновение показалось, что в голосе профессора прозвучала тревога.

— Пробовал. Но я даже не понял, на каком языке она написана.

Профессор осторожно взял книгу, словно она была хрупким сокровищем. Открыв первую страницу, он пробежал взглядом по тексту, затем перевернул еще несколько страниц. Его пальцы остановились на одной из них, где был изображен странный символ — что-то похожее на алхимический знак.

— Интересно… — пробормотал профессор, задумчиво проводя пальцем по строкам. Затем он аккуратно закрыл книгу. Он не вернул ее Василю, а просто положил на стол перед собой.

— И что это? — спросил тот, заметив странное выражение на лице собеседника.

Профессор чуть приподнял брови, его взгляд стал серьезным.

— Это, возможно, не то, что ты ожидал найти в доме самого Фауста. Никакой мистики, юноша. Это справочник аптекаря. Он зашифрован, чтобы посторонние не могли им воспользоваться. Такие книги — редкость, но они до сих пор бытуют в этой среде.

Василь уставился на книгу, как будто она в один миг утратила всю свою загадочность.

— Значит, это… не связано с Фаустом?

Профессор покачал головой, его улыбка теперь была почти снисходительной.

— Боюсь, ты и твои друзья стали жертвой слухов. Дом, в котором ты побывал, некогда принадлежал местному аптекарю. Этот человек, видимо, был весьма известен в своем ремесле, но ничего общего с доктором Фаустом он не имел.

Василь нахмурился, чувствуя, как волна разочарования накрывает его. Он вспомнил весь страх, который испытал в той ночи, и всю смелость, которую пришлось собрать, чтобы войти в этот дом. Профессор словно прочитал его мысли. Он усмехнулся, но в его глазах читался интерес.

— А книга?

— Книга? Книга — это знание. А оно всегда ценно, Василь. Даже если на первый взгляд оно кажется скучным.

Профессор закончил говорить. Василь тоже молчал, но потом все же решил спросить:

— А откуда тогда все эти слухи, что это дом Фауста?

Профессор задумчиво посмотрел на него.

— Слухи растут из страха. Дом заброшен, его прошлое забыто, а люди любят придавать всему необычное значение. Фауст — это легенда, которая, как видишь, продолжает жить, несмотря на время. Тем более он действительно учился в Кракове. Может, даже сидел за этим самым столом. Как ты сейчас… Или как я.

Профессор усмехнулся и замолчал. Он явно хотел что-то добавить, и Василь терпеливо этого ждал. И дождался.

#

Профессор откашлялся и продолжил.

— Дом Фауста… он до сих пор действительно существует в одном из старых кварталов. Но не на Казимеже, а тут, в Университете. Он, конечно, пуст, но отнюдь не заброшен. И в нем, я полагаю, возможно, остались некоторые его рукописи. Поинтереснее вот этой, — профессор постучал рукой по справочнику, который все еще лежал на столе. — Говорят, он писал свои заметки на полях книг по алхимии и астрологии.

Василь молчал.

— Фауста пригласили преподавать здесь, в Университете. Он приехал, снял дом, но уже после его третьей лекции разразился такой скандал, что он вынужден был в спешке бежать из города от инквизиторов. Его дом здесь недалеко.

Профессор достал небольшой клочок бумаги и итальянский карандаш — заостренную графитную палочку, обмотанную бечевой, чтобы не пачкать руки. Он быстро нарисовал схему и повернул ее в сторону Василя. Дом находился на самых задворках Университета. В самой старой его части, среди складов и заброшенных мастерских.

— А для чего вы мне это говорите?

Василь уже понял, что весь этот разговор ведется неспроста, поэтому решил, что хватит ходить вокруг да около. Профессор внимательно посмотрел на него и произнес задумчиво:

— Да, ты прав. Прав…

Профессор замолчал. Он снова пристально посмотрел на Василя, обдумывая, продолжать ли дальше. Неожиданно тот сам выпалил одним духом:

— Вы хотите, чтобы я туда пошел?

Профессор откинулся на спинку стула, поправляя складки плаща:

— Ты на редкость догадлив. Все правильно. Если не ошибаюсь, ты любишь риск… и приключения. Жаль, что часто во вред учебе. Ну да ладно. Мне нужна одна конкретная книга. За нее я, разумеется, хорошо заплачу.

— Почему вы сами не возьмете ее? — Василь снова задал прямой вопрос.

Лицо профессора искривила легкая гримаса.

— Видите ли, юноша, я — лицо довольно известное в городе и в Университете. И не очень люблю лазить по старым домам. К тому же, как преподаватель, я не могу позволить себе выглядеть в глазах коллег «охотником за легендами». Понимаешь, это… — он сделал паузу, подбирая слова, — не по статусу.

Задумавшись на миг, Василь перевел взгляд с профессора на полутемные ряды книг вокруг и вновь опустил глаза на обложку «Faustbuch». Еще недавно все россказни об оккультных исследованиях и черной магии казались ему чем-то далеким — забавным анекдотом из научной жизни темных веков. Даже мысль о том, что в самом сердце Кракова может стоять дом, в котором когда-то обитал легендарный чародей, не будоражила ему кровь. Именно поэтому он и поспорил с Казимиром. Но вот сейчас… Его так и подмывало принять предложение профессора. Но тут он вспомнил свой страх перед тем, как увидел отражения света в кошачьих глазах. И тут же передумал.

— Нет, извините, пан профессор. Мне пора.

Василь встал. Начал класть собрание рецептов себе в сумку, но тут профессор остановил его руку своей.

От неожиданного прикосновения холодных пальцев Василь вздрогнул.

— Подожди. Тебе ведь не нужна эта книга. Давай я ее куплю у тебя. С моей помощью она еще может послужить людям.

Василь колебался. Книга была ему не нужна, но что-то останавливало его продать ее.

— Извините, но нет. Она не продается.

— Жаль, — голос профессора вмиг стал сухим, даже жестким.

Василь, удивленный такой переменой, вскинул голову и внимательно посмотрел прямо в глаза профессору. Тот спокойно, с легкой улыбкой, выдержал его взгляд.

— Жаль, юноша. Это была бы хорошая сделка.

Василь быстро, даже чересчур торопливо запихнул книгу в свою сумку и поспешил к выходу.

— Если передумаешь, ты знаешь, где меня найти.

Эти слова он услышал уже в дверях. Он даже не обернулся. И только когда Василь с шумом захлопнул за собой тяжелые дверные створки, он смог спокойно выдохнуть.

#

Ночное приключение и разговор с профессором никак не выходили у Василя из головы. Он был почти уверен, что его слова, особенно когда он упоминал аптекаря и зашифрованные страницы, были сказаны с каким-то скрытым умыслом. Каждый раз, приходя в Университет, Василь непроизвольно задерживался у витых лестниц и каменных порталов, пытаясь представить себе, где тут проходил настоящий Фауст. Он был почти уверен, что профессор что-то утаил от него, не сказал ему что-то очень важное.

Эта мысль жгла его, как угли, не позволяя сосредоточиться на учебе. Василь попытался разузнать об аптекаре, который жил в заброшенном доме на Казимеже. Но никто его не помнил. И, как прежде, все как один связывали этот дом не с безвестным фармацевтом, а именно с доктором Фаустом. Он все чаще ловил себя на том, что всматривается в лица прохожих, подолгу стоит на улице, разглядывая полуразрушенные дома в старых кварталах. А иногда даже специально делал крюк, чтобы вновь оказаться около мрачных развалин, куда он отважился залезть. Кота он больше не видел. Хотя пару раз приносил ему остатки еды, а один раз даже две жирные куриные ножки из корчмы. Черная бестия так и не попалась ему на глаза, но еда неизменно исчезала.

Но самое странное началось спустя несколько дней. В пятницу, когда неожиданно занятия закончились раньше обычного, Казимир позвал его в корчму, но у Василя не было настроения напиваться. Он отказался под благовидным предлогом и заспешил в свой дом, что располагался на Кривой улочке, около Нового рынка. Еще издали он заметил, что дверь его жилища была чуть приоткрыта. Василь осторожно зашел внутрь, но там никого не было. Только едва уловимый запах чужого присутствия заставил его сердце гулко заколотиться. Запах был знакомый, но Василь не сразу понял, что это — «удивительная вода» из Кельна. Та самая, которую лекари добавляли в воду для аромата. Он быстро осмотрелся. Ничего не пропало и не было тронуто. Только один из ящиков, где он обычно хранил небольшие личные вещи, выглядел так, будто кто-то его открывал.

С того дня Василь стал более внимательным. Он вздрагивал, когда замечал мельком чужие тени за углами улиц. Напрягался, если слышал шаги за спиной, когда возвращался домой поздно вечером. Ему стало казаться, что кто-то постоянно наблюдает за ним.

Василь старался не обращать на все это внимания. Он не хотел показаться, прежде всего самому себе, слабым или трусливым. Но ночами стал запирать дверь изнутри на старый железный засов. Вопреки университетским правилам, отправляясь на лекции, он брал с собой небольшой, но надежный кинжал. Этот клинок был подарком отца — кованый и острый, с рукоятью, обмотанной потемневшей от времени кожей. Теперь он висел у пояса Василя, скрытый под просторным доломаном.

Книгу, найденную им в доме у аптекаря, он решил носить с собой. Старательно завернул ее в ткань и положил в большую сумку с тетрадями и конспектами. Ему почему-то казалось, что книга эта, даже в сумке, притягивает к себе чужие взгляды. Чем дальше, тем сильнее Василь убеждался в мысли, что профессор что-то недосказал о ней. Через пару дней размышлений он уже был почти уверен, что тот знал о ней больше, чем рассказал. Василь попробовал разгадать шифр, которым она написана. Но с наскока у него это не получилось, а для серьезной работы пока не было времени. Тогда он сделал копию со страницы, заложенной закладкой, и отдал ее Казимиру. Тот изучал астрономию и математику на факультете искусств, и расшифровка шифров была его настоящей страстью.

Василь уже был совершенно уверен, что книга эта — не просто зашифрованный справочник аптекаря. С ней явно было что-то не так. Ее неожиданная тяжесть удивляла его каждый раз, когда он брал ее в руки. И странный, едва уловимый холод, который она излучала. Все это тревожило его, хотя он старался не придавать этому значения.

Так он прожил пару недель, настороженно глядя через плечо, прислушиваясь к каждому шороху. Ему казалось, что тени в переулках становились все гуще, а звук шагов за спиной — все реальнее.

#

Улица Святой Анны, ведущая к университету, была полна студентами и преподавателями, спешащими по своим делам. Но Василь, зайдя за корпус Коллегиум Майус, словно шагнул в другое измерение. Всего в паре сотен метров от веселой круговерти здесь царила непривычная тишина. Крытые черепицей постройки, щербатая мостовая, лужи после ночного дождя. Все выглядело совершенно обыденно и привычно. Но в этой части университета, словно по волшебству, исчезли голоса и суета.

Солнце стояло высоко, его свет золотил верхушки зданий, играя бликами на стеклянных окнах. Лучи пробивались сквозь узкие промежутки между домами, будто специально освещая путь, по которому шел Василь. Иногда его тень неожиданно вытягивалась и танцевала по стенам, становясь то короткой, то длинной, словно живая.

Василь уже привычно оглянулся. Не заметив ничего подозрительного, он пошел дальше. Где-то здесь, в старой части университета, построенной еще во времена короля Казимира, должен быть тот самый дом, о котором говорил профессор. Василь сделал еще пару шагов и остановился на небольшой площади. В легком замешательстве огляделся по сторонам. Он не мог ошибиться. Дом Фауста был прямо перед ним! Но он себе представлял его совсем по-другому.

Здание выглядело на удивление ухоженным. Не обветшалым и покрытым пылью времен, как ожидал Василь. Белая штукатурка стен была совсем новой, мокрая красная черепица отражала солнечные блики. Чуть в отдалении, около одной из стен, были сложены перепачканные белилами разобранные строительные леса. Василь подошел ближе. Входная дверь оказалась не заперта и была чуть прикрыта. Словно приглашение. Зайти! Посмотри, что тебя ждет внутри! Василь огляделся по сторонам. Вокруг не было ни единой живой души. Даже голуби, вечно засиживающие все выступы и подоконники, куда-то делись. И даже солнце, нагревавшее ему спину, словно подталкивало его зайти в приятную, прохладную тень за дверью. На всякий случай Василь нащупал рукоять спрятанного под плащом кинжала. Прикосновение к гладкой отполированной коже придало ему спокойствия и уверенности. Василь толкнул дверь и сделал шаг внутрь дома!

Едва он переступил порог, его охватила тишина. Гулкая, которая бывает только в больших пустых помещениях с высокими потолками. Лучи солнца проникали сквозь окна, разделяя пространство на полосы света и тени. Пол в комнате был свежий, дощатый, без единого пятна грязи. Стены — идеально ровные, выкрашенные в белый цвет.

Василь внимательно осмотрелся. На полу не было ни пыли, ни мусора, ни единого намека на его прежних обитателей. Комнаты выглядели так, словно их недавно отремонтировали, но почему-то решили не использовать.

Василь прошел немного вперед. Его сапоги загромыхали по дереву. На самом деле шел он довольно тихо, но звук шагов многократным эхом отражался от высоких сводчатых потолков. Он прошел одну пустую комнату, потом вторую. Комнаты тонули в игре света и тени, от солнечных лучей, которые проникали внутрь сквозь пыльные витражные окна. На одной стороне свет выхватывал дощатый пол, а на другой все утопало во мраке, словно дом сознательно скрывал часть себя. Василь миновал лестницу наверх и перешел в большой просторный зал. Луч солнца проходил через стекло, обрамляя на полу ровный прямоугольник света. Он выглядел нереальным, словно вычерченным на полу искусным геометром.

Василь почувствовал, как внутри него поднимается тревога. Все выглядело чересчур чистым, слишком новым для дома, который, по словам профессора, хранил следы былого. Зачем он вообще пришел сюда? Ведь с первого же шага за порог было ясно: дом был недавно отремонтирован. И никакие книги, да еще со времен Фауста, тут не хранились. Их тут просто не могло быть. Василь хотел уже развернуться к выходу, как резко остановился. Запах. Он снова почувствовал запах. Тот самый. Резкий, чуть горький, с легкой примесью чего-то сладковатого, тяжелого, словно жженая смола. Этот запах он узнал сразу. Он витал в его квартире на Кривой улочке, когда он был уверен, что там кто-то побывал.

Холод пробежал по его спине. Сердце забилось чаще. Он положил вмиг вспотевшую руку на рукоять кинжала и медленно вынул его из ножен. Потом медленно обернулся. Пространство позади него казалось абсолютно пустым. Он был один в большой пустой зале. Но запах… запах был без всякого сомнения.

Стараясь не шуметь, Василь двинулся к выходу. Перед аркой, ведущей к лестнице, он остановился. Тихо. Он хотел уже двинуться вперед, как ему показалось, что одна из теней, лежащих на полу, на мгновение шевельнулась. Он тут же остановился. Движение не повторялось, но Василь уже слышал чужое, приглушенное дыхание. Кто-то ждал его с левой стороны от прохода.

#

Первым желанием Василя было отойти подальше от проема. Но не успел он отступить на шаг назад, как увидел свою собственную тень, которая тянулась от него прямо в арку. Черт! Она вытянулась перед ним, длинная, неестественно острая, и на мгновение ему показалось, что тень отбрасывает не он, а что-то другое. Василь замер. Он осторожно достал кинжал, не вынимая его из-под плаща. Делал это он так медленно, что его тень даже не пошевельнулась. Тот, кто стоял за стеной, тоже замер. Даже дыхания не было слышно. Если бы не запах, то Василю уже начало казаться, что вся эта игра теней ему померещилась.

Василь старался успокоиться, но страх холодной волной прокатывался по спине. Его рука сжимала кинжал еще сильнее, словно это могло на что-то сейчас повлиять. В горле пересохло, а сердце застучало так громко, что он почти не слышал ничего вокруг. Он попробовал взять себя в руки. По-прежнему, стараясь не шуметь, сделал пару глубоких вздохов. Но не успел он немного успокоиться, как тень за стеной дернулась. Видимо, его противник начал терять терпение.

Василь на мгновение прикрыл глаза и быстро прочитал про себя Отче наш. Потом одним движением рванул со своих плеч плащ и бросил его вперед, в проход. Тот, кто прятался в тени, среагировал мгновенно. Он выскочил из укрытия и попытался нанести удар. Здоровенный кинжал в его руке блеснул в солнечном свете. Ткань смялась и упала на пол, а нападавший замер на мгновение, осознав свою ошибку. Его глаза расширились, и в них отразилась смесь злости, страха и запоздалого разочарования.

Но Василь не дал ему времени на размышления. Он сделал шаг вперед и вонзил свое оружие в бок противнику. Выдернул лезвие и ударил еще один раз. Потом еще. Нападавший коротко вскрикнул. Его тело дрогнуло, и он рухнул на колени. Кинжал со звоном упал на пол. Василь отшатнулся, тяжело дыша. Он поднял кинжал, готовый к новой атаке. Но мужчина больше не двигался. Он упал, хватаясь за рану, его лицо исказила гримаса боли. Какое-то время он сучил ногами, извиваясь на полу, но не отпуская руки от раны. Как будто это могло ему помочь. Потом замер. Под неподвижным телом разливалась лужа крови.

