Ветер над алтарём

Глава 1

Мрачно красивы Этонийские горы. Пряча вершины в облаках, манят они далёкого путника. Но приблизишься, и неприступные скалы заслонят небо.

Первородными исполинами нависли они над западом Аскалона. Даже оживлённые некромантами мумии первых оракулов не скажут, боги или люди дали имя этой земле. Жрецы Вельфура – покровителя королевской власти – убеждены, что Аскалон назван так из-за скал, сморщивших его лик. Жрицы Амальтеи – матери богов – говорят, что в названии этом увековечены две реки – «калэ» – Тог и Дэркус, дарящие жизнь всему живому.

И кто бы ни был прав, пронизанный торговыми путями Аскалон притягивает отважные сердца и отчаянные головы. Но хотя флот сдерживает в южных водах воинственную Лиайю, Этонийские горы на западе и севере ограждают от любопытства Венезии, а пустыни востока служат преградой кочевникам, нет покоя в Аскалоне. И терпеливо взирают горные хребты на бурлящие людские страсти, и почти до полудня дремлет в тени Этонийских гор белокаменный Ториал...

Но разве можно ветер осадить?

Тот вихрь, что, как шелка, полощет гривы?

Коней небесных как остановить,

Что скачут день и ночь неутомимо,

Тревожа звёзды грохотом копыт?

Аэтнийская легенда

1

Табас Арвик пробирался между валунами, истерзанными дождями и ветрами. Козья тропа, уводившая в туманную высь, была единственным проходом через Грозовой перевал. Один неверный шаг – и гнить его косточкам в пропасти, над которой даже стервятники не кружат.

Изредка из-под ноги Табаса выскальзывал камень. Тогда мужчина замирал, прислушиваясь к его падению и к неровному дыханию ветра.

Солнце садилось, заливая горизонт багрянцем. Времени до темноты оставалось мало.

...Не признать было сейчас в Табасе Арвике старшего егеря королевского двора Аскалона. Ни дать, ни взять, голь перекатная – исхудал, зарос, руки до крови сбиты. Вместо облачения егеря – одежонка из грубой холстины, за плечами не короткий плащ – мешок с заплатами. Глаз отдыхал только на сапогах да кинжале в увесистых ножнах.

В роду Арвика, начиная со времён, когда кланы Аскалона присягнули Кардану Завоевателю, все мужчины служили при дворе выжлятниками, егерями или сокольничими. Так что, порой думал Табас, если в монарших генеалогиях полно неудачливых, а то и просто неудачных особ, на его родословном древе (кстати, столь же ветвистом) червивых плодов не водилось.

И жить бы Арвику в стольном граде Тангаресе, заниматься любимым делом да вразумлять вихрастых сыновей…

Да только Даманос, наследник монарха-вдовца Одона V, что учудил. Взял и обвенчался с дочерью Одноглазого Онесто. Да-да. С дочерью командующего аскалонской армией.

Шептались, что Рут – колдунья. Как ещё объяснить помешательство принца на рыжеволосой бестии с пронзительными зелёными глазами? Впрочем, сплетни о чарах сочли выдумками – не было для них оснований. Кроме одного. Как в омуте, утонул Даманос в бездонных глазах Рут.

Одон выслал молодую чету в Ториал, замок на берегу Тога. Надеялся, что в глуши Даманос одумается. Табаса, вместе с другим движимым имуществом, отправили вслед за принцем.

О, как выслуживался Арвик перед наследником! Но молодецкий задор сменился унынием, а потом страхом. И угодья вокруг замка не меряны, и соколы истосковались по охоте, а собаки – по кровавому следу...

Всё прахом! Ни одного зверя на лиги вокруг нет!

Табас излазил Этонийские горы вдоль и поперёк. Но только змеи уступали ему дорогу, а ветер дразнил гончих не запахом дичи, а дымом венезийских форпостов. И когда обитатели присёлков не вспомнили, когда видели здесь хоть какое-нибудь дикое животное, егерь смирился. Одним дармоедом в свите больше, велика беда!

Одон просчитался. Зимовье в Ториале сильнее сблизило супругов. И, едва караванные тропы просохли после весенних паводков, дальновидный правитель Кушана решил засвидетельствовать Даманосу почтение. Подлинность вручённого принцу папируса удостоверяла печать владыки Кушана. Подарок же посла привёл Арвика в ярость.

И дело не в том, что чернокожий человечек, сопровождающий трёх подаренных пантер, был чужд Аскалону обликом и повадками, а значит, являлся колдуном. И не в том, что колдун этот разгуливал по Ториалу, как король. А в том, что пантеры при каждом удобном случае задирали выпестованных Арвиком гончих. Без сомнения, чернорожее исчадие метило на место Табаса. Борьба с нежданной напастью значительно оживила будни егеря.

Две пантеры были норовисты. К третьей Табас нашёл подход и запер её в дальнем подвале. Лицемерно сочувствуя иноземцу, егерь несколько дней помогал искать беглянку. Через седмицу он ловко свёл вместе бывшую пропажу и дрессировщика. Увы, тоже бывшего. Оголодавшая кошка растерзала его, предпочтя сытный обед напоминавшему о родине существу. Егерь загнал её в клетку, а ночью убил и спрятал. И вскоре – недаром он изучал повадки зверей! – по замку поползли слухи о сбежавшей пантере, в которую вселился дух съеденного ею колдуна.

Слухи подкрепляли овцы, разодранные на окрестных пастбищах.

Уставший от страхов селян Даманос отправил Табаса за головой оборотня. Днём егерь пропадал в Этонийских ущельях, ночью устраивал засаду возле какой-нибудь отары. А после того, как пастух застал Арвика за потрошением ягнёнка, к жертвам монстра прибавились и люди.

Истосковавшийся по интригам Даманос требовал от Кушана объяснений, грозя гневом богов, который прокатится по чёрному королевству огнём и железом аскалонской армии.

Табаса политика не занимала. Его уже не беспокоило будущее. Королевские отары несметны, а оборотни, что бы ни утверждал владыка Кушана, практически неуязвимы.

Устоявшуюся жизнь Арвика разрушили два события.

Однажды сильный туман затянул Этонийские горы, и егерь, стыдно жене сказать, заблудился. Пришлось ночевать среди скал. Начав с первыми лучами искать дорогу домой, он набрёл на потаённое ущелье. Там, на берегу ручейка, белело разрушенное святилище. Счистив ножом мох с алтарной плиты, егерь разобрал имя бога – Болах.

Табас не слышал о его культе в этих краях. Но знал, что Болах, в общем-то, рядовой небожитель, стал покровителем обмана и предательства, сгубив свою сестру… Как там её звали? А, неважно. Что не поделили родственнички, Арвик не помнил. Древние боги его не интересовали.

Через день Аттик, казначей Даманоса, отозвал старшего егеря в сторонку и спросил, как оборотень рвёт добычу – зверем или человеком? Табас пустился разъяснять, но осёкся. Очень уж погано ухмылялся казначей. А два его телохранителя – и того гаже…

Табас сплюнул, заново переживая разоблачение. Аттик дал ему пять дней на сбор сорока мер золота – хоть монетами, хоть украшениями, хоть слитками. В ряде вопросов казначей был не особо щепетилен.

Вся наличность Арвика, включая его самого и его семью по расценкам работорговцев, тянула мер на двадцать – двадцать пять... И тогда егерь вспомнил о святилище Болаха. Не может быть, чтобы руины скрывали только вызревающие споры мха!

Грозовой перевал был пройден. Постояв на краю потаённого обрыва, Табас начал спуск.

Перед алтарём сердце его заныло. Почему ни живущие по течению реки селяне, ни старик-отшельник, ютящийся в пещере недалеко от устья Тога, ни разу не вспомнили про эти развалины? Не знали? Не хотели говорить? Глядя на обломки колонн, могильными червями выползшие из мёртвых недр, Арвик поклялся, что если вновь увидит своих детей и своих собак, тоже больше не вспомнит о забытом святилище.

Из-под алтаря бесшумно выскользнули две гадюки. Достав из мешка факел, кремень и кресало, Табас высек огонь и полез в руины.

В заросшее травой и паутиной гадючье царство просачивался вечерний туман. Подземелье оказалось большим, и даже землетрясение – или что там уничтожило святилище – не сказалось на его размерах. Факел осветил истлевшую солому, слежавшуюся золу, обгоревшее зерно и оскалы дюжины человеческих черепов. Попятившись, егерь опрокинул прячущийся под обломками кувшин. К его ногам потекло ставшее трухой зерно. Зерно?.. Вот, значит, чем задабривали Болаха? Кем бы он там ни был, Арвик ему не завидовал.

Разочарованный егерь пнул кувшин. В тот же миг твердь разверзлась, и он, не успев ни удивиться, ни испугаться, провалился в затхлую темноту.

Со стоном поднявшись, Табас ощупал себя и вознёс богам хвалу за удачное приземление. Факел он потерял, но это была небольшая плата за целые кости.

Когда егерь снова зажёг огонь, то увидел небольшой круглый зал. Просмоленная пакля искрила, не желая разгораться. Пламя жонглировало тенями, и казалось, что в центре зала не каменная глыба, а гигантский хищник, разминающий мышцы перед броском.

В стенных нишах стояли глиняные светильники. Верно, от горючей смеси за века забвения и следа не осталось. Но когда Табас, пройдя по кругу, оживил факелом хвостики фитилей, зал наполнило красноватое зарево.

То, что егерь принял за каменную глыбу, оказалось изваянием лошади. Линии резца пленяли. Гордая кобылица словно остановилась на миг, разглядывая человека, и – лишь вспугни! – умчится прочь. Чёрная от времени узда скособочилась, и Табас подумал, что каменная лошадка только-только выплюнула удила. Хотела избавиться от сбруи, да он помешал...

Ковырнув сапогом труху и каменное крошево, Арвик увидел фиолетовые искры. Не веря глазам, он нагнулся. Гранёная прохлада легла в его ладонь. Конечно, аметистовые подвески не стоят полмира, но...

Табас начал поиски. Его старания вознаградили два десятка распавшихся на бусины ожерелий, зелёный от древности медный кинжал, бронзовое зеркало, три серебряных фибулы и золотое навершие скипетра в виде конской головы.

Негусто. Видно, те, чьи черепа обглодало время, скупились на обильные дары. Возможно, за это их и покарали. Одного навершия хватило бы расплатиться с Аттиком, но егерь вдруг понял, что не отдаст находку.

В поисках другого тайника он ощупал статую. Ненароком коснулся сбруи. Кожа была мягкой и упругой, словно этим утром вышла из-под пальцев мастера. Удила потемнели, но костяные нашивки сверкали полировкой. Кубики бисера усыпали налобник и поводья. Добрая работа!

Егерь без раздумий снял оголовье. И не успел спрятать его в мешок, как по залу прошелестел ветер. Взъерошил волосы Табаса. Запел в щелях. Взметнулся к проломленному потолку.

Святилище задрожало. Возле Арвика упал камень. Замигали светильники. Статуя застонала, покрываясь трещинами, а потом рухнула. Обломок копыта лягнул егеря в голень. Табас дрожащими руками зашвырнул в пролом потолка верёвку с крюком. Попасть под завал не входило в его планы.

Но возле алтаря Болаха он понял, что ошибся. А, поняв, упал на колени, не решаясь выйти под звёздное небо.

Какой-то исполин бродил вокруг развалин, словно вынюхивая человеческие следы. Животное? Животное в Этонийских горах? Нет, невозможно... Тогда кто? Может, сам Болах?

«Пресветлая Амальтея, а золотишко-то кто к рукам прибрал?» – пронеслось в голове Табаса, и он скорее сердцем, чем умом понял – храмовым грабителем ему не стать.

Камень в локте от него треснул под оседающей плитой. Руины содрогнулись. Егерь сообразил, что его вот-вот завалит. А снаружи... Может, всё не так плохо? Может, есть шанс?

Из-за хребта выглянула луна. В её свете к Арвику что-то приблизилось, опалило щёку горячим дыханием. Закричав, егерь помчался, не разбирая дороги. Мешок с находками лупил его по спине, но преследуй Табаса вся аскалонская рать, этот мешок – последнее, с чем он бы расстался.

Эхо чужого смеха металось по ущелью. Арвик оглянулся, и серебристое тело пронеслось над ним.

Лошадь...

Но лошадь лишь наполовину! Вместо шеи, нежась в лунном свете, запрокинулся нагой женский торс.

Перестук копыт стал громче, а смех – явственней.

– Спаси меня, пресветлая Амальтея! – взмолился Табас, чертя в воздухе защитные знаки.

На Грозовом перевале дробный топот настиг беглеца. Ликующее ржание заставило его шарахнуться, уступая дорогу сияющей в полумраке кобылице.

Последнее, что услышал старший егерь Даманоса I, теряя опору под ногами – свист ветра...

* * *

Утром древний отшельник, живший милостями Тога, набрёл на окоченевшее тело Арвика. Из разорванного мешка выглядывали золотой набалдашник и потрёпанная узда.

– Неужто Ветер проснулся? Неужто я не напрасно ждал всю свою жизнь? – прошептал старик, вглядываясь в слепые глаза золотого изваяния.

Он потянулся за уздечкой, и она рассыпалась в прах, оставив на его ладони потускневшие костяные нашивки. Отшельник крепко сжал их в кулаке.

– Я слышал, как горы вторили эху... – Он вздрогнул, приметив отпечатки гигантских копыт на отвесной скале. – Да, теперь Ветер на свободе!

2

Солнце пекло немилосердно. Не было спасения от жалящих лучей ни возле фонтанов королевского дворца Ториала, ни в тени каменных особняков, ни у портиков белоколонных храмов, ни на берегу судоходного Тога.

Бедняки до заката толпились у восьми городских источников, ища отраду в тёплой воде. Вельможи и купцы, лежа под шёлковыми маркизами, ворчали на слуг, медленно управляющихся с опахалами, и сетовали на Амальтею, позволяющую своим чадам погибать от жестокого светила.

Жара нагоняла сон. Прекратились грубые трактирные драки и изысканные дворцовые дуэли. Затихла торговля. Покупатели стали редки, а продавцы сговорчивы. Повод радоваться имели только водовозы, да сбывающие прокисшее вино владельцы погребков.

Днём Ториал дожидался благословенной ночи. Именно после заката, когда отступал зной, справляли празднества, маскарады и храмовые службы.

Зной словно удесятерила неожиданная смерть Даманоса I посреди приёма в честь посла Цейтола – воинственной северной державы. Смерть, немало огорчившую горожан, вызвал удар питьевым рогом в левый висок. Убийца (по слухам, дружинник посла) бежал через балкон по крышам, как плащом-невидимкой пользуясь южной ночью.

И вот уже восемь дней дворцовая гвардия, заживо варясь в броне, рыскала по городу. За седмицу казематы переполнились и без дознавальщиков. Именем королевы Рут поначалу хватали тех, кто ростом и серыми глазами походил на убийцу, а потом уже всех, кто не тем боком прошмыгнул мимо стражи.

До выяснения обстоятельств посла Цейтола поместили под дворцовый арест. И завершить ему карьеру дипломата на аскалонской плахе, но вдова уступила его заверениям, что ни один человек из его гриди не исчез, и сотники не знают, кем был и куда скрылся тот дерзкий висельник.

Посол откупился богатыми дарами, сотней дружинников, грабительским торговым договором и спешно отбыл, боясь, как бы южанка не выполнила одну из своих угроз. Особенно занимало королеву, в самом ли деле у цейтолийцев три сердца. Даже если она убедится в лживости этих слухов, думал посол, погоняя коня, извиняться будет поздно.