Первым желанием Василя было поскорее убежать отсюда. Но ноги, словно в кошмарном сне, отказывались ему повиноваться. Неизвестно, сколько бы он так простоял, если бы раненый им человек не застонал. Потом он медленно повернул голову в сторону Василя и прохрипел:

— Отпусти мне грехи.

Василь думал, что тот уже мертв, поэтому не сразу нашелся, что ответить на слова умирающего.

— Я, я… не могу…

— Можешь… Прощу тебя. Марк… Меня зовут Марк…

Раненый был прав. Василь тут же вспомнил Contritio Perfecta — акт совершенного раскаяния, предусматривающий отпущение грехов умирающего обычным мирянином. Он действительно мог помочь незадачливому убийце подготовиться к встрече с Богом через свою молитву. Мог! Но не был обязан! И тут в голову Василю пришла мысль. Очень далекая от христианского милосердия.

Он быстро наклонился к лежащему на полу мужчине и прошептал ему на ухо, почти шепотом:

— Кто тебя послал?

Тот слышал вопрос, но ответа не последовало.

Дом вновь погрузился в тишину, но теперь она казалась еще более гнетущей. Василь слишком близко стоял от раненого и почувствовал, как липкая кровь нападавшего быстро пропитывает колени его штанов. Умирающий закрыл глаза и не отвечал. Острый коготь сомнения царапнул душу Василя. Он не должен был так делать. Не должен. Нужно было отпустить грехи. Нужно было!

— Господи, прости грехи раба Твоего Марка и помилуй душу его!

Василь быстро перекрестился. Ему очень хотелось думать, что он успел произнести сакральные слова, прежде чем грешная душа покинула свое земное пристанище. Он встал с колен. Поднял с пола брошенный плащ. Даже не обтерев с лезвия кровь, сунул свой кинжал в ножны. Пошатываясь, пошел прочь с места убийства к выходу. У лестницы обернулся и бросил последний взгляд на тело, лежащее на полу. И тут заметил, что рука, как он думал, трупа, чуть приподнялась и пальцы движутся, словно подзывают его вернуться. Василь бросился назад. Не успел он нагнуться над телом, как Марк с неожиданной силой притянул его к себе. Перед смертью он успел произнести только одно имя. Вмиг побледневший Василь расцепил пальцы, все еще крепко державшие его руку, и, пошатываясь, побрел к выходу.

Domus Faustiana — Дом Фауста: Bellum Duellum — Война двоих

Василь еле добрался до своего дома на Кривой улочке. Тяжело поднялся по ступенькам, переступил порог и резко захлопнул за собой дверь. Его сердце всё ещё билось, как сумасшедшее, руки дрожали. Он прошёл вглубь комнаты и прислонился к стене около умывальника, задыхаясь. Перед глазами всё ещё стояло лицо убитого, а в ушах звучали его последние слова.

— Василь! — раздался встревоженный голос из угла комнаты.

Он вздрогнул и обернулся. Только сейчас он понял, что входная дверь не была заперта. Казимир поднялся с табурета, на котором сидел, и, потрясённый, смотрел на друга.

— Что с тобой? Чья это кровь? Ты в порядке? — голос друга дрожал от напряжения.

— Казимир, — тихо ответил Василь.

Он, как в первый раз, посмотрел на себя. Увидел колени в бурых пятнах уже запёкшейся крови, свои окровавленные руки.

— Не сейчас, Казимир, не сейчас…

Он подошёл к умывальнику с водой, который висел на стене. Вылил немного воды и начал яростно тереть руки, будто пытался смыть с себя не только кровь, но и чувство вины. Вода в ведре под умывальником быстро окрасилась красным, но Василь будто не замечал этого. Потом он вспомнил о кинжале. С трудом вынул его из ножен, липких от чужой крови. Сунул лезвие под воду, но не удержал в руках, и оружие плюхнулось в ведро.

Казимир стоял молча. Ему было не по себе от вида друга, но он понимал, что сейчас не время задавать вопросы. Он тихо присел обратно, забарабанив пальцами по столу. Некоторое время в комнате царило напряжённое молчание. Наконец, Василь отошёл от умывальника, вытер руки о полотенце и сел прямо на кровать. Тогда Казимир решился заговорить.

— Василь, я разобрался с шифром, — начал он осторожно.

— Каким шифром? — устало бросил Василь, не глядя на друга.

— Ты сам мне написал на листке. Страница из книги. — Казимир кивнул в сторону сумки, лежавшей у двери. — Так вот. Это никакой не лекарственный справочник…

Василь сидел молча, уставившись в одну видимую только ему точку перед собой.

— Там использован шифр Цезаря, но не простой, — Казимир увлёкся и уже не обращал на друга внимания. — Каждая буква исходного текста заменяется на букву, находящуюся в алфавите на расстоянии ключа от неё. Обычно на три или четыре. А тут…

Тут Казимир осёкся.

— А тут… противоположный.

Он умолк, потом встал со своего места, подошёл к кровати и сел рядом с Василем.

— Это «Лемегетон», или «Малый ключ Соломона».

Казимир замолчал. Василь медленно повернулся к нему. В его взгляде, впервые с момента появления в доме, появилась осмысленность. Он замер, явно пытаясь понять, услышал ли правильно.

— Ты уверен? — его голос прозвучал неожиданно резко.

Казимир вздохнул, глядя на друга.

— Абсолютно. Это не та книга, с которой стоит шутить. Ты же знаешь, что это такое?

— Знаю, — ответил Василь, его руки непроизвольно сжались в кулаки. — Нам читали о ней целую лекцию. Там описаны 72 демона, их иерархия, знаки, способы вызова…

— Именно, — подтвердил Казимир. — Я начал расшифровку, но… Василь, это опасно. Эти слова… они не просто текст. Это же инструкции. Ты понимаешь? Как вызывать демонов!

Василь смотрел на друга, не веря своим ушам.

— Ты много перевёл?

Казимир покачал головой, его лицо стало напряжённым.

— Нет. Я… не буду больше этого делать. И ты, — Казимир сделал паузу, — ты сам должен быть осторожен, Василь. Эта книга опасна!

Василь молчал. Казимир поднялся со своего места, подошёл к двери, собираясь уходить. Но, уже взявшись за ручку, он будто вспомнил что-то важное. Вытащил из своей куртки сложенный листок бумаги и протянул его Василю.

— Чуть не забыл. Вот. Это страница, которую я расшифровал. Дальше я не пойду. Но ты…

Василь взял листок, развернул его и пробежал глазами. Строки были записаны мелким аккуратным почерком. На полях страницы Казимир от себя добавил пометку: «Надеюсь, тебе это никогда не пригодится!»

Василь почувствовал, как холод пробежал по спине. Его взгляд снова встретился с взглядом Казимира, и в тишине было сказано больше, чем можно было выразить словами.

— Я прошу тебя, — тихо добавил Казимир. — Не играй с этим.

Он вышел, оставив друга одного в тишине дома.

Василь снова опустился на кровать, держа листок в руках. Он почувствовал, как страх смешивается в нём с закипающей ненавистью к тому, кто вверг его во всё это.

#

После ухода Казимира Василь остался один. Он сидел за столом в тускло освещённой комнате и думал. Обо всём сразу и ни о чём конкретном. Слишком много всего произошло с ним с того момента, как он зашёл в проклятый дом. Книга, профессор, наёмный убийца, чужая кровь на руках, шифр, который открыл мрачную тайну книги… Профессор! Василь стиснул зубы от ярости.

Он подошёл к окованному железом сундуку у стены, открыл тяжёлый замок, поднял крышку. Достал оттуда одежду и разложил на кровати. Потом, торопясь, стал переодеваться. Надел белоснежную кошулю с вышитым воротником. Потом тёмно-синий жупан из плотного сукна, с золотыми пуговицами и узорчатой шёлковой подкладкой. Плотно застегнул его на груди. Поверх него — тёмно-красный, почти багровый контуш с широкими рукавами. Застегнул серебряные пряжки и подпоясался. Пробежал пальцами по широкому кожаному поясу, расправляя складки одежды.

Снял со стены свою саблю-каравелу. Вынул из ножен клинок. Лезвие из отличной стали хищно блеснуло в свете лампы. Вернул саблю обратно в отделанные кожей и бархатом ножны и начал крепить её на пояс. Только когда стал застёгивать карабины подвесов, понял, насколько он взволнован. Пальцы отказывались слушаться, и он смог закрепить саблю только с третьей попытки.

Наконец, Василь справился и с этим. Подвесил саблю под небольшим углом на левом бедре. Несколько раз проверил, сподручно ли доставать её из ножен. Всё готово!

Он вернулся к кровати и стал на колени около небольшого складня с образом Богоматери, который стоял на тумбочке. Несколько минут молился. Потом решительно встал, надел на плечо сумку с книгой. Ещё раз перекрестился и, позвякивая оружием, пошёл к выходу.

В самых дверях Василь остановился. Его взгляд упал на стол, где остался сложенный листок с переводом Казимира. Он медленно вернулся назад, взял листок и сунул его в карман жупана.

Тяжело грохнула входная дверь. Василь вдохнул холодный ночной воздух, чувствуя, как тот обжигает лёгкие. Alea iacta est! Жребий брошен. Василь усмехнулся ненужному пафосу своих мыслей. Он торопливо шёл в сторону университетского квартала. Мысль, что он не застанет профессора на месте, подстёгивала и гнала его вперёд. Пару раз он чуть было не сорвался на бег и успокоился только тогда, когда увидел свет, горевший в кабинете профессора. Только тогда Василь хоть немного успокоился. Дал ночной прохладе остудить горевшее от возбуждения лицо. Перекрестился и решительно взялся за большое бронзовое кольцо, висевшее на тяжёлой дубовой двери.

#

Дверь кабинета профессора скрипнула, когда Василь толкнул её. Помещение было ярко освещено масляными лампами, которые бросали тёплый свет на полки, уставленные книгами. Профессор сидел за массивным дубовым столом, склонившись над каким-то текстом. Услышав шаги, он поднял голову.

На его лице промелькнуло удивление, но он быстро сумел его скрыть, изобразив нейтральную улыбку. Однако Василь с удовлетворением заметил короткий всполох тревоги в глубине его глаз.

— Мой юный друг, — начал профессор, откидываясь на спинку стула. — Чем обязан этому неожиданному визиту?

Профессор улыбался, но тон его голоса был сухим и деловым. Василь подошёл ближе. Он старался держаться спокойно, но скрыть тревогу и раздражение не очень получалось. Он остановился перед столом, глядя прямо в глаза профессору.

— Вы знаете, зачем я здесь, — попытался сказать Василь как можно более холодным тоном. — Я обвиняю вас в обмане и попытке меня убить. В ереси и колдовстве.

Профессор не ответил. Он просто смотрел на Василя, склонив голову чуть набок, словно изучая его. Его молчание только усилило гнев юноши.

— Скажете что-либо в своё оправдание? — Василь стиснул кулаки.

Профессор медленно поднялся, с шумом отодвинув стул. Он стоял теперь в полный рост, глядя на Василя сверху вниз. Под перечёркнутой шрамом кожей скулы ходили желваки. Он смотрел прямо в глаза Василю, но продолжал хранить молчание. В какой-то момент Василь увидел в его взгляде оттенок торжества. Как будто он ждал от Василя именно этого. И он попался, как птица в расставленный хладнокровным охотником силок. Это вызывало у Василя ещё большее раздражение.

— Я вызываю вас на поединок, профессор, — резко сказал Василь. — Дуэль. Здесь и сейчас.

Профессор поднял брови, его губы тронула довольная улыбка. Василь почувствовал, что окончательно попался в ловушку, и она сейчас захлопнется.

— Прежде чем я приму твой вызов, ты должен ответить мне на один вопрос.

Профессор говорил спокойным, даже будничным тоном, скрестив руки на груди. От слова «должен» Василь вспыхнул, но смог сдержать себя.

— Я вам ничего не должен. Я, Василь Кремский из Косин, шляхетского герба Панна, вызываю вас на бой!

Видимо, вышло слишком напыщенно, поэтому профессор улыбнулся Василю прямо в лицо.

— Книга с тобой?

Василю не хотелось отвечать на этот вопрос, но он, сам не понимая, для чего это делает, утвердительно кивнул.

— Да. Книга при мне.

Профессор широко улыбнулся, его глаза блеснули нескрываемой радостью.

— Я, Вагнер фон Гиршберг, принимаю твой вызов. Здесь и сейчас. До смерти!

— До смерти, — повторил Василь и почувствовал, как ледяной холод прокатился по его спине. Но отступать было поздно.

— Выбор оружия, — его голос сорвался.

— Ах да, — профессор деланно и приторно улыбнулся. — Я предпочитаю рапиру.

Досадливая гримаса исказила лицо Василя. Это не ускользнуло от внимания профессора, и он продолжил снисходительным тоном:

— Если ты действительно собираешься драться с этой варварской саблей, то я не возражаю.

Василь кивнул. Он знал, что, соглашаясь, поступает не по правилам, но перспектива сразиться рапирой радовала его ещё меньше.

Профессор подошёл к шкафу и вытащил из него изящную рапиру с длинным тонким клинком. Он провёл пальцами по лезвию, как будто проверял его остроту. Затем обернулся к Василю.

— Ты уже покойник, — сказал он с холодной улыбкой. — У тебя есть последнее желание?

Василь, почувствовав вспышку злости, дерзко усмехнулся.

— Есть. Вы, профессор, сегодня умрёте, поэтому я бы хотел знать, почему вы не взяли книгу из дома Фауста сами?

Слова, казалось, задели профессора. Его лицо исказилось на мгновение, но он быстро взял себя в руки.

— Потому что я не мог. — Его голос стал более жёстким. — Я начал ритуал, но не смог его завершить. Поэтому вернуться туда было для меня… так скажем, проблематично. Да и опасно.

Василь фыркнул. Горячая шляхетская кровь вскипела в жилах.

— Так вы просто трус, герр Вагнер фон Гиршберг, — бросил он, презрительно посмотрев на профессора.

Видимо, эта фраза ударила в самое больное место. Профессор с силой вложил рапиру в ножны и шагнул к Василю. Его лицо пылало холодной, едва сдерживаемой яростью.

— Хватит болтать, — процедил он сквозь зубы. — Ты мне заплатишь. Обещаю, ты не умрёшь быстро, школяр.

— Мы все умрём, — хладнокровно ответил Василь. — Но сегодня ваш черёд.

Василь развернулся и, не оглядываясь на перекошенное от злобы лицо профессора, направился к выходу из кабинета. Он улыбался. Кто бы мог подумать, что вывести соперника из равновесия окажется так просто.

#

Небольшой дворик между двумя университетскими зданиями был погружён в ночную тишину. Только бледный свет луны освещал небольшой участок земли, зажатый между каменными стенами. Те, в свою очередь, отбрасывали длинные тени, делая пространство ещё более узким. Двое мужчин стояли друг напротив друга, готовясь сойтись в смертельной схватке.

Василь снял контуш, оставшись в одном жупане. На мгновение он потянулся к поясу, чтобы расстегнуть и его, но передумал. Жупан плотно облегал его тело, немного сковывая движения. Но в нём он чувствовал себя защищённым, как будто одежда могла быть дополнительным барьером между ним и лезвием рапиры профессора. Профессор, напротив, снял свою длинную мантию, оставшись в чёрном колете. Он аккуратно повесил её на ближайший выступ стены. Так, словно он готовился не к дуэли, а переодевался для симпозиума. Затем профессор провёл разминку. Он встал в стойку и сделал несколько быстрых выпадов.

Василь не мог не заметить, с какой лёгкостью профессор управлялся с оружием. Как были плавны движения и остры выпады. Напряжённость сковала его мышцы. В голове, совсем некстати, всплыли обрывки разговоров, слышанных в коридорах университета. Говорили, что в студенческие годы профессор был одним из самых заядлых дуэлянтов. Что не могло не сыскать ему должное уважение в школярской среде. Поговаривали также, что за многие годы он не проиграл ни одной схватки.

Василь достал саблю из ножен и покрутил оружием, разминая запястье. Блеснувший в лунном свете клинок с лёгким свистом рассекал воздух. Этот звук подействовал на школяра успокаивающе. Пути назад всё равно уже не было, а просто так сдаваться он не собирался.

Они закончили приготовления и встали в позицию.

— Ave atque vale!

Профессор отдал салют рапирой и слегка склонил голову.

— Приветствую и прощаюсь!

Василь повторил формальное приветствие и тут же встал в боевую стойку. Он держал свою саблю чуть ниже уровня плеч, готовясь к удару, тогда как профессор, легко ступая по камням, поднял рапиру и сделал знак начать.

— Смелее, юноша, — холодно сказал профессор, едва заметно улыбнувшись.

Эта усмешка вывела Василя из себя, хотя, возможно, более опытный профессор именно этого и добивался. Василь бросился в атаку, надеясь смести противника своим натиском. Сабля блеснула в лунном свете. Её лезвие направилось к плечу профессора. Однако тот, с поразительным хладнокровием, отклонился и легко отбил удар, заставив саблю пройти мимо цели. Василь смог удержать равновесие и тут же нанёс новый удар на обратном ходу. Противник снова уклонился. Было заметно, что он прекрасно понимал разницу в весе оружия и не рисковал просто ставить блок. Каждый раз он уходил чуть в сторону, принимал сабельный удар под углом, легко сливая лезвие сабли по своему клинку.

— Как грубо и прямолинейно, — произнёс профессор с явной насмешкой. — А теперь вот так!

Он сделал лёгкий выпад, проверяя защиту Василя. Тот отбился, но его движения были слишком медленными и неловкими. Профессор снова усмехнулся. Он явно почувствовал своё преимущество и решил перейти в наступление. Его рапира кружила в воздухе, заставляя Василя постоянно менять позицию. Он пытался парировать удары, но профессор внезапно сделал ложный выпад в сторону. Василь, стараясь отбить удар, невольно открылся, и в этот момент профессор резко изменил траекторию своего клинка. Переход был таким быстрым, что Василь не успел отбить удар. Лезвие рапиры блеснуло и, скользнув по защите, пробило ткань жупана.

Острая боль пронзила тело Василя, словно огненная молния. Он отступил на шаг назад, пытаясь удержаться на ногах, но потерял равновесие и упал на спину. Его тело с глухим ударом рухнуло на брусчатую мостовую дворика. Сабля выпала из руки и со звоном ударилась о камни. Лунный свет мелькнул напоследок в его глазах, прежде чем тьма поглотила его сознание.

#

Василь пришёл в себя. От неудачного падения голова раскалывалась от боли, из раны в боку текла кровь, но он был жив. Он приподнял голову и огляделся. Небо уже посветлело, но он не сразу заметил профессора, склонившегося над его сумкой, в темноте одной из стен.

Василь хотел подняться, но предательская слабость охватила всё его тело. Его сабля лежала совсем рядом, но у него не было сил дотянуться до неё рукой. Он лежал на холодных камнях, чувствуя их тепло от собственной крови на левом боку. Голова кружилась. Тьма то затягивала его сознание, то отпускала на свободу, обратно на освещённый лунным светом университетский дворик.

В один из таких моментов Василь услышал голос профессора. Он заставил себя открыть глаза, и уже никакая слабость не могла заставить их закрыться.

Вагнер фон Гиршберг стоял в центре двора. В руках он держал раскрытую книгу. Ту самую, которую Василь нашёл в доме Фауста. Её страницы перелистывались сами собой, словно невидимый ветер трепал их. Профессор читал быстро и монотонно. Он чётко выговаривал каждое слово, но Василь не понял ни одного из них. На земле, прямо под ногами профессора, был начерчен круг, покрытый символами, которые мерцали слабым красным светом. Вокруг него профессор разложил свечи, и те горели густым, почти чёрным пламенем. Воздух стал плотным и тяжёлым, пахло горькой смолой и серой.

Профессор поднял голову к небу, его голос зазвучал громче:

— Я, Вагнер фон Гиршберг, призываю тебя, Баэль, во имя Адонаи, Элохим, Шадай и через силу великого Тетраграмматона! Я приказываю тебе явиться передо мной в этом круге защиты. Пусть тебя свяжут эти слова силы!

С каждым словом его голос становился громче, и ночь вокруг словно оживала. Тени начали вытягиваться, становясь длинными и странно подвижными, как будто сами стены двора двигались.

Земля под ногами Василя дрогнула, и он почувствовал, как холод пробежал по его телу. В центре круга вспыхнуло багровое, почти чёрное пламя, обдавая воздух волной жара, от которого стало трудно дышать. Из этого огня начала формироваться фигура. Сначала это был всего лишь силуэт, но затем он обрёл форму. Баэль — демон о трёх головах — явился перед Василем и профессором во всей своей дьявольской мощи.

Его облик был поистине жутким. Все его три головы: человеческая, лягушачья и кошачья — смотрели в разные стороны. В их глазах горел адский огонь. Его тело было непропорциональным и покрытым странной, шершавой кожей, будто у огромной рептилии. Нижние конечности были подобны паучьим лапам — тонким и неестественно длинным. Демон как будто балансировал между мирами. Он казался одновременно материальным и эфемерным: его очертания то исчезали, то вновь становились плотными. А когда прозвучал его голос, было непонятно, откуда он исходит. Грозный, низкий рык звучал одновременно отовсюду и ниоткуда.

— Кто зовёт меня?

Профессор склонился перед демоном, но в его позе не было ни страха, ни смирения — только гордость и самодовольство. Он поднялся и указал на Василя, лежавшего неподалёку.

— О великий Баэль, я виноват перед тобой. Прости, что я прервал тогда наше общение. Но я теперь готов принести тебе жертву. Она перед тобой! Возьми его душу, как я обещал, и даруй мне силу, которую я заслуживаю.

Василь почувствовал, как у него отказывают ноги. Его охватил страх, который парализовал все его мысли. Нет, не просто страх. Настоящий, всепожирающий ужас. Забыв о ране, он попытался двинуться, но тело не слушалось. Глядя на демона, он видел, как тот медленно повернул одну из своих голов в его сторону, пристально глядя на него.

— Его душа слаба, но годится, — произнёс Баэль низким, рваным голосом. — Я принимаю твои извинения, Вагнер.

Профессор лишь усмехнулся, глядя на демона с чувством собственного превосходства.

— Да будет так!

Профессор поднял руки к бледной холодной луне и снова начал читать свои заклинания! Демон двинулся в сторону Василя. Тени вокруг Баэля стали гуще, словно пожирая свет луны. Воздух вокруг стал настолько горячим, что каждый вздох Василю давался с трудом. Он рванул воротник жупана. На секунду ему стало легче дышать. Он даже приподнялся на локтях и попробовал встать, но рука предательски скользнула по его собственной крови. Он вспомнил о кинжале. Рука метнулась к поясу. Она ещё шарила по поясу, но Василь уже вспомнил, что снял его перед дуэлью. Перед дуэлью! Перед дуэлью! Перед ней он сделал ещё что-то. Что-то очень важное. Именно для этого момента. Мысли закрутились в голове Василя с бешеной скоростью. Что?! Что??? В воздухе вдруг стало тихо. Голос профессора замолк. Василь поднял глаза и увидел перед собой пожар адского пламени, пылающего в глазах демона!

#

Листок! Тот, который дал ему Казимир. Перевод той самой главы, заложенной закладкой. Василь, сам не свой от боли и страха, одной рукой с трудом вытащил из кармана жупана сложенный листок. Кровь, стекающая с его пальцев, пачкала бумагу, смазывая текст, но слова всё ещё были видны. Он крепко сжал листок, чувствуя его шершавую поверхность. Пересилив страх, он начал читать слова, не слыша свой голос, звучание которого заглушали удары его собственного сердца.

— Во имя Адонай, Элохим, Шадай, я запечатываю круг света, чтобы никакое зло не проникло внутрь. Да будет так!

Его голос дрожал, но слова звучали чётко. Как только последние слова сорвались с его губ, воздух вокруг изменился. Мерцающий круг, начертанный профессором, начал дрожать, а его красное свечение стало затухать. Демон, который уже занёс одну из своих когтистых лап над Василем, остановился. Его фигура заколебалась, очертания стали ещё более расплывчатыми. Но всё же он сделал шаг вперёд, приблизившись к Василю.

Баэль подошёл так близко, что Василь почувствовал невыносимый жар, исходящий от его тела. Воздух стал горьким, насыщенным серным смрадом, отчего каждый вдох причинял боль. Кошачья голова демона повернулась к Василю. Глаза, горящие как адские угли, остановились на его окровавленной руке. Из кошачьей пасти высунулся раздвоенный язык, покрытый чёрной слизью. Он лизнул руку Василя, и тот не удержался и сорвался на крик, полный боли и ужаса. Боль от этого касания была острой, как будто кожу обожгли раскалённым железом. Кровь на ладони исчезла, словно впиталась в демона. Баэль тихо зашипел и медленно отодвинулся от лежащего у его ног человека. Чёрная шерсть, которая топорщилась на загривке, опала. В лунном свете она отливала воронёной сталью. Только в одном месте, бурой ржавчиной, темнела большая отметина!

Отойдя на пару шагов от Василя, Баэль резко развернулся к профессору. Вагнер фон Гиршберг, до этого момента сохранявший уверенное спокойствие, мгновенно побледнел. Его губы дрогнули. Он судорожно листал страницы книги, словно хотел найти в ней ответ на то, что сейчас происходит.

— Нет, нет… Это не… невозможно… — прошептал профессор, пятясь назад. — Ну нет…

Самообладание покинуло его, и он рухнул на колени перед демоном, продолжая повторять как заклинание:

— Нет, не-е-ет…

Баэль вытянул вперёд одну из своих когтистых лап, указывая на него.

— Ты обещал мне жертву, Вагнер. Мне нужна плата…

— Я… я дам тебе другого! Подожди… В другой раз… — Профессор запнулся, его голос стал отчаянным, почти визгливым.

— Другого раза уже не будет…

Баэль не дал ему договорить. С резким движением он бросился на профессора. Его лапы впились в тело Вагнера, и в этот момент воздух взорвался жутким, нечеловеческим криком. Василь, несмотря на всю боль, закрыл уши руками, но это не помогло. Крик профессора, полный ужаса и боли, разрывал ночь, отзываясь эхом во дворе.

Тело профессора начало искажаться, будто его душу вытягивали наружу. Баэль обвил его тенями своими лапами, и через мгновение Вагнер исчез — его крик оборвался, оставив за собой только тяжёлую, гнетущую тишину.

Баэль замер, его три головы оглянулись на Василя. Человеческое лицо смотрело с холодным презрением, кошачья морда лениво облизнулась, а лягушачья голова тихо захрипела, будто смеялась.

— Не обольщайся, смертный. Тебе просто повезло. Захочешь поговорить — ты знаешь, как меня вызвать.

С этими словами демон растворился в воздухе. Его фигура исчезла так же внезапно, как и появилась, оставив после себя лишь обугленные символы на камнях и едкий запах серы. И книгу. Малый ключ Соломона лежал перед ним. И закладка была на том же самом месте.

Василь откинулся на спину на холодную жёсткую мостовую. Он тяжело дышал. В его ушах ещё звенел крик профессора, а перед глазами стояло адское пламя, горевшее в глазах демона. Но он был жив. Луна в небе была уже совсем бледная. Где-то там, на востоке, невидимое за высокими стенами Коллегиум Майус, уже входило солнце!

# # # # #

Гнев степи: Караван

Пролог

— Kim maγa bersä… Кто даст мне, тому дам и я…

Порыв ветра рванул ее длинные черные волосы, превращая их в поток тьмы, струящийся за спиной. Она стояла на вершине холма, возвышаясь над безмолвной степью, и ее фигура четко рисовалась на фоне затянутого тучами неба. А глаза! Черные бездны, холодные, словно ночное беззвездное небо, были устремлены вдаль — туда, где еще царил мир, но уже начинал подниматься тревожный ветер.

Ее губы шевелились в тихой, почти беззвучной молитве, произносимой на древнем, почти забытом языке. С каждым ее словом нечто рождалось в раскрытой ладони. Мрак сгущался, закручивался, с шипением впитывая разряды маленьких, чуть заметных искр. В ее руке вырастала черная буря — вихрь теней, переплетенных с молниями, сгусток ярости, несущей разрушение.

— …Кто мне не даст ~ не дает… мen dä aγar bermän… тому не дам ~ не даю, и я!

С последним словом молитвы она подняла голову и опустила маску на лицо. Серебристый металл скрыл ее черты. Резко очерченные губы застыли в вечной насмешке, а невидящие, заполненные чернью глаза маски смотрели вдаль. Мир вокруг словно сжался, сдавленный ее волей.

Она вскинула руку. И черная буря с воем рванулась с ее ладони, помчавшись вниз с кургана и разрывая воздух ледяными когтями. Она сама стояла неподвижно, наблюдая, как ночь спускается на степь, как страх пробегает по далеким селениям, как ее воля превращается в бурю, несущую смерть!

Караван

Осенняя степь раскинулась ровным золотистым ковром. Ковыли уже пожухли. Низкое осеннее солнце легко скользило по редким, почти незаметным, оплывшим от времени курганам, его лучи то выхватывали лиловатый отблеск на холмах, то блеклые полосы выжженной за лето травы. Десять всадников растянулись цепочкой: станица степной стражи Белгородской засечной черты — атаман, «вожа» или проводник и четыре пары ездоков. У каждого был запасной конь — на случай погони или, наоборот, спешного отступления. Ехали они спокойно и не торопясь, но в полном вооружении.

Атаманом станицы был сын боярский из Устюжны — Прохор Крюков. Мужчина с седыми прядями в коротко стриженных волосах, прямой и крепкий, словно вытесанный из дерева. На нем был простой и легкий панцирь, прикрывавший грудь и плечи, а на боку покачивалась сабля с темной, вытертой рукоятью. За спиной — короткая завесная пищаль, у седла — саадак, полный стрел, простой татарский лук, аркан и два пистоля в седельных кобурах. Лишь шлем висел сверху большой седельной сумы с припасами. «Крюк», как звали его станичники, изредка бросал оценивающий взгляд по сторонам: то косился на дальние овражки, убегающие к горизонту, то прислушивался к звукам, доносившимся со стороны степи. Но выглядел он при этом спокойным и уверенным, точно старый беркут, которому один лишь факт присутствия на охоте уже сулит добычу.

Чуть позади него ехал его племянник — новик Николка Силин из Егны, что неподалеку от Устюжны. Парнишка хоть и подрос, но плечи его еще не набрали размаха зрелого воина. Вспотевшие волосы торчали из-под шапки, а глаза блестели от лавины впечатлений: шум копыт, запах пыльной травы, далекое стрекотание кузнечиков, мерное звяканье сбруи и оружия, приглушенные разговоры боевых товарищей. Это был его первый настоящий выход в дозор, и сердце Николки то и дело колотилось вдвое быстрее, хотя никакой опасности пока не было.

Остальные восемь воинов тоже держались настороже, но без излишней тревоги. «Вожей» был черкас Багдя. За спиной у него висело длинное турецкое ружье с переделанным русским замком. Он считался лучшим стрелком в отряде и совершенно обоснованно хвастался, что мог подстрелить им хоть синицу на лету, если понадобится. Правда, пока над ними летали разве что перепелки, а на «дикую птицу» в дозоре охотиться считали дурной приметой.

День клонился к закату, но до сумерек еще оставалось несколько часов теплого солнца. Осенняя погода выдалась удивительно ласковой, словно природа на время давала людям передышку перед надвигающимися ветрами и морозами. Степь выглядела обманчиво мирной: ни табунов диких коней у реки, ни кочевых становищ не виднелось на горизонте. За две недели пути станица объехала добрых четыре сотни верст, патрулируя границу за Белгородской чертой.

Тихо! Крюк кивнул своим мыслям, оглядывая степь. Ни следов, ни дымков над горизонтом — не попадались даже дикие скакуны. К вечеру кони устали, и пора было делать привал. В седельных мешках уже подходили к концу припасы, а скоро нужно было поворачивать к крепости Сокольск, откуда они вышли четырнадцать дней назад. Издали атаман приглядел небольшую ложбинку, поросшую кустарником, у подножия невысокого холма. Там и дров можно найти, и укрыться от посторонних глаз, а с вершины холма караульному будет далеко видно. К тому же в светлые лунные ночи темнота не такая и непроницаемая.

Крюк легким движением уздечки направил коня к ложбинке. Отряд послушно двинулся следом за ним. Лошади шли ровной рысцой, копыта с глухим стуком отмеряли путь по твердой земле, прерывая осеннюю тишину. У Николки на душе бурлило радостное чувство. Он почти ощущал себя настоящим воином, хоть ни разу еще и не вступал в бой. Глянул на широкую спину дядьки, маячившую впереди на несколько шагов. Тот будто ощутил взгляд племянника и обернулся. Ничего не сказал, лишь чуть заметно улыбнулся в бороду. У Николки в груди разлилось приятное чувство удовлетворения и с трудом сдержанной гордости: раз родич не бранит и молча дозволяет идти рядом, значит, доволен. А он, Николка Силин, все делает правильно!

Но тут откуда-то из-под копыт Николкиного коня с пронзительным писком выскочил маленький зверек. Жеребец по кличке Карий резко шарахнулся в сторону, и пока Николка пытался его успокоить, почти весь отряд проехал мимо. Гордость, лишь мгновение назад окрылявшая юношу, тут же сдулась под насмешливыми взглядами старших. Николка похлопал коня по шее и пристроился в хвост станицы.

Темные кафтаны людей, черные и коричневые крупы лошадей сливались с выцветшими тонами пожухлой осенней степи. Быстрые сумерки, принесенные невидимыми ветрами, невесомым покрывалом опускались на станицу. Николка на мгновение остановился и оглянулся назад. Ему вдруг показалось, что вся степь, словно огромное живое существо, не сводит с них взгляда. От этого ощущения стало жутко. Юноша поборол страх и уже хотел повернуться спиной к невидимому взору, как вдруг издалека донеслись крики:

— Караван! Ка-ра-ва-а-ан!

#

Два ездока мчались вниз с небольшой возвышенности. Их темные силуэты отчетливо выделялись на фоне угасающего света. Они только успели подняться на вершину холма, как тут же развернулись и понеслись обратно к отряду. Один из «езды» еще на подъезде надрывался во весь голос:

— Караван! Четыре повозки! Кры́мцы-ы-ы!

Станица зашумела, заволновалась. Лишь Прохор Крюк спокойно ждал, когда дозорные подъедут поближе.