Как порой случается, виновник переполоха, некий гестериец, ни сном, ни духом не ведал о тучах над своей головой. Не подозревал Элларт и о славе, окутавшей его пьяный подвиг. Он отлёживался в мерзком, с точки зрения обывателей, погребке, проматывая золочёный орион – метательный диск, засевший у него в бедре в ночь достопамятного бегства. Всякий раз, когда дочь хозяина меняла повязку, он трезвел настолько, чтобы понять, как ему повезло. Напади он на Даманоса средь бела дня, таращиться ему сейчас с кола на торжественную смену дворцового караула…

Сущая нелепость выудила Элларта из винных паров. Собутыльник, слегка придушенный им в порыве пьяного братания, оказался капитаном дворцовой стражи. Очнувшись, этот капитан обнаружил себя завёрнутым в смердящие лохмотья на городской свалке. Видно, даже бывалый трактирщик решил, что он не жилец, и поспешил избавиться от тела.

Поклявшийся разрубить гестерийца на сотню кусков и утопить в первой же выгребной яме, бравый служака во главе отряда ворвался в погребок. Вопреки здравому смыслу, Элларт был на прежнем месте и, кажется, в прежнем состоянии.

Гестерийца опознали.

Туго соображая после кутежа, Элларт всё-таки догадался, что опохмелиться ему вряд ли предложат. Используя капитана как таран, он пробился к выходу и дал дёру. Помятый капитан, брошенный в каком-то проулке, приказал солдатам спустить собак.

Десять натасканных Табасом Арвиком гончих взяли след Элларта. Парочку псов соблазнила ехавшая с бойни фура, но оставшиеся не собирались упускать добычу…

Элларт обессилено прислонился к валуну. Гудело в висках, лёгкие переполнял огонь, саднили сбитые в кровь босые ноги. Добрую клепсидру удирал он от собак, словно догоняя минувший вечер, и теперь ощущал дёргающую боль едва затянувшейся раны.

Сквозь навевающий забвение шелест ковыля донёсся лай. Элларт последним усилием зашвырнул себя на уступ, окаймлённый отвесными склонами. Это была ловушка, но юноша мечтал только об отдыхе. В хмельной голове едва ворочались неповоротливые мысли: хоть псы, хоть гром небесный, долежать до темноты, пробраться в долину, украсть коня... Долежать, дожить...

Элларт застонал. Солнце жгло его голую спину. Доставалось и ногам в обрывках шёлковых шаровар, принадлежавших, как теперь припоминалось, одной бойкой лиайской танцовщице.

Лай зазвучал ближе и яростнее. Звери учуяли беглеца.

Приподнявшись, Элларт отбросил со лба волосы и глянул вниз. Поджарые псы нашли тропку и рвались вверх, повизгивая от возбуждения. Через миг они окажутся на плато.

Гестериец подкатил к краю обломок скалы и, едва вожак изготовился к прыжку, столкнул валун. Каменная смерть ринулась в бой, перемалывая черепа и кости. Ещё двумя врагами стало меньше. Уцелевшие собаки, не стремясь повторить подвиг собратьев, сели у подножия скалы. Одна гончая, покружив на месте, исчезла из поля зрения.

Элларт усмехнулся. Хорош же тот, кто вырастил этих тварей! Псы не уйдут. Понимая, что рано или поздно человек сдастся, они будут его караулить... А потом нагрянут гвардейцы.

Потом? Обозрев равнину, Элларт распластался в пыли. Никакого «потом». Первый гвардеец уже был здесь. Он ехал медленно, настороженно изучая окрестности.

Разбередив рану на ноге, юноша свесил окровавленную руку со скалы. Собаки заворчали. Гестериец слышал, как они мечутся внизу. Увидев тела псов, всадник остановил коня. Гнедой фыркнул, взрыл копытом землю.

– Вы взяли его, быстроногие? – спросил гвардеец и сам ответил: – О, конечно, взяли! Вот повезло, так повезло! За его голову дают хорошую награду!

Спешившись, он с натужным сопением полез наверх. Доспехи тёрлись о камень. Бренчала бармица. Гончая предостерегающе зарычала.

Да, тебя ждёт награда, подумал гестериец. Щедрая награда. Не каждому служаке, разжиревшему на королевских харчах, такая выпадает.

Облокотившись на уступ, гвардеец увидел окровавленное тело; глаза, холодные, как северное небо, были открыты. Воин усмехнулся и, схватив юношу за волосы, потянул к себе... В тот же миг его запястье оказалось перехвачено. В следующий – свёрнута шея.

Гончие отпрянули, когда со скалы рухнул любитель королевских милостей, а следом спрыгнул его убийца. Заскулив, собаки поджали хвосты. Перед ними стоял не тот, кого они гнали по степи. Прежний человек был добычей, а этот пах кровью, яростью и силой. Пах вожаком.

– Так-то, быстроногие! – сплюнул Элларт. – Прочь, если не хотите сопровождать этого олуха в Долину Забвения...

Гестериец стянул с гвардейца штаны с накладными карманами. Карманы были огромны, а штаны узки и коротки. Пришлось распороть их, чтобы надеть. Сапоги оказались на пару размеров больше, а смазанная жиром кираса, если ослабить крепления и ссутулиться, сидела неплохо. Рубаху, надевавшуюся под броню, примерять было некогда. Цыкнув на присмиревших собак, гестериец забросил за спину меч и вскочил в седло.

Выехав из ущелья, он беззлобно выругался.

Унылую степь расцветили яркие бунчуки. Пёстрая гончая привела отряд дворцовой стражи.

3

Под ударами копыт тяжело всхлипывала земля. Всадники то пропадали из виду, то вновь прорезали клубы пыли.

Жеребец прижал уши. Его выпученные глаза невидяще смотрели вперёд. В углах губ выступила розовато-жёлтая пена. Гнедой выбивался из сил, а погоня приближалась. Первые арбалетные болты вспороли сухую землю.

Ещё четыре дня конного пути, и над ущельем поднимутся золотые башни Тангареса. Затрепещут флаги с ликом солнца – красного на зелёном – личного герба Даманоса I, отказавшегося от династического тура Аскалона.

Сосланный принц превзошёл упрямством всех прежних владык. Пока старший отпрыск Табаса Арвика, справив траур, постигал тайны семейного дела, пока кормилицы нянчили первенца Рут, Ториал затмил своим блеском прежнюю столицу. Замок стал городской цитаделью. Вокруг него выросли храмы, особняки, общественные здания, склады и мастерские. Прислушавшись к торговому сословию, Даманос получил доверие толстосумов и неограниченные кредиты, а устье Тога расцвело парусами галер и фелук.

Теперь принц не стеснялся в средствах убеждения. Где лестью, где посулами, где угрозами, он внушил сопредельным владыкам, что союз с Даманосом I – единственная панацея от всех их напастей. И едва дворец перестал вмещать послов венценосных соседей, Даманос провозгласил себя верховным правителем Аскалона.

Нотами с объявлением войны отец и сын обменялись одновременно. Начать боевые действия Даманос не успел. Армия, направленная для осады Ториала, перешла на сторону нового правителя. Войска Одноглазого Онесто присягнули своей рыжеволосой королеве.

Оставшись с горсткой верных людей, Одон V отрёкся от престола. Тангарес стал зимней резиденцией Даманоса, но отец, назначенный наместником, не вынес унижения. В один злополучный день из притона Тангареса извлекли некоего гестерийца, не вникавшего в вопросы престолонаследия. Ему и предложили устранить зарвавшегося Даманоса.

В те дни, к радости Одона, подоспел и цейтолийский посол, вообще-то направлявшийся в Ториал, но заглянувший и в Тангарес, – так, на всякий случай.

Очарованный звоном золота, Элларт обрядился телохранителем посла и затесался в его дружину. До Ториала он добрался без приключений. Затем, не прилагая особых усилий (не считая пары свороченных челюстей), проник во дворец и присоединился к пиршеству, с каждым кувшином, которым обносили гостей, всё ближе подбираясь к Даманосу.