— А теперь говори!

— Караван… повозки с волами, четыре вроде, и человек шесть–семь охраны, с запасными лошадьми. Кры́мцы…

Ермолай, один из дозорных — опытный воин лет двадцати, — старался говорить спокойно и весомо, но дыхание сбилось, и он то и дело делал паузы.

— Вас видели?

— Да нет, вроде.

— Хорошо… Николка!

Прохор глянул на племянника. Тот все понял без слов: дядя хотел оставить его с запасными лошадьми. От обиды у Николки на глаза сами собой навернулись слезы. Заметил это Прохор или нет — неизвестно, но он перевел взгляд с новика на стоявшего рядом Тимофея.

— Тимошка, ты с лошадьми. Остальные за мной!

Станица пришла в движение. Подковы глухо стучали по твердой земле, выстукивая ритм погони. Ветер хлестал по лицам, наполняя ночной воздух тревожным свистом. Всадники быстро обогнули подножие холма и тут же увидели цель. Обоз небольшими бусинками растянулся по нитке шляха: четыре повозки, запряженные неторопливыми волами, и с десяток всадников — двое впереди, остальные сзади. Минуты через две погоню заметили. Повозки остановились. Было видно, как возницы приготовили ружья, а всадники достали луки из саадаков и заняли позиции за повозками.

Николка, прижавшись к гриве своего Карего, огляделся. Оружие пока никто не обнажал, лица у товарищей были серьезными и сосредоточенными. Только Ермолай, перехватив взгляд новика, весело подмигнул ему, будто говоря: «Не дрейфь, паря!»

Не доехав саженей ста до обоза, станичники притормозили ход. На миг послышалось лишь хриплое дыхание коней и тихое побрякивание оружия. Прохор махнул рукой, и ружья со спин перешли в руки всадников почти одновременно. Николка взвел курок и посмотрел на обоз. За телегами крымцы, охранявшие караван, наложили стрелы на тетивы своих небольших татарских луков. Стоявший рядом Ермолай с улыбкой повернулся к Николке:

— Гляди, только не пальни раньше времени!

Хотел он, видимо, сказать еще что-то, но промолчал. Тем временем Прохор чуть выдвинулся вперед. Спустя мгновение из-за повозок выехал всадник, двинулся неторопливо. Одет он был странно: на нем была длинная, похожая на хитон, туника из плотной шерстяной ткани с широкими рукавами — такую одежду Николка видел разве что на иконах со святыми. Тунику окрасили в синий цвет и украсили узорчатой каймой. Сверху был накинут плащ, застегнутый на плече массивной бронзовой бляхой. Но сильнее всего Николку поразил головной убор чужестранца: черная, тонко свалянная шляпа с широкими полями, почти полностью скрывавшая его лицо.

— Грек, купец видать, — тихо пробормотал Ермолай.

К этому времени к Прохору подъехал Багдя, и они оба неспешно приблизились к стоявшему возле повозок купцу. В паре шагов от него остановились. Грек сунул руку в большую сумку у пояса. Николка заметил, как рука дяди незаметно легла на рукоять седельного пистоля. Тем временем грек вытащил из сумки несколько свитков и передал их черкасу. Тот быстро взглянул на них и протянул Прохору. Николка издали видел крупные сургучные печати, свисавшие вниз. Атаман внимательно проверил пропускную и пошлинную грамоту, выданную в Козлове, вернул их и махнул рукой, подзывая ертаул.

Всадники опустили оружие и вытянулись в цепочку, выходя на тракт. До повозок уже рукой подать, когда вдруг крымцы, уже убравшие было луки в саадаки, снова загалдели, заметно волнуясь. Грек, не успевший спрятать свитки, тревожно заерзал в седле, то и дело посматривая на своих охранников и на приближающихся станичников. В его глазах читалась паника. Он нервно вскинул руки и что-то закричал по-татарски. Лошадь под ним шарахнулась. Он судорожно ухватился за уздечку, и один из свитков выпал под копыта. Крымцы выскочили из-за повозок, вновь держа луки наготове. Прохор выхватил пистоль, Багдя — саблю. И только теперь Николка понял, что все они смотрят не столько на обоз, сколько куда-то вдаль, им за спину. Он обернулся — и обмер: по склону холма к ним неслось облако пыли, внутри которого угадывалась стремительная конная лава. Ни самих всадников, ни бунчуков еще не разобрать, но широкая пыльная полоса над выжженной степью говорила сама за себя.

#

Пыльное облако заслоняло горизонт. Прохор в спешке развернул отряд спиной к обозу. Все напряженно вглядывались вперед, чтобы как можно быстрее определить опасность. Наконец на фоне серой дымки показался силуэт одного всадника. Но сзади его никто не следовал.

— Тимоха! — не слишком уверенно воскликнул Багдя. — Точно, Тимоха! Тимоха, черт! — загалдели станичники нестройным хором.

Когда стало ясно, что это не враг, а всего лишь разгулявшийся табун запасных лошадей, все облегченно выдохнули. Теперь они с улыбкой смотрели, как Тимофей — тот, кому поручили присматривать за табуном, — отчаянно размахивал руками, стараясь удержать лошадей. Но животные, почуяв свободу, мчались прочь. Со всех сторон посыпались шутки и насмешки над незадачливым товарищем. Прохор, угрюмо следя за беспорядком, коротко отрезал:

— Вам все поржать! Ермолка и ты, — он указал хлыстом на высокого худощавого воина, имя которого никак не мог запомнить, — помогите живо!

Затем, вспомнив наконец его прозвище, добавил нетерпеливо:

— Жердь, давай уже!

«Жердь» сообразил, что атаман обращается к нему, и оба всадника без промедления поскакали наперерез табуну. Общими усилиями лошадей загнали в ловушку между холмом и оврагом. Шум, крики, стук копыт — и наконец табун усмирили. Подъехал главный виновник паники, Тимофей, — отдувался, смущенно потирая затылок. Но Прохор не обратил на него внимания, отдавая новые распоряжения:

— Осмотреть груз! Проверить, нет ли чего лишнего.

Багдя быстро растолковал греку, что они собираются сделать. Тот кивнул и отдал быстрые приказы своей охране. Крымцы спокойно отъехали чуть в сторону. Обыск каравана прошел без осложнений. Повозки оказались загружены тканями, специями и прочими товарами. Все выглядело в порядке, возницы охотно показывали груз, никто не препятствовал осмотру. Тут был и мед, и воск, и рыбий клей… В одной из повозок обнаружили меха. Прохор велел пересчитать куньи шкурки, выбрал несколько наугад, чтобы не перебирать весь перечень из пошлинной грамоты. Сошлось. Остальное решили не сверять — день близился к закату, пора было заканчивать и подыскивать место для ночлега.

Станичники завершили проверку — ничего подозрительного не нашли, и обе стороны начали расходиться. Прохор пожелал греку хорошей дороги. Тот витиевато, уже на греческом, ответил взаимностью и в знак любезности подарил фляжку греческого вина. Повозки со скрипом тронулись с места, а крымцы не торопясь возвращались на позиции по обе стороны шляха. Ертаул под началом Прохора Крюка потянулся к ближайшему холму.

#

Николка, уже тронувшийся вместе со всеми, с досадой заметил, что во время обыска обронил где-то свою рукавицу. Быстро развернул лошадь и вернулся назад. Проехал мимо удивленного его возвращением крымца из охраны, махнул ему, показывая пустую руку. На счастье, быстро разглядел свою потерю — потерянную перчатку; в траве ее почти не было видно: потертая кожа сливалась с сухими стеблями. Но Николка разглядел ее. Пыльная, немного помятая, но своя, родная. Бранно выругав собственную рассеянность, он соскользнул с коня и нагнулся, чтобы взять пропажу.

Поднял рукавицу и начал отряхивать ее от пыли — и тут его взгляд случайно упал на пыльное полотно тракта. Там что-то блеснуло почти в том же месте, где он подобрал перчатку. Николка протянул руку и поднял с земли кольцо — массивное, в пыли, но без сомнения золотое. Сердце у него ушло в пятки. Он застыл, не зная, что делать: просто так золото по дороге не разбрасывают.

— Эй, ты что там ищешь? — раздался резкий голос сверху.

У его коня стоял тот самый крымец, мимо которого он проезжал, показывая руку без рукавицы. Николка машинально вскинул перчатку, но всадник уже успел заметить отблеск золота и не стал раздумывать: рывком выхватил саблю и ринулся на Николку. Однако новик оказался проворнее. Он метнулся к седельной сумке и выхватил оттуда пистоль, выстрелил в крымца почти в упор, но пуля ушла мимо. Оглушенный близким выстрелом конь шарахнулся в сторону, и хищно изогнутая сабля со свистом рассекла лишь пустой воздух.

Николка еле успел укрыться под медленно ползущей повозкой. Упал на землю и перекатился на другую сторону. Сабельные ножны мешали, били по ногам, но, к счастью, повозка двигалась очень медленно. Не поднимаясь, он обернулся назад. Вся станица уже галопом неслась к обозу. Засвистели стрелы крымцев, грянул нестройный ружейный залп, раздались хлопки пистолетных выстрелов. А затем началась рубка. Охранники каравана оборонялись отчаянно, но опытные станичники быстро их окружили. Степь огласилась криками и лязгом схватки, ржанием лошадей, запахом пороха.

#

Облака пыли, поднятой копытами лошадей, окутывали поле боя. Крики, редкие выстрелы, звон сабель сплетались в хаотичную симфонию. Николка чувствовал, как горячая кровь стучит в висках. Он выхватил саблю и нырнул под остановившуюся повозку, уворачиваясь от крымца, стремительно промелькнувшего мимо. Быстро огляделся: его Карий куда-то убежал. Николка хотел немного отсидеться, перевести дух, но над самой головой ухнул ружейный выстрел — это стрелял возница!

Николка юркнул из-под повозки, по-хитрому перехватил саблю и, не раздумывая, вскочил на борт телеги, мгновенно оказавшись внутри. Возница, широкоплечий грек с обветренным лицом, вздрогнул от скрипа досок. Ружье было уже в его руках и смотрело прямо в грудь незваному гостю. Николка не успел ни о чем подумать, не то что помолиться. Возница выстрелил, но вместо грохота послышался лишь сухой щелчок — осечка.

Николка ощутил мгновенное облегчение, но радость длилась лишь миг. Грек бросил ружье и схватил короткий ятаган. Николка застыл, ожидая удара. Первый выпад возницы оказался неловким, почти отчаянным; новик легко отразил его, шагнул вперед и, не тратя времени, ударил рукоятью сабли прямо в лицо врага. Возница выронил ятаган, из сломанного носа брызнула кровь, а глаза его закатились. Здоровенный мужик почти беззвучно рухнул на пол. Николка перевел дыхание и даже улыбнулся: тихое падение гиганта показалось ему смешным. Он упал на мешки с мехами, будто в мягкую кучу хлама.

«Точно! Рухлядь!..» — подумал Николка. Руки поверженного возницы вздернулись и разбросали в стороны связки шкурок. Юноша хотел выглянуть наружу, чтобы понять, что происходит, но тут же заметил среди мехов сверток, перевязанный шнурком с металлическими подвесками. Он поднял сверток и повертел в руках. Подвески звякнули, и Николка оглянулся на возницу, однако тот лежал без движения, закрыв глаза.

Николка собирался бросить сверток обратно, но вдруг остановился. Даже сам не понял почему. Снаружи бушевал бой, а он стоял, колеблясь. Сверток был тяжелым и ощутимо давил на руку. Юноша хотел было развернуть ткань, потянул за веревку — та не поддавалась. Он отложил саблю, быстренько выхватил из сапога нож и одним махом перерезал шнурок. Тот сперва упорно не давался, а потом лопнул с тихим хлопком. Ткань разошлась, и что-то тяжелое выскользнуло из свертка, исчезнув среди разбросанных мехов. Не медля, Николка принялся разгребать мешки, отбрасывая их в сторону. Сердце его колотилось, мозг лихорадочно работал. Пыль с мехов летела прямо в лицо, но он упорно продолжал поиски. Вот уже и дно повозки… Пальцы наткнулись на что-то холодное и металлическое.

Николка схватил таинственный предмет, точно рыбак, боясь, что его добыча вырвется из рук. Он поднял находку, охнул и невольно выпустил ее из ладони. Та глухо шмякнулась на пол. В горле у юноши пересохло, он быстро отер пот со лба. Прямо у ног лежала женская маска — он никогда в жизни не видел такой красоты. Тонкие, почти хрупкие черты лица, обрамленные черными, словно смоль, волосами: серебро с чернью, а глаза словно живые! Ему даже почудилось, что они ответили на его взгляд — большие, темные, как бездонные омуты.

На миг Николка замер. Казалось, он уже не маску видит, а саму женщину — живую! В темноте четко проступили очертания женской фигуры. Она лежала на спине, руки сложены на груди. Сноп света вырвал из полумрака ее лицо, и вот она чуть приподнялась. Длинные волосы потоком разлились по пыльному полу. Все это выглядело прекрасным и нереальным.

— Ты… — только и смог пробормотать Николка.

На большее его не хватило: язык словно присох к небу. Женщина заговорила первой. Голос ее звучал тихо и мелодично, но слова были чужие, непонятные. Юноша не разобрал ни одной фразы. Казалось, она либо благодарила его, либо о чем-то просила. Не осознавая, что делает, Николка наклонился, обнял незнакомку и потянул вверх. От нее исходил пряный, чуть сладковатый аромат, от которого у парня закружилась голова. Ее тело показалось почти невесомым. Он осторожно уложил ее на ворох соболиных мехов.

У ног Николки что-то звякнуло. Он заметил кожаный шнурок от свертка: в нем звенели металлические бляшки с какими-то странными знаками. Юноша хотел поднять их, но вдруг краем глаза увидел движение. Он быстро обернулся: возница, которого он считал уже вырубленным, снова поднялся на ноги!

#

Николка подхватил саблю и сжал ее рукоять так, что защемило пальцы, ожидая яростной атаки возницы. Но вместо того чтобы кинуться с саблей, тот рухнул на колени. Его лицо исказилось, но не от гнева, а от страха и отчаяния. Он заламывал руки, глядя на Николку глазами, в которых плескались ужас и мольба. Слова, срывавшиеся с его пересохших губ, звучали быстро, сбивчиво, точно поток воды, врывающийся в узкую расщелину.

Николка нахмурился, вслушиваясь, но ни слова не понял. Это выглядело настолько неожиданно, особенно после короткой, но яростной схватки, что он презрительно подумал, будто грек просто смертельно боится за свою жизнь.

— Да не трону я тебя, — глухо сказал он, не особо надеясь, что его поймут.

Возница застыл, но выражение на его лице не изменилось. И тут Николка понял, что тот смотрит ему не в глаза, а за спину. Юноша резко обернулся. Женщина! Она уже не лежала на полу, а стояла у него за спиной. Ее глаза пылали такой яростью, что и у Николки внутри что-то оборвалось. В то же мгновение возница пронзительно завопил.

Николка обернулся и увидел, как тот вскочил, скатился с повозки и пустился бежать. Его крик эхом разлетелся по полю. Возница размахивал руками и выкрикивал что-то неразборчивое. Один из всадников тут же подскакал, подхватил его за пояс и рывком втащил в седло. Они понеслись к горизонту.

Николка выглянул из повозки. Живых крымцев и греков вокруг не осталось — лишь три бездыханных тела. Остальные, услыхав вопль возницы, словно по команде, бросили бой: всего мгновение назад они яростно отбивались от московитов, а теперь бросились в паническое бегство и растворились в надвигающихся сумерках.

Над полем недавнего сражения повисла тишина, лишь ржали лошади да изредка слышались стоны раненых. Легкий ветерок, точно сквозняк, холодил спину. Николка обернулся и замер в изумлении. Повозка была пуста. Женщина исчезла — словно ее и вовсе не существовало. Ни малейшего следа, никакого звука. Даже легкий аромат, уловленный мгновением раньше, исчез. Он быстро осмотрел повозку: отшвырнутые в сторону мешки, меха, открытый люк в полу. Никого. Она растаяла, словно степное марево-обманка!

И вдруг Николка заметил маску. Она валялась на полу, глядя ввысь холодными, мертвыми глазами.

Гнев степи: Клад

После боя степь вновь обрела свой странный, тревожный покой. Воины ертаула, вымотанные схваткой, успели лишь предать земле погибших и перевязать раны. В неглубокие могилы уложили двух своих, грека и двух крымцев — всех по отдельности. Грека похоронили обособленно, «чтобы лежал по-христиански, а не с басурманами». Ставить кресты не хватило времени, решили сделать это наутро.

Волы были распряжены, повозки поставили квадратом, как небольшой укрепленный лагерь. Прохор назначил дежурства, а остальные сразу улеглись спать.

В лагере воцарилась тяжелая тишина. Волы стояли неподалеку, лениво пережевывая жухлую траву. Стреноженные лошади тихо фыркали, постегивая сбруей. Между повозками тлел скромный костерок, дававший лишь слабый свет и немного тепла. Николка чувствовал себя странно, словно отрешенно. Он не мог выкинуть из головы образ таинственной женщины: перед его мысленным взором все еще вспыхивали ее огромные, будто бездонные глаза. Маску и кольцо он отдал дяде, немало озадачив его этой находкой.

На «волчий час» перед рассветом в караул заступали он и Тимофей. Ночь была прохладной, тьма казалась такой густой, что ее можно резать ножом. Николка сидел у костра, вполглаза присматривая за черными окрестностями. Каждый раз, когда он отводил взгляд от огня, малейший блик во тьме чудился ему ее глазами. Он снова и снова прокручивал в голове сцены недавнего боя и неизбежно возвращался к тому моменту в повозке. Никому не сказал о женщине: уже сам не верил, что видел ее. Нет, она точно была — но чем дальше, тем более нереальной казалась.

Час смены подходил к концу, когда из повозки выбрался Багдя и подошел к нему. Хоть черкас и впервые вышел с ними в станицу, он быстро стал своим среди московских людей.

— Тяжелое время пошло, Николка, — начал он, присаживаясь у костра.

Николка приподнял голову и посмотрел на черкаса.

— Волчий час, — продолжил Багдя. — Это когда больше всего клонит в сон, а тут тебе и волки, и всякая вражина, и… нечисть бродит по степи. Любят они это время! А ты не знал?

Новик ничего не ответил. Слово «нечисть» почему-то резануло ему слух. Сказок про нечистую силу он в детстве наслушался, но сейчас это отчего-то прозвучало тревожнее. У него появилось стойкое ощущение, что Багдя что-то догадывается. Руки Николки невольно сжали рукоять сабли. И точно:

— Ничего странного в обозе не приметил? — спросил черкас, будто между делом.

Николка опешил и лишь неопределенно хмыкнул, после чего задал встречный вопрос:

— А должен был?

Багдя прищурился, лицо его перестало улыбаться.

— Не знаю… — протянул он. — Этот грек, который выскочил и орал, как безумный… Я все не разобрал: был далековато. Но мне послышалось, будто он кричал про черную ведьму.

Холодок побежал у Николки по спине.

— Ведьму? — переспросил он.

Черкас перевел на него тяжелый взгляд, просто кивнул, не говоря больше ни слова.

— Я… да знаешь… Там, в повозке… — Николка поколебался, но решил рассказать все. Ведь видение этой женщины не давало ему покоя.

— Я перчатку потерял, ну и потом кольцо нашел…

Багдя с удивлением посмотрел на него, но тут раздался резкий окрик со стороны второго караульного:

— Стой! Стой, кому говорю!

На мгновение встала настороженная тишина, а затем прогремел ружейный выстрел.

#

Выстрел разорвал ночную тишину. Николка вздрогнул и чуть не выронил саблю. В лагере тут же вспыхнула суматоха: воины, привыкшие спать вполглаза, вскакивали, хватаясь за оружие. Никто не позволял себе роскоши раздетого отдыха, так что все были готовы к бою за считанные мгновения.

— Что там? — Прохор метнулся к Тимофею, который второпях перезаряжал ружье.

Молча кивнув в сторону степи, Тимофей заложил пыж шомполом, насыпал порох на полку затравки и только тогда произнес:

— Человек. Точно… кричал ему «стой!», а он лез…

Прохор нахмурился. Кругом царила тишина: ни шагов, ни звяканья оружия, ни стонов раненого, ни команд. Отмахнувшись коротким жестом, он велел нескольким людям, вооружившись факелами, пойти туда, куда указывал Тимофей. Николка двинулся за ними, а сердце его колотилось, словно барабан. Отблески от факелов плясали на траве, на повозках, на силуэтах быков и лошадей, на лицах товарищей. После разговора с Багдей все это еще сильнее распаляло Николкино воображение, придавая ночи дополнительную мрачную таинственность.

— Вот.

На земле, растянувшись в траве, лежал человек. Тот самый грек, что недавно командовал обозом. Его хитон был весь изодран, тело покрывали кровавые раны, словно от когтей или лезвий. Лицо исказила гримаса боли и ужаса. Прохор склонился, чтобы получше осмотреть мертвеца. Одна из ран явно была пулевая — видимо, она и стала смертельной.

— Ловко ты его, Тимоха, — сказал он глухо, не поднимая взгляда.

— Ну, а что он лез-то… — голос Тимофея звучал неуверенно. Он не понимал, хвалит его атаман или наоборот недоволен.

— Она придет за вами… Никто не уйдет от ее мести!

Голос грека прозвучал резко и неожиданно. Прохор вздрогнул, Николка отшатнулся, а Тимофей уронил ружье. Раненый еще раз судорожно дернулся и затих навсегда. Прохор медленно выпрямился и обвел взглядом темную равнину вокруг. Никто не рискнул заговорить. В воздухе повисла напряженность, которую нельзя было объяснить лишь одним выстрелом и смертью этого человека.

— Ладно… — голос Порфирия прозвучал задумчиво и неоднозначно. Видно, он и сам не знал, хорошо ли, что караульный пристрелил грека, или плохо. — Заберите его. Утром прикопаем, — и, видя удивленные взгляды, добавил: — Душа-то все же православная! Давайте назад.

Отряд вернулся в лагерь. Становилось светлее, а спать уже никому не хотелось. Кто-то уселся поближе к костру, кто-то принялся чистить оружие и прилаживать снаряжение, но все молчали, погруженные в собственные мысли. Даже балагур Ермолай сосредоточенно зашивал прорвавшийся шов на своем кожане. Николка стоял между повозками, смотрел вдаль на степь. Тьма, еще недавно нависшая зловеще над простором, теперь медленно отползала к холмам, уступая место приближающемуся утру.

#

Грека прикопали сразу после скорого завтрака. Пока Прохор над свежим холмиком читал краткую молитву, остальные снова изучали груз в повозках. И хотя многие недовольно бурчали, оказалось, что не зря: в одной из телег обнаружилось двойное дно.

— Прохор Лексаныч! — Тимофей дождался, пока тот закончит молитву. — Пойдемте, посмотрите.

Около повозки, в которой везли мед и воск, столпились все воины ертаула. От возбужденного перешептывания казалось, будто воздух дрожит над их головами.

— Что разгалделись, как бабы на базаре?! — прикрикнул Прохор, и тут же говор всплеском стих.

Станичники расступились, пропуская атамана вперед. На куске грубой мешковины, тускло поблескивая под осенним солнцем, лежала россыпь золота и серебра. Это были отысканные сокровища: нагрудник с золотой насечкой и множеством блях, кольца, браслеты, несколько чаш и кубков с затейливыми узорами (на них были изображены звери и сцены охоты), несколько небольших бронзовых зеркал и пригоршни монет.

— Вот еще! — высунул голову из повозки Багдя. В руках он держал саблю без ножен; ее лезвие по бурой ржавчине едва угадывалось, но рукоять явно была в золотой оправе.

— Все? — Кажись, все!

Багдя аккуратно положил саблю к остальным вещам. Прохор окинул взглядом раскрасневшиеся, возбужденные лица. В их глазах светилась почти детская смесь изумления и восторга. Бородатый Дуб, благоговейно крутя в пальцах крошечную серьгу, казался неожиданно робким. Николка осторожно водил пальцем по гравировке на золотой бляхе, пытаясь различить хитроумный рисунок. Возбуждение в воздухе было почти осязаемым: воины смеялись, оживленно делились впечатлениями и жадно разглядывали находки, передавая их друг другу, словно дети, нашедшие сказочные сокровища.

На общем фоне неподвижная фигура Порфирия казалась высеченной из камня. Он только хмурился, и складки у рта становились глубже. Атаман не разделял энтузиазма подчиненных.

— Тихо! — рявкнул он, и голоса мгновенно смолкли.

Воины замерли, продолжая держать в руках сокровища, но теперь смотрели прямо на Порфирия.

— Живо все сложили на место!

Некоторые, хоть и нехотя, стали укладывать находки обратно в повозку. Но не все: Жердь, Ермолка и еще один казак не торопились расставаться с сокровищами.

— Это царева поклажа, не наша, — негромко, но резко сказал Прохор.

— Царева, говоришь? — Жердь недовольно цедил слова, крутя в руках золотую монету.

Густая тишина легла на лагерь. Николка метался взглядом между дядей и Жердем. Скулы у Прохора углубились, а рука нервно сжала рукоять сабли. Николка заметил, как товарищ Жердя шагнул за его спину, незаметно выдергивая пистоль из кабуры. В его голове никак не укладывалось, что сейчас может вспыхнуть драка уже внутри станицы. Жердь отступил на шаг назад, освобождая перед собой пространство, а Ермолка, приотступив вбок, старался обойти Прохора с фланга. Даже надежный, всегда невозмутимый Дуб явно колебался, не зная, за кем идти.

— Кхм…

Все разом повернули головы на звук голоса. На корточках сидел Багдя, перебирая один предмет за другим. Затем он обернулся к Прохору. Лицо черкаса выражало озабоченность.

— Что? — спросил Прохор.

— Это нехорошее золото, — негромко, но твердо произнес Багдя. — Его не для нас прятали. С курганов оно… мертвецов кипчакских.

В его руке находился продолговатый предмет. Луч солнца скользнул по нему, и Николка узнал ту самую «глухую» маску. Не было видно никаких прорезей, а глаза личины — два темных камня. Прохор сразу заметил, как меняются лица у воинов: радость оборачивается настороженностью. Некоторые быстро перекрестились. Алчный блеск, только что чуть не породивший бунт, заметно угас. Жердь со злостью швырнул монету обратно в общую кучу, и она звякнула в виснувшей тишине.

Прохор понял, что перемена настроения играет ему на руку:

— Тимошка! Собери-ка все в суму. В крепость отвезем…

— Мертвое мертвым отдать бы, — негромко перебил его Багдя, и все отлично расслышали. — Спокойнее всем будет.

Прохор нахмурился. Нужно было принимать решение немедленно, пока чаша весов не качнулась обратно в сторону жадности.

— Хватит разговоров! Завтра решим, что царю, что покойникам, — да и нам будет положено, за службу и находку.

#

Несмотря на то что обнаруженные сокровища лежали теперь в двух кожаных мешках, в лагере царила гнетущая тишина. Искры костра, на котором кашевары варили обед, огненными искрами тянулись в блеклое осеннее небо, но не могли рассеять мрак, поселившийся в сердцах воинов. Их лица, недавно сиявшие от восторга, теперь были сумрачны и сосредоточены. Каждый, кто служил на черте, знал о древних могилах и каменных бабах, стоящих над ними. И все понимали, на какой риск идут те, кто осмеливается потревожить вековую тьму.

Николка, Тимофей, Ермолай и Багдя сидели у костра, понуро уставившись перед собой. Никто не проронил ни слова. Даже обычно остроумный Ермолай лишь теребил в руках ложку, избегая встречаться взглядами с товарищами. Николка, обхватив колени, косился на повозку, под которой лежали два потертых кожаных мешка с кладом. Мысли его метались, словно рыба в сетях: исчезнувшая женщина, бегство грека, теперь еще и этот клад… И главное — те глаза, пугающие и притягательные. А еще чувство вины: он не понимал, перед кем виноват и в чем именно, но эта тяжесть давила ему на сердце. «Все-таки надо было рассказать о ней дяде или хотя бы Багде», — подумал он.

Николка оглянулся в поисках атамана. Прохор стоял особняком, погруженный в думы. По выражению его лица было ясно, что он не размышляет о «мести степных духов». Он смотрел на своих людей: видел, как в них поселяются неуверенность и страх — самое скверное, что может случиться среди воинов. Хуже этого только алчность.

— Думаешь, балбалы эти просто так стоят по степи? Ща-а-ас! — негромко протянул Багдя.

— А что за балбалы? — спросил Николка.

— Да бабы каменные это, балбалы по-татарски, — вступил в разговор кто-то из более осведомленных.

Багдя помедлил. Все ждали продолжения. Он оценил внимание и наконец заговорил:

— Они как стражи. Стерегут, чтобы мертвых не тревожили. А может, сами мертвые и есть.

— А здесь?.. — послышался голос Тимофея. — Здесь-то почему? Ведь баб-то не видно. Откуда знать, их ли это клад или не их?

— Сам подумай, — отозвался Багдя. — Золото тут валяется прямо под ногами! Смотри…

Он зачерпнул сухой земли горстью и медленно высыпал ее обратно. Тимофей смолк. Каждый наслушался баек про тех, кто осмеливался вскрывать курганы. Ходили слухи, что каменные бабы оживают по ночам, чтобы увести в небытие чужаков, или что духи степи заводят любителей «дармового злата» в такие места, откуда нет пути назад.

— Вернуть бы его туда, где взяли, да кто знает, где те греки курган разрыли… Чертовы дети! — Багдя сплюнул на землю и откинулся назад.

Наступила тишина. Прохор молча стоял в стороне. Оставлять клад в степи он вряд ли собирался, но вести его в крепость при таком настрое в станице… Нужно было найти выход — и поскорее.

— Багдя! Эй, Багдя! — окликнул он, сделав вид, будто не знает, где тот сидит.

Черкас неспешно выбрался из-под повозки, отряхнулся от пыли и двинулся к атаману.

— Скажи, сколько отсюда до Козлова?

— Да дня два, не больше. Тут развилка недалеко, у Сухого Дола. На повороте берешь правее, а там уже прямо.

Прохор кивнул, то ли соглашаясь с проводником, то ли поддакивая каким-то своим собственным мыслям.

#

Николка проснулся от того, что кто-то аккуратно, но настойчиво тряс его за плечо. Наконец он открыл глаза и увидел рядом с собой Прохора. Хотел что-то спросить, но тот быстро приложил палец к губам:

— Т-с-с-с…

Убедившись, что Николка проснулся, дядя зашептал ему на ухо:

— Сбирайся. Только тихо. Нужно уйти, пока темно. Дуб за старшого останется. Обратно станицу приведет. А мы с тобой в Козлов. К воеводе.

Николка спал в одежде, поэтому сборы были недолгими. Оружие он взял в руку, чтобы не бренчала перевязь. Как ему казалось, незаметно он хотел нырнуть между повозками, но тут же чуть было не наткнулся на неподвижную фигуру — Багдя. Даже в темноте было видно, что его лицо было серьезным и тревожным. Ни слова не говоря, тот протянул Николке веревку — ту самую, которой был перевязан найденный в повозке сверток с маской.

— Откуда она у тебя?

Во рту мигом пересохло, поэтому голос Николки прозвучал хрипло, а слова — отрывисто, словно клекот вороны. Багдя не удержался и улыбнулся, но тут же отдернул себя:

— Нашел в повозке, — ответил коротко.

Он избегал смотреть Николке в глаза, словно боялся увидеть в них укор или обвинение.

— Зачем, мне это? — спросил Николка, чувствуя, как в груди зарождается странное беспокойство.

Багдя на мгновение замолчал, будто выбирал слова.

— На всякий случай. Возьми!

Он сунул веревку в раскрытую ладонь Николки. Металлические подвески тихо звякнули. Черкас сжал руку новика в кулак, потом легко похлопал его сверху и, решительно двинувшись прочь, задержался:

— Ты дяде скажи, если что, пусть бросает этот клад…

— Что, если что?

Багдя бросил на Николку быстрый взгляд.

— Сам поймешь. Что, — сказал он наконец тихо, почти шепотом. — Поймешь, поймешь… — повторил Черкас, затем положил руку ему на плечо. Он больше ничего не сказал и ушел, не оглядываясь.

Николка, стараясь не шуметь, вышел из круга повозок. Прохор уже был там. На страже стояли Дуб и Тимофей. Конь Прохора, Карий Николки и запасные лошади с поклажей были наготове. Коротко обнялись на прощание.

— Ну бывайте. Не поминайте лихом!

Прохор уже сел в седло, потом наклонился к Дубу:

— Ты, Миколай Иванычу, в Сокольске, все-то не говори… Просто скажи, что я решил вернуть клад шыбчей и не снимать станицу с дозора. Понял?

Дуб молча кивнул. Прохор легко ткнул коня пятками в бок, и тот послушно двинулся вперед. Николка махнул Тимофею рукой и поехал

Два всадника двинулись вперед по шляху. Четыре коня неспешно переступали копытами по сухой земле, оставляя неглубокие следы. Прохор шел вперед, за ним — Николка. Как бы он ни уговаривал себя не оборачиваться назад, все же не удержался и оглянулся. Повозки, собранные в темную кучу, темнели где-то уже далеко позади. Заревел один из волов, но на таком расстоянии его рев казался похожим на тяжелое гудение майского жука. Степь, окутанная ночным светом, тонула в предрассветных сумерках. Все было спокойно: легкий ветерок гладил травы, кони шли ровным шагом, не проявляя признаков беспокойства. Но на душе Николки все равно не было покоя. Степь, словно затаив дыхание, ждала чего-то, но чего именно, Николка понять не мог.

Гнев степи: Черная баба

Второй день пути тянулся медленно — так же размеренно и нудно, как первый. Но теперь всадники уже знали, что крепость близко. Надежда на скорое прибытие придавала сил, и даже молчаливая степь, казалось, ослабила свои мягкие объятия. Николка спустился с очередного холма и радостно сообщил дяде, что вдалеке уже видна засечная черта. Но радоваться оказалось рано.

Небо впереди, над самой засекой, начинало темнеть. Легкий ветерок, который всю дорогу ласково приглаживал травы, постепенно усиливался, принося с собой холод.