Званый приём с его фиглярами, танцовщицами, треньканьем мандолин и пьяными гостями, дразнящими двух пантер, не особо отличался от застолья в более-менее приличном трактире. По крайней мере, Элларт разницы не заметил. Когда Даманос грубо пошутил над угрюмым дружинником посла, дружинник этот обглодал баранью ляжку и, презрев кубок, примеривался к вместительному питьевому рогу. В ответ на королевскую шутку его рука поднялась будто сама по себе...

И теперь, понукая коня, гестериец терзался сомнениями. Вспомнит ли Одон о второй части платы? Месть утолена, и холодный расчёт может одержать верх. Не укажет ли старик арбалетчикам на убийцу своего единственного сына, пока не открылась его собственная роль?

Конь сбился с галопа на рысь, не замечая камней под копытами. Скоро он падёт, и Элларту вновь придётся рассчитывать на свои ноги. От этой мысли его передёрнуло. До Тангареса ему точно не добежать.

Ещё один болт пропел возле его уха.

– О боги этой земли! – отчаянно взмолился Элларт. – Боги силы... и ветра! Продлите жизнь этому животному...

Солнце клонилось к закату. Терзаемая копытами тень корчилась в пыли. Гнедой захрапел и издал стон – почти человеческий, надрывный.

И тут мягкий порыв ветра вспенил конскую гриву. Измученный скакун выгнул шею... а затем, взмыв в воздух, перешёл в галоп.

Элларт выдохнул от изумления. Ветер засвистел и, пробуя силу, закружил мелкие камни. Жеребец нёсся над степью. Пена облетела с его боков, дыхание выровнялось.

– Что же это? – прошептал гестериец.

Земля и небо смазались в клубящемся вихре, а конь обгонял ветер, преодолев за треть клепсидры половину пути до Тангареса. Преследователи давно исчезли за горизонтом, но Элларта это уже не радовало. Ничего не желал он в этот момент сильнее, чем забвения на дне винного бочонка. Что за благодетель внял мольбе, подняв к облакам умирающее животное? Что потребует за свою услугу?

Око за око – таков закон. Воздай злом за зло, ответь злом на добро. Стоит ли удивляться, что сейчас гестериец пал жертвой каких-то могущественных сил? Пока Элларт, правда, крепко держался в седле, но древняя столица Аскалона с каждым ударом сердца становилась всё ближе.

Внезапно плато исчезло, словно обрубленное гигантской секирой. Может, древние исполины прокладывали здесь дорогу среди скал? Дно пропасти, тянувшейся вниз на двадцать полётов копья, укрывал туман. Но даже самый густой, он не смягчит падение с такой высоты... А из глубины этой жемчужной кисеи, вселяя страх и надежду, выступили шпили дворца наместника.

Орлы, парящие над Тангаресом в лучах угасающего светила, с клёкотом шарахнулись от просвистевшего мимо них непотребства. С высоты птичьего полёта Тангарес казался огромным муравейником. Гестериец закусил губу, не сводя глаз с улочек-соломинок, обрамлённых чешуйками черепицы. В лиге от северных ворот виднелся отряд всадников. Они запрокинули головы, таращась в окрашенное багрянцем небо. Гестериец не сдержал ухмылки, представив, как лихо он пролетит над этими козявками...

Но тут жеребец вскинулся, захрипел... Ветер, насмешливо посвистывая, помчался дальше, а юноша вместе с мёртвым конём покинул горние выси. Не успев ни испугаться, ни понять, что происходит, он врезался в растрескавшуюся землю.

Когда оглушённый Элларт приоткрыл один глаз, его окружали изумлённые стражи Тангареса. Заходящее солнце пламенело на их нагрудниках.

– Волей богов... гонец к намес-с-с... – попытался разлепить разбитые губы гестериец, но чёрная мгла упрятала его в саван забытья.

– Не могут короли умирать по-человечески! – изрёк пожилой десятник, почёсывая нависающую над горловиной панциря шею. – Вечно у них незаконченные дела на этом свете!.. Ну чего, пусть лежит, где упал, или доставим дознавальщику?

– Говорит – гонец...

Стражники, словно ожидая нового знамения, искоса взглянули на небо.

– Наместник-то помер, – заметил десятник. – И не знает об этом лишь тот, кого не было в городе... Гонец этот парнишка или проходимец – не ведаю. Но что прибыл издалека – то да...

Тут гвардейцы снова исподтишка покосились на небесный свод. Но десятник слово сказал, и они, кряхтя, извлекли божественного посланца из-под туши скакуна.

4

Элларт очнулся в завешанных коврами покоях. Избавленный от амуниции, он лежал на низкой кровати; мягкая подушка уютно свернулась под шеей. Служанка в золотисто-розовом, под цвет комнаты, пеплуме, покрывала его ссадины прохладной мазью.

Гестериец потряс головой. Пятна позади служанки стали мозаичным полом. Юноша сообразил, что лежит в одной из дворцовых комнат, где просители дожидались аудиенции. В подобной зале, только пепельно-серой, Элларт впервые встретился с Одоном.

Оглядевшись, юноша увидел мужчину, сидящего в резном кресле по правую сторону кровати. Этому аскалонскому вельможе могло быть и сорок, и шестьдесят лет – жилистое тело, короткие седые волосы, цепкие карие глаза. Его изумрудный костюм – камзол и узкие брюки – перехватывал кожаный пояс с золотыми подвесками. Такие же подвески украшали ленту на его голове.

Заметив, что гестериец пытается встать, вельможа остановил его и небрежным движением руки выгнал служанку.

– Мне доложили, что прибыв в Тангарес... м-м-м... весьма необычным путём, ты требовал аудиенции, – голос аскалонца был тих, но слова звучали отчетливо.

– Но ты-то – не Одон! – превозмогая боль ушибов, Элларт сел и опёрся на подлокотник. – А мне нужен наместник.

– Разумные просьбы всегда выполняются. Настойчивые – тем более. Но ты – не гонец. При тебе не обнаружили ни печатки, ни верительной грамоты…

Элларт угрюмо взглянул на вельможу. Тот, забавляясь, зашёлся негромким смехом.

– Ты не веришь мне, чужеземец? Забавно! Я – граф де Роко, первый советник наместника...

– А я – Элларт с гестерийских равнин! – огрызнулся юноша.

К наместнику незамедлительно допускали лишь монархов великих держав. Все остальные, даже послы с верительными грамотами, поочередно унижались перед дворцовой стражей, десятником этой стражи, капитаном того же подразделения, мажордомом, советником... Редко когда отчаявшийся проситель к концу дня получал аудиенцию. И совсем уж немыслимо было миновать одно или два звена этой отлаженной системы.

Здесь же – шёлковые покрывала, вышколенная служанка, изысканное вино... И полностью обезоруживающее внимание первого советника. Гестериец не раз слышал о Росендесе де Роко. Говоря начистоту, сплошные мерзости и непотребства. Какую игру затеял сиятельный граф?

– Что же привело тебя во дворец? – спросил не привыкший к дерзости Росендес.

– Мой скакун. Он расшибся, упав с обрыва!

– Твой скакун? – Первый советник взглянул на штаны юноши, явно тому не принадлежавшие. – Ну а причём тут наместник?

– Хочу предложить ему свой меч. Тот самый меч, которого почему-то не вижу. Доложи обо мне сейчас, если до сих пор этого не сделал.

– Наёмник? – поморщился Росендес. – Но нашедшим тебя казалось, что дело спешное...

– Спешное, – согласился юноша. – Глянул бы я на вашу братию, оставшуюся с голым задом и без кружки вина!

У графа свело скулы. Элларт усмехнулся. Гестерия была свободной страной. Он не присягал ни Одону, ни Даманосу, а значит, мог разговаривать с де Роко на равных.

Росендес оглядел воина. Кажется, осмотр удовлетворил его, так как из голоса исчезла желчь:

– А ты малый не промах! По мелочам, значит, не размениваешься? Вербовщиков побоку, да сразу к наместнику? Хорош... Недавно в этих краях?