Небо стремительно темнело до иссиня-черного цвета, словно земля подняла свою тень, преграждая путникам дорогу. Тучи громоздились плотной стеной, их края переливались багровым и серым, напоминая тяжелую парчу, разорванную когтями неведомого чудовища. Молнии, будто острые лезвия, прорезали эту мрачную завесу, на мгновения разрывая ее на части. В эти моменты степь освещалась мертвенным светом, и все вокруг становилось чужим и пугающим. Гром, глубокий и раскатистый, словно грохот сотен осадных пушек, сопровождал каждую вспышку.

— Будь она неладна! — пробормотал Прохор, сдерживая лошадь, которая нервно рванулась в сторону. — Идет-то как быстро.

Он сразу оценил ситуацию. Его голос, громкий и твердый, перекрыл шум ветра:

— Тут справа Тарбеевская балка. Туда гоним!

Он махнул рукой, указывая направление. Николка замешкался, поворачивая сменную лошадь, и атаман закричал ему, казалось, прямо в ухо:

— Жив-о-о-о!

Они быстро развернулись и галопом бросились к небольшой роще возле балки. Небольшая, плотно заросшая кривыми кустарниками и низкорослыми деревцами, она была уже совсем рядом. Ее темные силуэты казались спасительным островом среди океана тревоги. Всадники вовсю работали ногайками, подгоняя лошадей. Но и ветер набирал силу. С каждым шагом он становился все более беспощадным, рвал одежду, бросал в лицо сухую траву и невесть откуда взявшийся песок.

Когда до рощи оставалось всего несколько десятков шагов, буря накинулась на беглецов, как разъяренный зверь. Ветер налетел с такой силой, что всадники едва удерживались в седле. Лошади всхрапывали, отказывались идти дальше, упрямо отворачивая морды от потока, который, казалось, хотел сбить их с ног.

— Вниз! Спешиться! — крикнул Прохор, но его голос тонул в свисте ветра и гуле грома.

Небо стало полностью черным. Только редкие вспышки молний освещали окрестности. Казалось, сама степь дрожала под ногами беглецов. Гром раздавался такими раскатами, что у Николки звенело в ушах. Воины, опустив головы и прикрывая лица руками, пытались двигаться дальше, но ветер был неумолим. Каждый шаг давался с таким усилием, будто они продирались сквозь невидимую стену. Лошади били копытами и фыркали, стараясь развернуться против воли наездников.

Первым не выдержал конь под Николкой. Будь под ним Карий, он бы смог удержать его. Но под седлом у него была сменная лошадь — татарская кобыла, доставшаяся станичникам после боя с охраной каравана. Она коротко заржала и рванулась вбок. Всадник пытался удержать ее уздой, но животное, превозмогая боль в раздираемых удилами губах, все равно пыталось уйти от ветра. Кобыла стала заваливаться вместе с ним на бок. Когда падение казалось уже неизбежным, всадник все же отпустил узду. Освобожденная лошадь наконец встала к ветру спиной и рванулась вперед. Понеслась, словно на крыльях, подгоняемая попутным ураганом, увлекая за собой всадника и запасного коня.

#

Ветер безжалостно гнал отряд вперед. Кони неслись, подгоняемые мощными порывами. Их хриплое дыхание тонула в грохоте грома и завываниях урагана. В клубах пыли не было видно неба. Николка потерял всякое представление о времени. День или ночь — теперь это не имело значения. Тьма была настолько густой, что свет молний казался насмешкой. Короткие вспышки озаряли бесконечную, сухую равнину. Иногда ему казалось, что кобыла под ним знает, куда идти. Она уверенно миновала ямы, огибала промоины, лавировала по запутанным балкам. Но, скорее всего, ее просто гнал ветер, как опытный пастух ведет к цели послушное стадо.

Вдруг в этой тьме он заметил силуэт. Темный и едва различимый, он стремительно приближался. Сердце Николки екнуло. Он нащупал пистоль и вытащил его из кабуры. Его пальцы уже легли на курок, когда фигура из бури приблизилась настолько, что в очертаниях можно было узнать одного из запасных коней дяди. Конь косил на Николку испуганные, налитые кровью глаза. Какое-то время он скакал рядом, а потом умчался вперед.

Снова блеснула молния. Совсем рядом. Она не успела погаснуть, как удар грома заставил Николку вздрогнуть всем телом. Карий, шедший запасным, резко рванул в сторону. Соединявшая лошадей веревка натянулась, а затем резко лопнула. Николка едва удержался в седле, а его Карий тут же скрылся в буре. Он хотел крикнуть, позвать его, но тут кобыла под ним резко остановилась.

Прямо перед ним был старый, развалившийся то ли забор, то ли изгородь. А за ним, в темноте, виднелась стена какого-то приземистого строения. Небольшое, с покосившейся крышей, оно выглядело так, словно простояло здесь веками. Половина его стен была разрушена, а оставшиеся держались чудом. Но это было убежище, и больше ничего не имело значения.

Николка резко рванул удила, поворачивая коня в пролом забора. Там ветер был немного слабее. Он выскочил из седла и едва не упал — ноги настолько задеревенели от долгой скачки, что отказывались слушаться. Превозмогая себя, Николка подвел кобылу ближе к зданию и осмотрелся. Увидел совсем рядом широкий проем и завел туда лошадь.

На удивление, внутри строение было не таким заброшенным, как казалось снаружи. На полу валялось сено, в стойлах вдоль стен лежали остатки зерна. Правда, они были сильно перемешаны с пылью и травой, принесенной ветром. Но зерно, на удивление, было свежим. Видимо, здесь совсем недавно держали коней. А значит, где-то рядом находились люди.

Эта мысль подстегнула Николку действовать быстрее. Он расседлал кобылу, протер мокрую от пота шкуру, засыпал в кормушку немного зерна, привязал ее к ржавому металлическому кольцу в стене и вышел обратно наружу.

Огляделся, прикрывая глаза от пыли. И тут его рука сорвалась в пустоту. Он не удержал равновесие — и рухнул в темноту!

#

Николка упал на глиняный пол, ударился коленом так, что вскочить на ноги сразу не смог. Он выхватил саблю и несколько раз слепо ударил в темноту. Клинок со свистом рассек воздух. Никого.

Только за спиной что-то методично гремело. Бум-бум-бум!

Не вставая, Николка приподнялся на локте и обернулся. Дверь. Это она билась о косяк, раскачиваясь на ржавых петлях. Бум-бум-бум…

Встать не было сил, но и слушать эти удары было невыносимо. Николка попробовал подняться и чуть не упал обратно. Колено было разбито, но кровь уже запеклась, только на штанине болтался вырванный клок ткани. Он сделал вторую попытку. С трудом поднялся и снова чуть не упал — перед глазами все плыло. Только теперь он понял, что успел приложиться головой о пол. Теперь она дико болела и кружилась. Собрав силы, опираясь на саблю, как на костыль, он доковылял до двери, нащупал засов и закрыл ее.

Внутри стало неожиданно тихо. Только снаружи буря продолжала выть, словно злая степная ведьма, скрежещущая зубами от бессилия. Она скулила, рычала от ярости, но не могла проникнуть внутрь. Стены, пусть и старые, выдерживали яростный натиск ветра. Николка прислушался, а потом усмехнулся: за внутренней стеной было слышно, как фыркает кобыла и изредка бьет копытом. Чувство, что он не один, успокаивало и придавало хоть каплю уверенности.

Он отошел от двери, проковылял через небольшое помещение и, обессилев, опустился на землю у стены. Нужно было прийти в себя. Голова кружилась, забитые пылью глаза слезились, губы пересохли, а руки дрожали от усталости и волнения. Сейчас… сейчас…

Тишина убаюкивала. Звуки за дверью становились все тише. Николка привалился к стене и закрыл глаза.

#

В дверь стучали.

Николка резко открыл глаза. Приподнял голову, вглядываясь в полумрак. Хотел было успокоить себя, что стук ему приснился. Но нет, не приснилось. Глухой удар снова повторился.

Теперь в дверь не просто стучали — в нее барабанили! Звук был тяжелый и размеренный, словно кто-то снаружи был уверен, что внутри есть человек.

Николка замер. Медленно потянулся за саблей. Прикосновение к затянутой кожей рукояти немного придало уверенности, но по спине все равно побежали мурашки.

— Кто там?

Вопрос не смог продраться сквозь пересохшее горло, прозвучал хрипло и глухо. Сам Николка едва его расслышал. Он поднялся, вытащил саблю и тут же пожалел, что оставил пистоли в седельных кобурах. Крепко сжимая рукоять, осторожно приблизился к двери.

— Эй… ты кто?

Ответа не последовало. Только новый стук. Еще громче, еще настойчивее.

— Кто там?!

Снова тишина. Только свист ветра.

Но затем раздался голос. Тихий, будто удивленный:

— Николка! Ты что, ля?!

— Дядя!

Дверь распахнулась, и в проеме показался Прохор — весь в пыли и поту, тяжело ступая, вошел внутрь. И не один. За ним, сгибаясь под тяжестью большого кожаного мешка, с трудом передвигал ноги Ермолай.

Николка бросился было обнять дядю, но постеснялся.

— Помоги Ермолке, — устало махнул Прохор в сторону двери.

За порогом лежали седельные сумки и еще один мешок.

Николка живо бросился за ними. Стоило ему выйти наружу, как порыв ветра чуть не сбил его с ног. Он схватил поклажу и затащил ее внутрь. Быстро, словно за ним кто-то гнался, захлопнул дверь и опустил засов.

#

Пока Ермолай и Николка суетились с баулами и сумками, Прохор зажег походный фонарь. Вопрос, как Ермолай оказался вместе с дядей, крутился у Николки на языке, но всему было свое время. А пока, в тусклом свете, он впервые смог разглядеть помещение, в котором оказался.

Оно было узким, сильно вытянутым в длину, с грубо оштукатуренными стенами. В одном из углов кучей валялись лопаты и мотыги, прикрытые сверху сломанными носилками. Рядом лежали дрова, а немного дальше чернело выгоревшее место кострища. Стены в той части были покрыты копотью, поднимавшейся почти до самого потолка к небольшому оконцу, расположенному прямо под крышей.

То тут, то там на стенах бурой краской были нанесены странные знаки. Там, где стены были закопчены, они просто выцарапаны чем-то твердым — ножом или кинжалом.

Николка растерянно повернулся к дяде:

— Где мы?

Прохор внимательно осмотрелся, подняв фонарь над головой. Он помедлил, раздумывая над ответом.

— Видать, это старый караван-сарай, — сказал он наконец. — Недалеко от Черной Бабы.

Эти слова повисли в воздухе.

Черная Баба — место, о котором многие слышали, но мало кто горел желанием оказаться рядом с ним. Когда-то здесь проходили караваны. Но это было давно. Теперь, если это место и не считалось проклятым, то нехорошим точно. Особенно для православных людей. Все знали, что степняки справляли здесь свои моления и тризны.

Прохор хотел что-то еще добавить, но передумал. Вместо этого он устало опустился на пол и прислонился спиной к стене. Прикрыл глаза на секунду, но тут же снова открыл их:

— Давайте, поешьте. Там в сумке сухари и сухая скоблянка. Да… в бурдюке вода есть… А я пока отдохну мальца…

Он не успел закончить фразу — и тут же уснул.

#

Буря продолжала бушевать за стенами караван-сарая. Завывал ветер, что-то стучало по крыше, ни на секунду, не давая Николке забыть, что творилось снаружи. Прохор и Ермолай спали, а он сидел, обхватив колени руками.

Перед тем как заснуть, Ермолай рассказал ему, что ночью слышал разговор Порфирия и Дуба об отъезде. Хотел было сразу вызваться пойти вместе с атаманом, но смалодушничал. А потом, уже под утро, все же решился. Поговорил с Дубом — и отправился вдогонку. И нагнал бы, если бы не буря. А дальше… помог случай. Или чудо. То, что он встретил Порфирия в степи во время урагана, иначе и не назовешь.

Николка смотрел на мерцающее пламя костра. Как бы то ни было, он был рад, что Ермолай теперь с ними. Втроем было и сподручнее, и спокойнее, чем вдвоем. А с балагуром и шутником Ермолкой — еще и веселее.

Веки тяжело опускались, но сон не приходил. Перед глазами снова и снова вставала женщина из повозки. Ее огромные, темные глаза, пронизанные болью и какой-то тайной. Черные, как безлунная ночь, волосы, рассыпавшиеся по плечам.

Он пытался отогнать этот образ, убедить себя, что все это была игра воображения. Степное марево, призрак, вызванный горячкой боя. Но себя не обманешь. Он отчетливо помнил ее лицо, волосы. А главное — взгляд.

И потом, в глубине кармана лежала веревка, которую отдал ему Багдя.

Но как исчезла эта женщина? Просто пропала, как наваждение? Как тень? Или она и была тенью… призраком? Эта мысль по-настоящему пугала Николку.

Что она делала там? Что пыталась ему сказать перед тем, как исчезла? Чего так испугались греки?

Вопросы… Вопросы, на которые у Николки не было ответов.

Он закрыл глаза, пытаясь отвлечься, вернуть себя в реальность. Прислушался, стараясь уловить привычные звуки: потрескивание дров в костре, фырканье лошадей за стеной. Но все было тщетно.

Гул урагана, как ненасытное чудовище, поглощал все привычные мирные звуки. А тень женщины из повозки нависала над ним, как тяжелое, душное покрывало.

Он не заметил, как сон все-таки сковал его. Сначала это был легкий, дремотный туман, затем он провалился в глубокое тревожное забытье.

Но его сон почти не отличался от яви.

Снова — все те же глаза. Они пытались что-то сказать, но без слов невозможно было понять смысл. Они становились все ближе, втягивали Николку в огромные, черные омуты.

Он попытался отстраниться, отодвинуться от них, но ничего не получалось. Он все глубже погружался в темноту — тяжелую и тягучую, как болотная вода. Дышать стало нечем. Сердце бешено заколотилось в груди. Николка рванулся, пытаясь вырваться, но все было напрасно. И тут, на самом дальнем краю сознания, он вдруг вспомнил: это только сон. Нужно просто проснуться. Открыть глаза.

С огромным усилием он собрал волю и заставил себя поднять веки. Николка резко вздрогнул. Он по-прежнему сидел, привалившись к стене. Снаружи было тихо. Полная, непривычная тишина. Такая, которая наступает после долгой, казавшейся нескончаемой бури. Ветра больше не было слышно. Лишь мягкий свет утреннего солнца пробивался сквозь трещины в стенах караван-сарая. Ночной холод отступил. Стало тепло, даже слишком — настолько, что Николка ослабил ворот рубахи под кафтаном.

Он сел, протер глаза. Остальные еще спали, лежа вдоль стены, неподалеку от погасшего костра. Лошадей, которые еще ночью нервничали и тревожно ржали, теперь не было слышно. Николка снова внимательно прислушался. Ни стука. Ни рева. Ни шороха. Тишина. Вот только его сердце не находило покоя. Он ощущал, что за этим спокойствием что-то скрывается.

Николка бросил взгляд на дверь, подошел к ней вплотную, положил руку на засов. Хотел было поднять его, но остановился. Огляделся. Увидел торчащий из баулов пистоль атамана. Стараясь не шуметь, взял его, проверил порох, взвел курок. Решительно подошел к двери. Открыл засов и резко распахнул дверь. Он не успел сделать и шага за порог, как тут же согнулся — будто от удара!

#

Николка присел на колено, прикрывая глаза рукавом кафтана. После полумрака караван-сарая солнце было настолько ярким, что его лучи, словно острой бритвой, резанули по глазам. Потребовалось время, чтобы прийти в себя. Николка наконец оторвал руку от лица и огляделся. Первое, что он увидел, — это груда саманных кирпичей под ногами. Одна из стен здания, там, где стояли лошади, рухнула и теперь зияла пустотой. Лошадей внутри не было. Все вокруг было истоптано следами лошадиных копыт. Дальше они расходились в направлении степи и, растекаясь, уходили в разные стороны.

Ветер утих. Степь застыла в странной, настороженной тишине, словно затаила дыхание. Николка решил обойти караван-сарай. Перепрыгивая через кучи кирпичей от разрушенной стены, он вышел к тыльной стороне здания. Оно стояло у подножия небольшого холма. Здесь солнце не светило так ярко. Николка остановился и поднял голову. Перевел взгляд вверх по склону. Странно было, что трава, которую после урагана прижало к земле, здесь стояла, как ржаные колосья в поле.

Он сделал несколько шагов вверх. И тут с изумлением увидел, что это вовсе не трава. Вся земля выше по склону была утыкана стрелами. Их древки торчали вверх, словно ростки пшеницы или ржи. Одни были совсем новые, будто их только что вынули из колчана. Другие — старые, сломанные, со сгнившими от времени древками и рассыпавшимся в прах оперением. Он слышал, что степняки приносили стрелы как жертвы на свои капища, но никогда еще не видел такого места сам.