Элларт кивнул. Какая хитрость прячется за невинным вопросом? Десятник наверняка во всех подробностях описал появление гестерийца... Более того, он обязан был это появление приукрасить. А раз так, пробудиться упомянутый гестериец должен не в обществе первого советника, а среди жрецов Вельфура, видевших угрозу трону в любой творимой без их ведома магии.

– Ты с виду силён и опытен, – отметил Росендес. – И, похоже, таков на самом деле... Одон бы тебе помог. Он всю жизнь делал из меча культ, свято веря, что один мускулистый дикарь стоит семерых мудрецов. Но видишь ли... Наместник Тангареса прошлой ночью был зарезан своей любимой наложницей. Она улизнула из дворца, но далеко ей не уйти…

Элларт молчал, переваривая новость.

– Начинается сезон дождей, Элрунд. Дождей, которые не должны обойти Тангарес стороной. Амальтея потребует жертв... – мечтательно протянул граф. – Двух жертв...

Гестериец снова кивнул. Пытаясь разгадать, что задумал советник, он пропустил явную насмешку над своим именем. Граф умолк, и юноша подтянул к кровати резной столик. Отправив в рот дольку очищенного персика, он налил себе вина и, на всякий случай, кивнул в третий раз.

Аскалон орошали каналы, высасывающие воду из Тога и Дэркуса. Но садам и пашням требовалось всё больше и больше. В надежде, что небесная влага наполнит каналы, Амальтее – подательнице жизни – жертвовали плоды и благовония. Только боги редко отвечают на молитвы. Значит, Росендес решил задобрить Амальтею человеческой кровью.

– Двух жертв... – повторил советник. – Я вижу, ты не опечален смертью Одона... как и тем, что остался без работы? А ты без неё остался, поскольку я ценю не силу мышц, а ясность мысли, не требующей кружки вина.

Элларт пожал плечами. Всеми преданный Одон не особо распространялся о планах самосуда. Так что обвинять гестерийца в убийстве Даманоса некому. Но и Элларт никому не докажет, что наместник предпочёл умереть, лишь бы не расставаться с золотыми кругляшами... Нетон всемогущий, что же теперь, вопить об этом на всех перекрёстках?

– Пока Рут не пришлёт ставленника, – Росендес улыбался своим мыслям, – власть в моих руках. И я считаю, у Тангареса достанет сил противостоять мятежнице...

«Дурная весть и впрямь быстрее ветра! – удивился Элларт. – Весь Аскалон уже знает о смерти Даманоса. И гадает, кто займёт его место. Голову ставлю, Роко попытается первым...»

– Но ты не зря пришёл, гестериец! – щёлкнул пальцами граф. – Никто не скажет, что я оставляю прошения без внимания. Знаешь ли, Элванд, седмицу тому какой-то дерзец ограбил королевскую сокровищницу. Одон так огорчился, что бросился за утешением к своей наложнице. Чем и накликал преждевременную кончину...

– Кровь владыки взывает к мщению? – хмуро спросил воин.

Росендес пропустил сарказм мимо ушей.

– И ты поможешь найти этого вора.

От неожиданности Элларт проглотил ломтик персика вместе с выползшим червячком.

– Найти-и-и? Да этого пройдохи уже и след простыл! Давно спустил добычу и…

Тут взгляд гестерийца упал на перстень, подмигивающий с указательного пальца советника. И Элларт осёкся. Точно такой перстенёк он приметил в ладони статуи Амальтеи, стоящей посреди сокровищницы. В тот вечер Одон то ли забыл о гестерийце, то ли намеренно возбуждал в нем алчность, считая её залогом верной службы – одному Вельфуру ведомо. Наместник привёл Элларта в сокровищницу и, поскольку проку от остолбеневшего наёмника было мало, сам подбирал ему реквизит для роли цейтолийского дружинника. Визит в святая святых аскалонских монархов не принёс гестерийцу ничего, кроме зависти и терзающих сновидений, в которых он зачерпывал драгоценности, а они водой утекали сквозь пальцы.

– Ошибаешься, мой недалёкий друг! Грабителя найти легко! – ухмыльнулся граф, потирая злополучный перстень подушечкой большого пальца. – Очень легко... Представь, это какой-то чужеземец. Чужеземец, обнаглевший настолько, что...

Не придумав, что из ближайшей мебели сойдёт за оружие, Элларт кинулся на Росендеса с голыми руками. Тот, рассмеявшись, оттолкнулся ногой от кровати. Кресло отъехало в сторону, а гестериец растянулся на холодном бело-розовом полу.

Советник объявил ворвавшейся на грохот страже:

– Бросьте его в каземат. Объявите народу, что вор пойман. Амальтее нужны жертвы. Две жертвы... И она их получит!

5

Ленивые волы, звеня колокольцами, тащили клетку по улицам Тангареса. Деревянные колеса легко катились по пробитой в мостовой колее. Перед повозкой шёл глашатай, крича:

– Дорогу! Пойман вор, посягнувший на казну наместника! Вор, который кровью ответит на алтаре Амальтеи! Дорогу! Пшёл вон, я сказал! Дорогу! Парша на твою клячу, сворачивай живее!

Без этих воплей на пленника не обратили бы особого внимания. А так – два стражника в лёгких доспехах, идущие по бокам повозки, копьями отгоняли любопытных.

Сидя на дощатом полу, Элларт обхватил руками колени. Он не смотрел вперёд. Там, поверх воловьих рогов, вырастали белые колонны храма Амальтеи.

Тангарес строился не один век. Здесь, в центре, особняки вельмож хоть и напоминали виллы аристократов Венезии, но лепнину фасадов явно переняли у ханских сараев Луристана. На воротах пестрели гербовые щиты. Из-за парапетов неслась музыка, смех и свист воздуха, рассекаемого клинками фехтовальщиков.

– Дорогу! Пойман вор, посягнувший на казну наместника!

Бесконечная присказка возымела действие. Гестериец почувствовал себя виновным. В том, что не вынес из сокровищницы ни грана сверх отмеренного Одоном. А как чесались руки! Глядишь, не пришлось бы возвращаться в этот гадюшник...

Элларт смирился с поражением. По крайней мере, он уже не ломал прутья клетки – раздражающе тонкие. Но видит Нетон, будь у него боевые рукавицы...

Росендес, второй проходимец после Одона, с детства усвоил азы великосветского вероломства. Перед результатами этой выучки тускнели шедевры аскалонских ювелиров. Де Роко посмеялся над пленником, приказав не связывать ему руки. Увидев прутья – о, тоньше мизинца! – Элларт бросился их разгибать... Прутья имели шесть тщательно заточенных граней.

Процессия остановилась у низкого здания возле храма Амальтеи. Лучи солнца, порезавшись о прутья, залили клетку кровью. Сузившимися глазами Элларт наблюдал за тускнеющим закатом. Возможно, эта роскошь выпала ему в последний раз.

Зеваки спорили, почему воровская удача изменила пленнику, потешались над его израненными ладонями и рассечённым лбом. Стражники ворчали, но не разгоняли толпу, пестрящую бархатными одеяниями вельмож. Кто-то метнул в Элларта гнилой абрикос. Вокруг загоготали.

Гестериец вздохнул. Он и сам был не прочь поднять кого-нибудь на смех. Ощутив толчок в бок, он повернулся, ожидая увидеть камень и запустить его обратно – веселиться, так веселиться! Но на полу лежало яблоко. Элларт спрятал его в карман, но найти в толпе сердобольного незнакомца и поблагодарить взглядом не успел.

Хриплый окрик заставил людей расступиться. К повозке подошли пять стражников. Один поднял решётку, другой подтолкнул пленника к выходу древком копья. Элларт засадил ногой в морду ближайшего охранника и, когда тот отлетел в сторону, прыгнул на второго. Рухнув с ним на землю, гестериец сцепил на ненавистном горле окровавленные пальцы. Стражник засучил ногами и засипел как старый бурдюк, из которого выпускают воздух.

Горожане заулюлюкали. Теперь они были на стороне осуждённого. Какой-то нетрезвый дворянин, собрав силы, крикнул:

– Эй, хозяин! Налей этому головорезу за мой счёт! – и снова обвис на плечах друзей.

Рассудив, что убитому стражнику кинжал не понадобится, Элларт схватил обмотанную кожей рукоять и нырнул под повозку. Он уже предвкушал свободу.

В суматохе вола пырнули копьём. Животное замычало и рванулось. Повозка тронулась. Элларт ужом выскользнул из-под днища… и острия четырёх копий уткнулись ему в спину.

– О, Нетон! – Юноша закатил глаза. Сегодня, определённо, был не его день.

– Вот так-то, зверёныш! – сплюнул стражник. – Иди прямо и не рыпайся!

Под молчание толпы Элларт прошёл в одноэтажное здание. Дверь ещё не успела захлопнуться, а гестерийцу уже заломили руки за спину и защёлкнули кандалы на запястьях.

Казалось, тёмным и сырым коридорам не будет конца. Во всяком случае, тюремщики так подгоняли пленника, словно боялись не дойти к рассвету до нужной камеры. На процессию из зарешеченных клетушек глядели пустые, равнодушные глаза.

Наконец лестница окончилась, и Элларта впихнули в камеру. Бородатый аскалонец щёлкнул потайным рычажком. Поднятая решётка с лязгом опустилась.

– Парень, которого ты убил, был мне братом, – прошипел охранник. – Жаль, что тебя не посадят на кол! Но твоё вырванное сердце меня тоже порадует…

Оставшись один, Элларт повалился на бок и протянул цепь под ногами. Вернув рукам подвижность, он осмотрелся. Стены и пол камеры были каменные, решётка – из толстых железных прутьев. В глубине коридора чадил факел; когда он погаснет, подземелье погрузится в темноту.

Элларт сплюнул. Его распирала злость: на себя, что поверил наместнику; на Росендеса, что обвёл его вокруг пальца; на Одона, из которого наложницы верёвки вили…

Продолжая самобичевание, гестериец стукнулся головой о решётку. И, потирая ушиб, услышал голоса. Они то повышались, то понижались, становясь громче и громче.

Долго ждать не пришлось. Уже знакомые охранники подвели кого-то к пустой камере напротив. На границе света и тени гестериец различил чёрные волосы и алый бархат расшитого золотом платья. О боги… Женщина?

Пленница споткнулась, и стражник поддержал её. Может, она знатного рода? Всё возможно. Только, впав в немилость, и женщины, и мужчины теряли связь с прошлым, становясь бесполыми тенями. Почему же с этой дамой обращались иначе?

Второй стражник занёс в камеру скатанное одеяло и кувшин с водой. Заведя женщину внутрь, тюремщик снял с неё путы и отпрянул. Гестериец ухмыльнулся. Псам Росендеса сегодня не везло с пленниками.

Растирая запястья, женщина обернулась. Элларт заморгал. У красавицы, которой едва минуло двадцать пять зим, была тёмная, наверняка золотящаяся на солнце кожа, высокие скулы и миндалевидные чёрные глаза. Почти сходящиеся на переносице брови и нос с горбинкой придавали её лицу выражение постоянной сосредоточенности.

Но гестериец ошибся, приняв её за аскалонку. Не были её родиной и другие страны запада. В её жилах текла не одна капля чёрной нитанийской крови – кривящиеся губы были слишком полными, чтобы казаться капризно надутыми. Женщина стиснула кулаки.

– Ты не волнуйся, милая! – облегчённо выдохнул охранник. – Тебе нужно отдохнуть… хорошенько отдохнуть... А тут и крысы есть. Для приятной-то компании!

Пленница пальцами правой руки показала стражу жест, который Элларт не понял. Просвещённый бородач сплюнул от злобы.

Потом женщина отвернулась... и встретила взгляд собрата по несчастью.

6

Незнакомка подошла к решётке, и Элларт вздрогнул. Он так засмотрелся на её лицо, что лишь теперь понял причину внимательности тюремщиков. Чем же провинилась эта знатная дама, если даже ребёнок, которого она, судя по всему, скоро родит, не спас её от каземата?

Знатная дама, ничуть не удручённая своей участью, с интересом рассматривала того, с кем выпало коротать последние дни жизни.

– Ты не аскалонец, – сказала она низким голосом, с еле уловимым акцентом. – Ты пытался выбраться из клетки позора.

Элларт подивился зоркости её глаз, различивших порезы на его лбу и ладонях.

– Я Элларт с гестерийских равнин.

– Вор, обчистивший сокровищницу?

Элларт снова подивился. Теперь уже скорости распространения слухов.

– Я бы не прочь. Но когда подвернулся случай, меня связывала клятва... А Росендесу просто был нужен вор. Живой вор. И слава поборника порядка... Похоже, я первый попался на глаза Его Паскудству...

Гестериец ждал, что после его слов пленница тоже разоткровенничается. Женщины, особенно в тягости, так любят поплакать на сильном мужском плече!

Но незнакомка даже не назвала своё имя. Пинками раскатав одеяло, она тяжело села.

– Ты молод и неопытен. Слишком молод, чтобы быть хорошим вором. Слишком неопытен, чтобы водить Росендеса за нос. Местные с ним не связываются.

В её голосе не было насмешки или издёвки, поэтому Элларт не обиделся. Он открыл было рот, но женщина взмахнула рукой:

– Даже не начинай! Вы, мужчины, всегда твердите одно и то же. Что боги отвернулись от вас, а демоны подстроили поражение... Да на кой вы сдались демонам? У них и без вас забот по горло. Жалуетесь, что меч сломался на втором ударе… забыв добавить, что сторговали самый дешевый клинок. Чтобы на девок, да на вино осталось. Говорите ещё, что мерин издох на трудном перевале, а погоня дышала в затылок…

Поймав себя на том, что по-прежнему стоит, Элларт сел на гнилую солому.

– А ты неплохо знаешь мужчин! – усмехнулся он. – Может, те, кого ты встречала, и распускали нюни, жалуясь на судьбу. Я не такой. Но, клянусь первым взглядом Нетона, с коня-то всё и началось! В него вселился демон, точно говорю! – Гестериец вздрогнул, вспомнив пережитое. – Он просто летел по воздуху! Пусть я был порядком пьян, сбежав пополудни из Ториала, но не сверзись эта скотина с обрыва, я бы...

– Думаешь, я поверю, что ты за полдня доскакал от Ториала до Тангареса? – перебила незнакомка. – Ещё и по воздуху?

– Можешь не верить, – буркнул Элларт. В промозглой камере происшедшее казалось милой сказкой. – Но повторяю, конь летел, как на крыльях...

Неожиданно голос собеседницы смягчился. Отблески факела заплясали в её глазах.

– Воля твоя, поверю во всё, что скажешь. В летающего коня. В то, что ты сам умеешь летать и сейчас унесёшь нас отсюда. Ты тешишь себя иллюзией... и кто тебя упрекнёт? Не я. Что нам осталось, кроме грёз? Казнь... нет, не казнь – принесение в жертву. Это должно вызывать гордость... Ты гордишься, гестериец? Нет? Напрасно. Амальтее более трёх веков не посвящали людей. Но сейчас от засухи умирает больше, чем в прошлые годы – от войн. Аскалону нужны дожди. На рассвете – завтра или послезавтра – когда взойдёт солнце и не будет ветра, жрица вырежет наши сердца...

Полные губы тронула загадочная улыбка. Элларт ждал продолжения.

– Мы умрём, когда родится наследник Одона. Когда город будет ликовать, а герольды...

– Герольды своё отликовали, – возразил гестериец. – Одон был всего лишь наместником. Власть у вдовы Даманоса. И, насколько я разобрался, Росендесу и другим претендентам придётся несладко…

Женщина, не слушая гестерийца, погладила выпирающий живот.