Около самой вершины Николка заметил темный силуэт. Прикрыл глаза ладонью и пригляделся. Каменный идол. Покосившийся, обветренный, весь покрытый мелкими трещинами, мхом и порыжевшим лишайником. Николка, ведомый каким-то непонятным чувством, подошел поближе. Идол изображал женщину — половецкую каменную бабу, высеченную из серого, почерневшего от времени камня. Ростом почти с Николку. Ее фигура была массивной, с грубыми, но четкими очертаниями. Крупные черты лица — большой нос, округлые щеки и вытянутый овал головы. И глаза! Огромные! Николке вначале показалось, что они и без зрачков, но потом он понял, что они просто стали незаметными, стертыми дождями, ветром и временем. Однако они все равно казались наполненными непостоянной, но ощутимой силой. Губы идола были полуоткрыты, словно высеченная в камне женщина пыталась что-то сказать: предупредить, предостеречь или, наоборот, благословить. На шее бабы был вырезан круглый медальон с символом, похожим на солнце. Руки были сложены перед животом и держали чашу или сосуд, а вдоль бедра тянулся длинный меч в украшенных узорами ножнах.

Николка замер, глядя на лицо истукана. Оно было одновременно простым и величественным, красивым и страшным, даже отталкивающим. Но все же излучало неподвластную времени силу. Он протянул руку, чтобы коснуться холодной, шершавой поверхности, но в тот миг услышал голос.

— Николка! — раздался откуда-то снизу крик атамана.

Он вздрогнул и быстро обернулся. Дядя стоял внизу, около той самой стены, где недавно был сам Николка. Поняв, что племянник его увидел, Прохор махнул рукой. Николка поднял руку в ответ, потом бросил последний взгляд на идола и, не раздумывая, поспешил вниз по склону.

Прохор, не дожидаясь, пока Николка спустится к нему, пошел вперед, огибая курган сбоку. Тот, сокращая расстояние, двинулся вдоль склона, минуя утыканный стрелами участок. На какое-то время атаман скрылся из виду. А когда Николка снова его увидел, то Прохор уже стоял рядом с Ермолаем. Они оба напряженно смотрели прямо перед собой. Когда Николка подошел поближе, он сразу понял почему. Прямо перед атаманом и Ермолаем, в склоне кургана зиял черным провалом, недавно выкопанный лаз.

Гнев степи: Месть балбала

Николка осторожно протиснулся между дядей и Ермолаем. Точно лаз, а не просто яма. Ниже по склону лежала здоровенная куча светлой глины, а рядом еще одна, поменьше. Очень похожая на могилу. На ней не росло ни единой травинки. Значит, кто-то копал здесь совсем недавно. Николка обернулся на спутников, словно ища у них ответа. Но в их взглядах читались только тревога и растерянность. Даже у много чего повидавшего на своем веку Порфирия.

— Посмотреть бы что там, надобно.

Прохор присел на корточки около входа. Из темноты веяло сыростью, холодом и еще чем-то непривычным и непонятным, но при этом чем-то знакомым. И тут он понял: из лаза тянуло тленом. Старой смертью и забвением.

Атаман царского ертаула тяжело вздохнул. Вот теперь все сходилось. Стало понятно, откуда греки взяли свой клад, и сено на коновязи, и лопаты с мотыгами в караван-сарае. И главное — для чего их пригнала сюда буря. Прохор выпрямился. Словно подслушав его мысли, над дальними холмами стали собираться тучи. Легкий ветерок прикоснулся к загрубелой коже лица, затих, запутавшись в бороде. Прохор посмотрел на небо. Чистое и прозрачное, как ясным летним днем в окрестностях Устюжны. Дом… Далеко отсюда. Версты за тысячу, наверное… Да и кто их посчитает, эти версты. А до Козлова, от Черной Бабы, совсем недалеко. Один конный дневной переход. Только коней уже нет. И до Козлова они не доберутся, если… Если не вернуть то, что принадлежит мертвым. Темная черта облаков над дальними холмами висела без движения, тяжело зацепившись за сопки грозовыми тучами. А над головой по-прежнему было ясно.

— Ярмолка! Тащи сюды баулы.

Ермолай удивленно вскинул голову на атамана.

— Это… а… зачем сюды-то?

— О «зачемкал», — Прохор усмехнулся, — хоронить будем. Клад энтов.

— Как хоронить? Зачем хоронить?

— Вот опять. «Зачем, зачем…» Да затем, чтобы твоя дурья башка до Козлова живая дошла. Зачем.

— А ты, Николка, что застыл. Подсоби давай!

В отличие от Ермолая, Николка вопросов задавать не стал. Молча подошел к товарищу и легонько подтолкнул его в сторону караван-сарая. Тот хотел еще что-то сказать Порфирию, но удержался. Видимо, сам понял бесполезность возражений.

Как только отошли от лаза, Николка облегченно выдохнул. Хотя сердце его все равно сжималось от непонятной тревоги, на душе стало неожиданно легче. Решение атамана показалось ему правильным. Почему? Он не понимал, но чувствовал, что нужно сделать именно так. Николка так и не смог избавиться от ощущения, что клад принесет только беды. Об этом многие шептались, пока Николка не бежал из станицы вместе с атаманом. Но мало ли что болтают. Не всему же можно верить. Хотя Багдя так просто слов на ветер не бросал. Может, поэтому теперь, когда Николка знал, что они скоро избавятся от этой ноши, ему стало легко и даже радостно.

Вдвоем они взялись за мешки и понесли их обратно к подножию холма. Баул, который взял Ермолай, был тяжелее, и он несколько раз останавливался, чтобы передохнуть. Николка, обливаясь потом, подтащил свой мешок к лазу. Дыхание его сбилось. Он не хотел это показывать атаману и отошел чуть в сторону. Не удержался и задрал голову наверх. Идол стоял прямо над ним, и Николке показалось, что он внимательно смотрит на него.

— Николка! Николка! Иди сюды! — голос дяди звучал требовательно и раздраженно.

Николка быстро вернулся к лазу. Ермолай уже был здесь, красный от напряжения и мокрый от пота. В руках у Прохора был длинный аркан, невесть каким чудом не пропавший вместе с лошадьми. Он нервно перебирал его руками, словно проверяя длину, удовлетворенно хмыкнул себе под нос. Потом снова прошелся пальцами по переплетенным между собой кожаным ремням. Только тут Николка увидел, что Прохор снял с петли костяной блочок — тот самый, который позволяет затягивать петлю быстро и легко.

— Пояс снимай!

Николка, ничего не понимая, для чего он это делает, расстегнул свой пояс и передал его атаману. Тот вдел в него ушко блочка и сунул племяшу пояс обратно, кивнув, чтобы тот надел его. Николка беспрекословно подчинился. Прохор подошел к нему и пропустил аркан через блок, отмотал половину. Потом похлопал сына по плечу.

— Николка, — Прохор тяжело вздохнул, — в лаз нужно слазать. Он узкий, только ты и пройдешь. Доползешь до домовины. Как доберешься — шнур дернешь. Мы мешки подцепим и вместе туда втащим. Через блочок. Ну, а ты потом, с Богом, обратно.

Все внутри Николки разом оборвалось. Он с ужасом глянул на черное отверстие лаза, живо представив, что там, в его глубине, в каморе, лежит тот, кому принадлежат побрякушки из мешков. Вернее, не тот, а та — умершая много веков назад женщина. Видимо, все эти мысли и чувства отразились на лице Николки настолько ярко, что дядя подошел к нему вплотную, прижал к себе и тихо, на самое ухо, чтобы не слышал Ермолай, сказал:

— Это тебе, племяш, придется сделать. Никто, кроме тебя, в лаз не зайдет, — Прохор сделал паузу. — Так что бери лампу. Помолись, если страшно, и с Богом.

Он уже было отстранился, но еще добавил, сухо и сдержанно:

— Не полезешь — сгинем мы все здесь. Так что давай… Не подведи!

Николка попробовал сглотнуть слюну, но она отказывалась двигаться в пересохшем горле. Захотелось пить. Он взял свой бурдюк, притороченный к поясу, но тот был пуст. Прохор, увидев это, протянул ему свой. Николка жадно выпил чуть ли не всю воду, но остановился и вернул бурдюк. Молча пошел в сторону лаза. Замер перед ним, и по спине пробежал противный холодок. Сделав глубокий вдох, Николка с чувством перекрестился, упал на сухую землю на колени, закрыл глаза и чуть слышно зашептал молитву:

— О, святый Михаиле Архангеле, светлообразный и грозный Небесного Царя воеводо! Помилуй мя грешнаго, требующаго твоего заступления, сохрани мя от всех видимых и невидимых враг, паче же подкрепи от ужаса смертнаго и от смущения диавольского, и сподоби мя непостыдно предстати Создателю нашему в час страшного и праведного суда Его!

Николка закончил молиться. Он так и не встал с колен, а просто пополз к низкому, темному проему. У самого входа хотел оглянуться, возможно, в последний раз взглянуть на дядю. Но не стал: не гоже было даже ему видеть эти слезы.

#

Перед входом в лаз стояла зажженная лампа-масленка. Видимо, греки оставили ее у входа, а Прохор зажег, пока они с Ермолаем ходили за баулами. Теперь Николка двигал ее перед собой. Ход был узким, сырым, холодным. Местами проход становился настолько узким, что земляные стены давили на плечи. Тогда Николка чувствовал, как затвердевшая земля царапает его кожу, а свисавшие с потолка тонкие корни каких-то неведомых растений неприятно касаются лица. Ему приходилось ползти, волоча за собой аркан. Вокруг была абсолютная тьма, которую едва разгонял слабый свет лампы. Тяжелый, спертый воздух заполнял проход. Очень быстро Николке стало трудно дышать.

В этот момент все его страхи нахлынули на него разом. Ему стало казаться, что стены смыкаются за спиной, что там уже нет прохода, и он застрянет здесь навсегда. Он попытался развернуться, чтобы заглянуть назад в отчаянной надежде, что за ним еще остался выход… Но не смог этого сделать. Все, что получилось, — чуть-чуть повернуть голову. И ничего, кроме темноты, он там не увидел.

Сердце Николки забилось так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Пальцы задрожали, по лбу покатился пот. И тут он почувствовал, что в темноте за ним кто-то наблюдает. Невидимый, вездесущий, жуткий. Он замер, не в силах двигаться, не в силах дышать.

— Господи… помоги… — еле выговорил Николка, закрывая глаза и пытаясь прийти в себя. Он начал шептать молитвы — какие помнил, одну за другой, будто слова могли оградить его от этого ужаса: Отче наш, Богородице, Ангелу Хранителю, Николаю Угоднику…, а в конце уже просто:

— Господи, помилуй! …Kyrie eleison… Kyrie eleison…

Почему он повторял это на греческом, Николка и сам не понимал. Слышал он его только раз, когда был на службе в храме Белгорода. Там службу вели греческие монахи, следовавшие из Царьграда в Москву. Что именно помогло — он не знал, но постепенно его дыхание выровнялось, а страхи поутихли и отползли куда-то в сторону. Он снова почувствовал под руками твердую сухую землю и двинулся вперед: вначале медленно, потом увереннее и быстрее.

Лампа в его руке дрожала. Земля внизу царапала ладони, а сверху сыпалась за шиворот. Но Николка все глубже уходил по лазу. Неожиданно стены разошлись в стороны: свет выхватил их из темноты, и плечи впервые за все время под землей перестали чувствовать давление по бокам.

Николка вполз в небольшую камеру. Прижался к стене справа у входа и поднял перед собой светильник. Низкий потолок был чуть выше, чем в подземном ходу. Теперь над головой была не земля, а мешанина деревянных балок и перекрытий. Пол в этой небольшой камере оказался ровным и гладким, похоже, сделанным из обожженной глины. На нем в беспорядке валялись ржавые наконечники стрел, раздавленное бронзовое зеркало с потускневшей поверхностью, кусочки истлевшей ткани с замысловатой вышивкой, сломанная серьга с давным-давно утратившим блеск камнем на длинной подвеске.

Николка немного передохнул. Потом дернул несколько раз за аркан. Ответ с поверхности не заставил себя ждать. Пока там закрепляли баул, Николка решил, что ему тоже надо подготовиться, чтобы сподручнее было тянуть груз, помогая дяде и Ермолаю. Стараясь ничего не задеть, он передвинулся ближе к центру, уперся ногой в деревянную опору перед лазом и чуть было не задел лампу. Переставил ее, чтобы оказалась под рукой. Ее свет выхватил из темноты несколько керамических сосудов с геометрическими орнаментами, придвинутых к стене. Николка подвинул лампу еще чуть-чуть — и замер от изумления и ужаса.

У стены, за кувшинами, лежало тело, обернутое остатками истлевшей ткани. Скелет был неполным: какие-то кости разбросаны рядом, другие раздавлены и представляли собой мешанину раздробленных обломков. Но не это ужаснуло Николку. Волосы! Длинные, почти не тронутые временем, черные пряди. Они струились вдоль черепа, волнами ложась на пыльный пол. Ему показалось, что лежащее перед ним тело сейчас повернет голову, и он увидит ее глаза — огромные, темные, те самые, которые уже столько дней и ночей его преследовали. Николка в испуге взмахнул рукой, сбил лампу. Свет вспыхнул, озаряя подземную домовину в последний раз, и тут же погас. Он отпрянул к стене, не найдя опоры, упал на пол. Хотел встать, но не успел: что-то холодное и неживое коснулось его лица. И тут Николка, не в силах больше сдерживаться, закричал во весь голос.

Прикосновение повторилось, но у него не было сил кричать снова. Он лишь беззвучно шевелил ртом, как рыба, выброшенная на дно рыбацкой лодки. Острые, тонкие коготки царапнули кожу, и это заставило его действовать. Он оттолкнулся руками от пола, попытался подняться — и во весь мах ударился о висящую над ним балку. В глазах мелькнули искры, в голове помутнело. Николка не удержался и снова упал на пол.

#

Сразу подняться не получилось. Перед глазами все плыло, голова разрывалась от боли. И тут холодные лапки с острыми коготками снова пробежали по лицу. Потом кто-то с отчаянным писком скрылся среди невидимых черепков. Крыса. Крыса!!! Просто крыс-а-а-а!!!

Николка сам удивился, как быстро взял себя в руки. Вынул кресало. В свете искр нашел и зажег лампу. Стараясь не смотреть в сторону скелета, расположился у входа и снова дернул за кожаную веревку аркана. Потянул на себя. Блок на поясе скрипнул, веревка туго натянулась, потом дернулась. Снаружи тоже тянули. Николка что было сил уперся ногами в опору. Через пару попыток он нашел нужный ритм, и довольно скоро первый баул показался в домовине. Николка отвязал его и снова взялся за аркан. Вскоре втянул и второй. Оттащил их к кувшинам, поближе к скелету. Он старался не смотреть в его сторону, но черные волосы, разметанные по полу, не выходили у него из головы.

Маска. Он знал, что она была во втором бауле. Непослушными руками развязал туго затянутый узел, быстро нащупал холодный металл продолговатой формы, достал его. Стараясь избегать взгляда огромных глаз, двинулся в сторону скелета. Боясь коснуться костей, приподнял маску на вытянутой руке. Осторожно, будто страшась потревожить покой останков, поднес личину к лицевой части черепа. Начал медленно опускать вниз. И тут что-то скрипнуло между металлом и костью: то ли комок пыли, то ли небольшой камень, а может, сам металл царапнул высохшую кость. Выдержать этот звук было выше сил Николки. Он разжал пальцы и резко отпустил, почти бросил маску.

После этого он оттолкнулся ногами от пола, развернулся и, не оглядываясь, сунул лампу в лаз, залез туда следом за ней. Уже в плотных объятиях стен он почувствовал, как легкий ветерок пошевелил его грязные, пыльные волосы. Все бы хорошо, но только ветер дул ему не в лицо, а со стороны домовины. И принес он с собой едва заметный, почти неуловимый терпкий запах. Николка узнал его — и так отчаянно, быстро заработал локтями и коленями, что через минуту уже был снаружи!

#

Николка вылез из узкого хода, весь в пыли, с дрожащими руками и бледным лицом. Паника, охватившая его в могиле, осталась позади, хотя ее отголоски еще сидели у него внутри. Но воздух уже врывался в легкие, опьяняя чувством победы и выполненного долга!

— Молодец, — сухо сказал ему Прохор.

Потом похлопал новика по плечу, выбивая из кафтана целое облако пыли. Николка только кивнул, пытаясь отдышаться. Ему хотелось рассказать атаману о том, что он видел под курганом, но что-то останавливало его. Дело, конечно, сделано, но гордиться тем, что с ним творилось в домовине, в общем-то, было нечем. Прохор внимательно посмотрел на племянника, затем кивнул, будто понял в его молчании больше, чем Николка мог бы рассказать.

— Ладно! Дело сделано, — сказал он спокойным, но твердым голосом. — Нужно собираться. Дорога долгая, а лошадей нет.

Он не стал дожидаться ответа и пошел к караван-сараю. Николка, еще не оправившийся от путешествия под землю, тяжело вздохнул, потом медленно двинулся следом. Ермолай, который молчал все это время, поспешил за ними. Николка подошел к зданию, оставляя холм позади. Вокруг было тихо и спокойно, словно духи степи приняли их жертву. Но что-то тревожное таилось в этом спокойствии. Даже ветер стих, словно замер в ожидании.

Николка, почувствовав неладное, обернулся. Холм, усыпанный стрелами, выглядел так же, как раньше. Но тут снова ожил легкий ветерок. Он усиливался с каждой секундой, и вскоре раздался странный свист — высокий, пронзительный, угрожающий, словно кто-то невидимый играл на гигантской дудке.