– Но это зависит от меня, когда она появится на свет…

– Она? – Элларт был сбит с толку. – Кто – она? И при чём тут наследник Одона?

Глаза пленницы сверкнули, как у кошки. Она ударила кулаком по стене.

– Его Паскудству, ишачий навоз ему в глотку, без разницы, кто родится! Ему нужен ребёнок, чтобы объявить его наследником и поднять мятеж. Но у меня будет дочь. А если родится сын, я убью его...

Элларт почесал затылок. Похоже, кандалы мешали ему не только двигаться, но и думать. Но, в конце концов, понять задумку Роко несложно.

– Не будет твоего ребёнка, Росендес надёт другого. Но может, ему, – он кивнул на живот пленницы, – во дворце будет не так и плохо?

– Ещё неизвестно, доживёт ли ребёнок в этом климате до престола! – фыркнула женщина. – А мне-то какая выгода? Меня прочат не в регентши, а в покойницы. Если Этона отвернулась от меня, родится сын. Такого позора я не переживу. Я убью его и умру сама... Но у меня будет дочь. И ради неё мне надо выбраться из этой дыры...

Гестериец хмыкнул. Ему понравилась решимость незнакомки дать сдачу той же монетой, какой ей заплатила судьба. Но так ли уж она невинна?

– Я тоже не прочь остаться в живых! Только призови меня Нетон раньше срока, если я понимаю, за что ты сюда угодила... Неужто не нашлось брошенных младенцев?

– Рассказать? – Женщина засмеялась. – Слушай. Я – Антианира, дочь верховной жрицы Этилиона… Это старое название. Мало кто помнит его. Слава Этилиона, Города Быстроногой Владычицы, прошла. Всё чаще его называют Рилдом. Потерянным...

Элларт вздрогнул – в который раз за этот безумный день. Рилд – неприступная цитадель в песках юга, на границе Чёрных королевств – Кушана, Таха и Рихвона. Народы Запада считали Рилд мифом, ибо до сих пор никому не удалось пересечь Огненную Землю, гигантскую пустыню, тянущуюся на многие лиги от Риолана до Аргосских кряжей. Элларт слышал, что в жерле Огненной Земли цветёт Аэтна. Земля женщин-воительниц.

– Аэтна? – шепнул он.

Антианира расцвела улыбкой, даже глаза-угольки потеплели.

– Ты знаешь о ней? Странно... Я привыкла считать себя если не птицей Гарруха, то её пером... Мне хотелось попытать счастья на чужбине. Тебе знакома тяга странствий, гестериец? Я отправилась в Лонагр. У местного вождя были сотни свирепых телохранительниц... а я была свирепа! – В её голосе мелькнула грусть. – Пять лет я бродила по северным землям. А потом патруль подобрал меня в степи под Тангаресом. Одон, боявшийся шпионов, пожелал взглянуть на ту, что не рискнула ночевать в столице. Меня доставили к наместнику... Нет, тогда он был королем. Видел бы ты со стороны, гестериец, какими скотами вы становитесь, когда вам подмигнёт какая-нибудь девка! – фыркнула амазонка. – Я не заигрывала с этим кобелём, но он, увидев меня, лишился последнего разума. Так я и осталась во дворце – кто ж откажется чуток посидеть на троне?

В голосе пленницы не было ни надменности, ни хвастовства.

– У Одона хватило мозгов не стеснять моей свободы... Но ребёнок всё изменил. Я решила уйти. Моя дочь должна расти воительницей. Одон заскулил, что разберётся с сыном и сделает меня королевой... Это меня доконало. Я и так уделяла этому проклятому богами Аскалону больше времени, чем коням и ристалищу. Кто же добровольно потянет воз государственных дел? В общем, не стала я спорить. Полоснула его стилетом по горлу и ускакала из города. Стража, кланяясь, открыла мне ворота... Правда, от погони я не ушла. Моего коня убили, а меня поймали сетью... Только и прихода, что жива, а по четырём гвардейцам воют вдовы...

Элларт разобрался в тенетах, сплетённых паучихой-судьбой из великих и малых событий.

– Так ты та самая наложница, из-за которой я не попал к Одону! – прорычал он. – Не могла обождать пару дней?!?

Антианира повела плечом.

– Дочь ждать не может. А ты чего дёргаешься? Аудиенции лишили? Ответь лучше, на голову какого недоумка, охрометь ему на обе ноги, мне призывать кары богов? Одон был не молод и, как кости не кинь, нуждался в родной кровинушке... Был бы Даманос жив, глядишь, они бы и стакнулись. А я бы удалилась из этого болота с дарами и почестями!

– Будь Даманос жив, Одон сравнял бы Ториал с землёй, похоронив и сыночка, и внучка! – ухмыльнулся Элларт. – Верно, Одон хотел наследника. Да не такого. Когда на колеснице двое возничих, колымага не проедет и шага. Одон смекнул это первым.

– Кто же посвятил бродягу-гестерийца в тайны аскалонского двора? – начала было Антианира, но осеклась. – Вот оно, значит, как!

Элларт готовился услышать если не площадную брань, то укоры, но аэтнийка удивила его.

– Это судьба – встретиться двум убийцам. Не отчаивайся, гестериец! Одон щедро заплатил тебе за работу...

– Это чем же? – насторожился Элларт.

– Не знаешь? – Антианира едва сдерживала смех. – А полный пансион в городской тюрьме? А личная охрана? А празднество в твою честь – вино и мясо для горожан, свечи и гирлянды для храмов, музыканты, пригоршни медяков для бедноты? Это ведь чего-то стоит, а?

Гестериец не знал, расхохотаться или выругаться, и, наконец, выбрал первое. В самом деле, надо же так угодить в расставленные судьбой силки!

– Я не имею ничего против того, чтобы в Аскалоне шли дожди. Пусть его хоть затопит, не зарыдаю! Но я предпочёл бы пить вино за счёт наместника, славить Амальтею и любоваться сердцем настоящего вора! Вдруг кровь невиновного не понравится богине?

– Тебе уже будет всё равно, – отмахнулась Антианира. – Наверняка тебе есть в чём покаяться. Считай, что тебя настигло возмездие...

– Что-то оно запоздало, – буркнул Элларт. – У нас в Гестерии говорят: «Если дитя умерло в колыбели, оно уже никому не причинит вреда».

– А у нас говорят так: «О чём ты ещё мечтаешь, если у тебя есть меч?»

Они помолчали. О чём можно мечтать, если нет меча?

Стрельнув искрами, в коридоре погас факел.

– Странные здесь нравы, – сказала женщина. – Моя дочь наследует моё имя, и, если проявит способности, то и мой статус. Я отказалась от сана жрицы в пользу своей младшей сестры. Я выбрала дорогу странствий. А сын Одона наследовал целую страну, но не смог дождаться старости отца... за что и поплатился. Величие великих проявляется в малом! – вздохнула аэтнийка. – Эти шакалы оставили мне только воду! Только воду, гестериец! Ни крошки хлеба! Это возлюбленной-то их паршивого наместника! О, Этона, как я голодна!

Элларт восхищённо качнул головой. Антианира вела себя так, будто находилась здесь по собственной прихоти и в любой миг могла отправиться, куда пожелает.

– Кстати, о шакалах! – Гестериец запустил руку в карман. – По пути сюда кто-то подбодрил меня яблоком. Я думал – кирпич, не меньше...

Он просунул яблоко сквозь прутья. Хотя цепь мешала замаху, сложно с трёх шагов не попасть в соседнюю камеру. Плод застрял над головой женщины. Подождав немного – не упадёт ли, Антианира принялась в темноте шарить по прутьям. Встав на цыпочки, она коснулась яблока кончиками пальцев.

– Высоко! – рассмеялась она. – Придётся попрыгать…

Звуки подсказали Элларту, что так она и сделала. Только вместо благодарности гестериец услышал витиеватое ругательство. Яблоко покатилось по соломе.