— Это… стрелы, — пробормотал Николка и взглянул на такого же изумленного Ермолая. Точно: звук доносился из оперения стрел, торчащих из земли. Ветер играл с ними, словно музыкант со струнами, рождая жуткую, зловещую мелодию. Прохор, который уже скрылся за углом, быстро вернулся. Он стоял, повернувшись лицом к холму, и слушал эту песнь ветра. Его лицо стало серьезным, морщины на лбу углубились.

— Ох, не нравится мне все это, Ермолка…

Не успел Николка договорить, как из лаза, откуда он недавно вылез, вырвался черный вихрь. Появился он мгновенно, словно все это время прятался там в ожидании. Серая, рыжая пыль, песок и сухая трава поднялись в небо, закручиваясь в страшную спираль. Вихрь заметался над холмом, разбрасывая стрелы, которые с глухим стуком падали на землю.

— Сюды, быстрее! — рявкнул Прохор.

Николка и Ермолай, не оглядываясь, бросились к караван-сараю. Вихрь, завывая, несся за ними, словно крича, бросая угрозы и швыряя проклятия на древнем, давно позабытом языке. Ветер хлестал по лицам, едва не сбивая с ног. Они еле успели вбежать внутрь и захлопнуть дверь. Николка метнулся к засову и запер его. И очень вовремя: что-то снаружи с грохотом ударило в дверное полотно, да так, что старое дерево дало трещину. На счастье, второго удара не последовало.

Ветер продолжал выть снаружи. Свист оперения стрел на холме стал еще громче, проникая даже сквозь саманные стены. Трое людей стояли, затаив дыхание, и слушали эту пугающую песнь разъяренной степи.

#

В помещении было тихо. Лишь нескончаемый зловещий гул ветра за стеной. Трое мужчин сидели вокруг небольшого костра. Дров оставалось совсем мало, и тусклое пламя едва освещало темноту караван-сарая. Николка, пытаясь отвлечься от звуков снаружи, отошел от костра. Он остановился на границе света и тени. Неожиданно для себя заметил странные символы, вырезанные на штукатурке чем-то острым. Он уже видел их мельком, не обращая особого внимания. А теперь увидел их как в первый раз. Прямые линии пересекались под острыми углами, завитки и круги наслаивались друг на друга.

Николка вынул из костра горящую ветку и прошелся с ней вдоль одной стены. Потом вдоль другой. Символы были везде. Они повторялись в разных вариантах, но основа оставалась одной: прямые линии и круги. Причем некоторые были сделаны совсем недавно, другие затертые, почти невидимые, едва заметные на потрескавшейся штукатурке.

Николка в задумчивости провел по одному из рисунков кончиками пальцев. Он уже где-то видел эти знаки. И тут в памяти всплыл образ веревки, которую дал ему Багдя. Николка порылся в своей поясной сумке, достал ту самую веревку и разложил ее на земляном полу. На свисавших с нее бляшках были такие же узоры: те же витки, круги и углы из пересекающихся линий. Николка даже приложил веревку к стене, чтобы развеять последние сомнения. Он больше не мог молчать. Все! Хватит! Быстро обернулся. Костер уже угас, угли лишь рдели в темноте. Прохор и Ермолай уснули рядом с кострищем. Николка подошел к дяде и осторожно толкнул его в бок. Дождался, когда тот проснется, и показал ему веревку.

— Вот глянь! — Прохор не очень понимал, чего хочет от него племянник, покрутил ее в руках. — Эти знаки… они такие же, как здесь, на стенах!

Прохор нахмурился. Потом быстро встал и подошел к стене. Долго рассматривал рисунки, проводя рукой по вырезанным углублениям, словно пытаясь почувствовать, что это такое. Затем перевел взгляд на веревку.

— Так и есть, — медленно произнес он. — Один к одному. Слыхал я про такое. На обереги похоже. Степняки так делали, чтобы защититься…

Атаман замолчал, погрузившись в раздумья. Николка, не дождавшись продолжения, решился спросить:

— От чего, дядь? Защититься от чего?

Тот настолько углубился в мысли, что не ответил сразу. Глянул на Николку, будто не сразу вспомнил, о чем речь, а затем сказал:

— От бури. И от того, кто эти бури приносит… — он снова умолк, но тут же бросил быстрый взгляд на племянника, — Откуда у тебя это?

Наверное, это был самый подходящий момент рассказать правду, но из-за спины Прохора раздался голос Ермолая:

— Ты думаешь, с этими царапинами мы живы? Серьезно? — говорил он сухо и едко, мрачно глядя на Прохора.

Тот вначале просто кивнул, а потом заговорил:

— Это место не просто так здесь стоит. Буря нас здесь не достанет…

— Но мы… мы же не можем тут сидеть вечно, — Николка сделал над собой усилие, чтобы голос звучал спокойно и рассудительно. Но не вышло, — Как быть-то?

Прохор взял у него из рук веревку, повертел ее, потом перевел взгляд на стены, тонущие в полумраке, словно еще раз убеждаясь, что знаки одинаковы.

— Если эти знаки — обереги, то нам нужно, чтобы они были при нас… или на нас… Тогда можно будет уйти. Если буря отпустит…

Снаружи, словно услышав его слова, ветер завыл еще сильнее. Прохор вернул веревку Николке. Тот сжал ее в руках, чувствуя, что она стала тяжелой, словно действительно несла в себе какую-то силу.

— Не отпустит! — голос Ермолая прозвучал тихо, но и Николка, и Прохор услышали его и одновременно повернули головы в его сторону.

#

Казалось, не только они услышали голос Ермолая. Сильный порыв ветра снова ударил в дверь, но и на этот раз она выдержала натиск.

— Это я! Это моя вина! — выкрикнул он, поднимаясь на ноги. Глаза горели странным, болезненным блеском, лицо исказилось от ужаса, а руки дрожали. — Я… я не отдал все! Не все! Она… Она пришла за этим!

Он говорил громко, сперва сбивчиво, потом отчаянно и еще громче.

— О чем ты? Успокойся! — Прохор старался говорить размеренно, но Ермолай не слышал его.

Он вытащил из-за пазухи замызганный замшевый кошель, и монеты звякнули внутри, когда он сжал его в дрожащих руках.

— Я взял их! Я думал… думал, что ничего не будет, — голос стал почти визгливым. — Но она пришла за мной! Она не отпустит меня! Я должен вернуть их ей… в могилу! Вернуть!

— Ярмолка! Успокойся! — Прохор сделал шаг к нему, но тот шарахнулся в сторону.

— Нет! Не трогай меня! Я должен их вернуть! — кричал Ермолай. — Она меня не отпустит… Не-е-ет!

Ермолай обогнул Прохора, загораживавшего ему дорогу, и бросился к двери.

— Куда ты! — рявкнул Прохор, кинувшись следом. — Стой!

Но охваченный безумным порывом Ермолай его уже не слышал. Он схватился за засов, когда Прохор перехватил его руку. Завязалась борьба. Ермолай кричал что-то бессвязное, пытаясь вырваться, но более сильный и опытный Прохор все же смог его удержать. Все происходило так быстро и неожиданно, что Николка не сразу опомнился, чтобы помочь атаману. А когда сообразил, то в этот миг в руках Ермолая сверкнуло лезвие — он вытащил кинжал и без замаха вонзил его в бок Прохора. Тот вздрогнул, охнул, но противника не отпустил. Лицо у него побледнело, однако он продолжал бороться, скрипя зубами.

— Николка! Держи его! — прохрипел он, едва удерживаясь на ногах.

Николка, уже не раздумывая, прыгнул вперед, но опоздал. Ермолай снова схватился за засов двери и сорвал его с места.

#

Ермолай не успел больше ничего сделать. Ветер с такой силой распахнул дверь, что она слетела с петель, словно листок, подхваченный ураганом. Порыв сбил Ермолая с ног и отбросил к противоположной стене. Он с грохотом ударился, залив ее кровью, хлынувшей из разбитой головы. Безумец даже не успел вскрикнуть. Его тело рухнуло на пол, словно сломанная кукла. Он дернулся несколько раз и замер. Из разорванного кошеля золотым ручейком хлынули украденные монеты.

Вихрь ворвался внутрь, словно живое, злобное существо, размахивающее своими невидимыми когтями. Он с ревом метался между стен, захлестывая помещение густой пылью, раздул угли затухшего костра, сорвал их с земли и теперь кружил в огненном водовороте. Все вокруг погрузилось в пугающий полумрак. Стены сотрясались так, что, казалось, само здание содрогалось, не в силах выдержать ярости урагана.

Николка почувствовал, как его оторвало от земли. Вихрь подхватил его, обрушив мощный поток воздуха прямо в грудь. Падая, он закричал от боли падения и от ужаса происходящего. Холодный, почти осязаемый мрак окружил его со всех сторон. Чернота вихря шевелилась, обвивалась вокруг его рук, ног, шеи, словно пытаясь задушить. Николка ощутил, как грудь сдавило, словно кто-то выдавливал воздух из легких. Сознание стало путаться.

В его голове вспыхнул образ женщины: ее лицо, глаза, длинные черные волосы. Он не понимал, кажется ли это ему, или эти волосы действительно стали частью этой тьмы. Ему чудилось, что он снова слышит ее голос, но слов разобрать не мог.

Николка попробовал закричать. Отчаянно размахивая руками, он пытался вырваться из хватки вихря. И тут вспомнил: перед тем как броситься на помощь Прохору, он сунул веревку в карман. Теперь же потянулся за ней, почувствовал под пальцами ее грубые волокна и вырезанные на подвесках линии. На миг это придало ему уверенности, и, собрав все силы, он вытащил веревку. Прижал ее к груди и зашептал, едва двигая пересохшими губами:

— Господи, помилуй!.. Kyrie eleison… Kyrie eleison…

#

Внезапно вихрь остановился. На мгновение черная масса замерла, а затем отступила — медленно и неохотно. Николка лежал на земле, тяжело дыша. Его тело тряслось от страха и отчаянной надежды.

Он открыл глаза и попытался встать. Вихрь кружился в самом центре помещения, словно был живым. Больше не нападал, но будто наблюдал за ним, что-то выжидая. Казалось, у урагана есть глаза и мысли.

Николка дрожал, сжимая в руках веревку, словно она была последним барьером между ним и безумным вихрем, бушевавшим в помещении. Вихрь вдруг замер, словно в нерешительности. Шум неожиданно стих. Под крышей караван-сарая воцарилась тишина — оглушительная и, после всего, что тут произошло, совершенно неестественная, почти безумная. Пыль начала медленно оседать. И тут перед глазами Николки открылся странный, пугающий и в то же время завораживающий образ.

Посредине комнаты стояла женщина. На ней была богатая, расшитая золотыми нитями одежда. Николка не сразу ее узнал, но когда узнал — нервно вздрогнул. Не было ни малейших сомнений, что обрывки этой ткани он видел, разбросанные по полу в домовине. Теперь же расшитая золотом материя мерцала в тусклом свете, ниспадая блестящим водопадом с женских плеч до самого пола. На шее поблескивало бронзовое ожерелье, а браслеты, серьги и подвески тихо позвякивали, когда она двигалась. Голова женщины была непокрыта; тщательно расчесанные черные волосы обрамляли бледное лицо. Они казались настолько темными, словно были частью того самого вихря, который теперь в них растворился.

Николка замер, не в силах отвести взгляд от ее лица. Те самые глаза, которые он видел в повозке, глубокие и темные, как ночь, снова смотрели прямо на него. Она поняла, что он ее узнал. Губы женщины изогнулись в легкой, едва заметной улыбке. Она сделала шаг к нему, двигаясь бесшумно, словно паря над полом. Только ее украшения тихо позвякивали в такт невидимым шагам. Николка не мог пошевелиться. Даже когда ее рука, белая и изящная, поднялась и коснулась его щеки, прикосновение обожгло холодом. По спине Николки пробежали мурашки, но он все равно не отпрянул, хотя ему было страшно — очень страшно. У него не осталось ни малейшего сомнения, что именно ее тело он видел, погребенное под толщей кургана.

— Кто… ты? — прошептал он почти неслышно.

Она ничего не ответила. Ее улыбка стала чуть шире, и в глазах мелькнуло что-то странное: пугающее и обещающее одновременно. Она снова нежно провела пальцами по его лицу и вдруг наклонилась ближе. Николка хотел отступить, но ноги словно приросли к полу. Ее губы, холодные, как ледяная вода, коснулись его губ. В тот миг время, казалось, остановилось. Николка почувствовал, как его охватывает леденящая волна, проникающая в самое сердце, — это был поцелуй, полный странного очарования и настоящего ужаса.

Когда она отстранилась, Николка все еще не мог пошевелиться. Ее взгляд задержался на его лице на короткое мгновение, затем она слегка склонила голову, словно прощаясь, сделала шаг назад и начала растворяться в той же пыли, из которой возникла. Ее уже не было, но в воздухе остался висеть ее запах — терпкий и пряный, манящий и отталкивающий, с едва заметным привкусом тлена и смерти.

#

Николка очнулся от пронизывающего до костей ледяного холода. Его пальцы онемели, губы пересохли, а дыхание вырывалось облачками пара. Оглядевшись, он понял, что один. Небольшое помещение было наполнено тишиной. Яркий солнечный свет, пробивался сквозь остатки разрушенной крыши и щели в запертой на засов двери.

Новик с трудом поднялся. Все тело ломило, но зато он чувствовал себя живым. Он шагнул к выходу. Открыл дверь и вышел наружу. Солнечный свет на мгновение ослепил его. Когда глаза привыкли, он остановился, пораженный увиденным. Всё вокруг было укрыто белоснежным снегом и инеем. Земля, которая вчера была голой, теперь блестела, словно ее покрыли тьмы и тьмы кристаллов. Как в родной Ёгне! Он сделал шаг, оставляя на свежем снегу глубокие следы. Обошел здание и огляделся. Степь была усеяна стрелами — сотни, если не тысячи, торчали из земли, как острые зубцы. Их древки покрылись инеем, и казалось, что сами стрелы стали частью покрытой снегом степи. На вершине холма стоял идол. Покрытый снегом, почерневший от времени, с заиндевевшими трещинами. Он возвышался, как молчаливый страж неизвестно кем и когда поставленный.

Николка хотел подняться на верх, чтобы осмотреть окрестности. Холм был гладким, нетронутым, покрытый безупречно ровным снежным покрывалом. Он уже хотел начать подъем, как услышал тихое ржание. Бросился назад к караван-сараю. Как же мог забыть! Николка забежал за угол и тут же увидел коня. Карий. Не татарская кобыла, а свой, почти родной конь. Тот стоял чуть поодаль, со спутанным хвостом и немного растрепанной гривой. Узда волочилась за ним по снегу. Сердце Николки затрепетало от радости. Вот же! Нашел меня! Как же хорошо, что так. Не убежал! Николка почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Без коня ему бы пришлось туго. От Черной Бабы до Козлова было день пути. Конного.

— Ну, молодец…молодец, — прошептал он, гладя Карего по морде.

Сев в седло, он еще раз оглянулся на холм. Снежные поля, стрелы, старый караван-сарай у подножия кургана… Идол. Все это казалось частью другого мира, который скоро останется позади. Там впереди Козлов. Николка развернул Карего, проехал через разрушенную, заросшую заиндевелой травой ограду и двинулся в сторону крепости. Степь, окутанная белым покрывалом, встретила его тишиной, которую лишь изредка нарушал скрип снега под копытами. Стоп. Карий послушно остановился. А где дядя? Ермолка? Николка растерянно огляделся по сторонам. Может…может привиделось и ничего не было. Ни смертей, ни черноволосой ведьмы… А дядя его, Прохор Лексаныч, сейчас уже поди, давно в Козлове. Или так же как он, переждав где-то бурю, едет откуда-то со стороны в крепость.

Николка тронул коня вперед, но его не покидало странное ощущение. Будто он что-то позабыл, что-то очень важное. Для него самого… Он сидел в седле, глядя прямо перед собой, но мысли его метались, как осенние листья на ветру. Что пытался вспомнить, что точно произошло с ним. Потерялся в буре, укрылся в заброшенном караван-сарае, вырубился от усталости и проспал, так что не заметил, как зима пришла… Николка усмехнулся. Вот ведь, горе воин. Зиму проспал. И получается, остальное только сон… Приснилось… Привиделось… Он облегченно вздохнул. Сон. На душе стало легко и спокойно. Карий шел ровным шагом, послушно подчиняясь своему хозяину, а перед ними простиралась бескрайняя и спокойная степь. Снег под копытами слегка похрустывал, но никаких других звуков не нарушало тишину. Даже птицы, обычно кричащие где-то вдалеке, казалось, замерли, словно не решаясь потревожить это странное утро. Легкий ветерок, почти незаметный, подгонял его в спину, как добрый и ласковый друг. Он нежно шевелил волосы, словно успокаивал, нашептывал, что неясное, непонятное. Николка вдруг почувствовал странное, почти нежное присутствие и чей-то взгляд, смотрящей ему вслед. Прощальный, полный какой-то светлой печали и грусти. Он даже обернулся в седле, хотя понимал, что кроме него, здесь никого нет. И точно. Никого. Снег, степь и далекий чуть уже заметный курган в морозной дымке. Он ехал дальше, подчиняясь степному ветру. Но теперь он не казался грозным врагом — скорее надежным проводником, что непременно приведет его к крепости, где его наверняка ждет дядя. А там он уже вернется к службе и знакомой, привычной уже жизни, порубежного стража.

# # # # #