– Наши жизни связаны, гестериец, – хрипло сказала женщина. – Молись, кому хочешь, лоб расшиби, но у меня должна родиться дочь! Завтра за нами придут...

Антианира уже шутила про жертвоприношение, и Элларт не обратил внимания на её слова. Однако раздавшийся в темноте стон пронзил его насквозь.

– Ты же говорила... – начал он и замолчал.

Голос аэтнийки дрогнул.

– Пора...

Это казалось странным, но между пленниками возникла болезненная связь. Элларт мог сказать, о чём думает женщина, что испытывает, на что надеется… Только не мог помочь.

Антианира чередовала стоны и проклятья, понося богов Аскалона, Одона и всех, кто имел неосторожность встретиться ей на жизненном пути. Не был обойден вниманием и гестериец, из-за которого она распрыгалась козочкой.

И в такие моменты Элларт стискивал кулаки от накатывающей боли... словно не черноглазая красавица, а он сам лежал на каменном полу, раня ногтями ладони в муке родовых схваток.

Время будто застыло. Юноша прижался к решётке. В кромешной тьме раздавались лишь дыхание сдерживающей крик Антианиры и какие-то мерные удары. Элларт догадался, что это билось его сердце.

Прежде он никогда не терял голову. Но сейчас страдал от своей беспомощности. Отправлявший в Страну Теней правых и виноватых, он сник перед таинством новой жизни...

Жизни, за которую придётся заплатить непомерную цену.

В темноте завозились, заскреблись. Зашуршала ткань. Раздался сочный шлепок.

– Антианира? – прохрипел Элларт, до рези напрягая глаза. – Ответь, дочь жрицы!

Его не волновало, что аэтнийка задушит младенца, если тот окажется сыном. Это её ребёнок. Идущая на гибель вправе забрать его жизнь. Он боялся за Антианиру.

– Всё хорошо! – отрывисто бросила пленница. – Мой час не пробил. Это дочь.

– Хвала Амальтее! – воскликнул Элларт, но тотчас сплюнул – не время поминать подательницу жизни. – А почему она молчит?

Малышка словно ждала этого вопроса. Подземелье наполнил детский писк. Загремела цепь, отворилась дверь, и во мраке возникло подсвеченное факелом лицо. Недобро усмехнувшись, оно исчезло. Вскоре тюремщики привели седую повитуху.

Кто-нибудь постоянно загораживал Элларту обзор. Но по шуму борьбы он понял, что аэтнийка сражается за дочку. Гестериец прижался к решётке, надеясь придушить ещё одного стража за причинённую женщине боль. Но коридор был слишком широк.

Процессия удалилась, унося хнычущий комочек.

Юноша заскрежетал зубами. Антианира не проронила ни слова. На ряд окликов она пошевелилась и неожиданно спросила:

– Каким было вечернее небо, гестериец?

Элларт промолчал. За ним числилось немало сумасбродств. Но любоваться закатом, отбиваясь от стражников, было слишком даже для него.

– Перед первыми звёздами небо пылало, как завоёванный город... – сказала Антианира. – Потом ночь потушила это пламя. Кровавый закат – признак утреннего ветра. Сильного ветра. Спустится ураган, божественный вихрь...

Аэтнийка неожиданно рассмеялась. И до утра Элларт не услышал от неё ни слова.

7

Рассветный туман стелился по мостовым. Когда солнце взглянуло на город, пленники, стоящие на коленях перед алтарём храма Амальтеи, промокли насквозь. Руки им связали за спиной. Рослые аскалонцы с алебардами пресекали возможность бегства. Словно этого было мало, внизу, под возвышением алтаря, двумя рядами стояла конная гвардия Тангареса.

Белизна мрамора резала глаза. Колонны у входа в святилище казались столпами света. Сияние проникало в темноту портала и льнуло к статуе Амальтеи.

Город ещё не проснулся. Площадь пустовала, но до юноши долетали взвизги труб и крики герольдов. Где-то гремели барабаны. Сегодня Тангарес веселится за счёт казны. На свет появилась дочь Одона, законная наследница аскалонского престола. Её мать, как услышал гестериец, умерла при родах. На Антианиру было страшно смотреть, так исказилось её лицо.

Булочник прокатил по площади свой лоток. От запаха свежего хлеба у гестерийца подвело живот. За поджаристую краюху он бы отдал... отдал... Юноша усмехнулся. Чем ему заплатить за доступную последнему нищему радость? Тело – и то не принадлежало ему.

Прежде он не думал о смерти. Меч всегда предлагал ему выбор – победить или умереть. И он, забывая обо всём, упивался битвой. Но теперь Элларт ощутил безысходность. Верёвка, стягивающая запястья, лишала не только гордости. Она отнимала жизнь.

Элларт чтил сурового Нетона. Бога войны, но не подлого убийства. И юноша старался не поминать его. Зачем усиливать позор? Какой бы бог ни встретил его в Долине Теней, над ним один закон – силы и смелости. А Элларт был смел. Много сражённых врагов подтвердят это.

Невозмутимый и отрешённый, он оглядел заполнявшуюся площадь. В безветренном воздухе всё казалось застывшим. Обвисли на древках знамена с геральдическим аскалонским туром. Кони переминались с ноги на ногу. Гвардейцы клевали носами.

Ждали верховную жрицу Амальтеи. На жертвеннике ещё лежали тени. Когда их прогонит солнце, начнётся обряд.

Элларт покосился на Антианиру. Её платье алело на белоснежном камне. Она стояла, запрокинув голову, волосы падали на полуобнажённые плечи. На миг гестерийца обожгла ярость. Как смириться с тем, что молодая мать умрёт на алтаре богини плодородия? С тем, что её тело бросят собакам? Что не увидит, как взрослеет и расцветает её дочь?

Но Элларт прогнал эти мысли. Воительница не удостаивала своих убийц даже взглядом. Гестериец знал – она не вскрикнет под жертвенным ножом. И он гордился, что умрёт вместе с ней.

Губы аэтнийки шевельнулись. Она открыла глаза – бездонные, чёрные, южные. Её грудь встрепенулась. Ветер коснулся завитков волос на её лбу.

– Она слышит меня, Элларт! – Ноздри женщины раздувались, как у породистого скакуна. – Мы спасены! Я молилась всю ночь... Мать моя! – воскликнула она, и послушницы возле храма подняли на неё изумлённые лица. – Спаси дочь свою от смерти на чужом алтаре!

Толпа зашумела. Элларт покачал головой. Дивно ли, что едва родившую, отлучённую от дочери и приговорённую к смерти женщину покинул рассудок?

Послушницы расступились перед жрицей в белом, с алыми цветами в распущенных рыжих волосах. Солнце так освещало жрицу, что Элларту она казалась плывущей в потоке света. Из храма вышла девушка, держа на вытянутых руках жертвенный кинжал. Верховная жрица поднялась по ступенькам и встала перед алтарём. Гестериец уловил цветочный аромат её одежд. Приняв кинжал, жрица воздела его над головой. Холодный блеск распорол небесную синеву.

Хор затянул гимн Амальтее. Мелодия долетала до ушей пленника словно из-под водной толщи. На алтаре ещё лежала тень. Её последние мазки вот-вот исчезнут, и тогда...

– Сюда! Сюда! – Крик Антианиры разрушил навеянный музыкой транс. – Скорее, скорее!

– Ты скоро соединишься со своей Матерью, дитя, – ласково сказала жрица.

Аэтнийка оскалилась в неприкрытой злобе.

– Она успеет, гестериец! Мать моего народа быстрее ветра. Она сама – божественный ветер!

Закусив губу, Элларт глянул на Антианиру, боясь увидеть безумие на её лице. Глаза женщины пылали одержимостью... но не потерянный рассудок был тому виной, а жажда жизни. Она не покорилась. Она не хотела умирать.

Элларт взмолился, чтобы скорее окончились их страдания и успокоилась душа воительницы. Но тень на алтаре укорачивалась нестерпимо медленно.

Ветерок игриво толкнул юношу в грудь. Антианира засмеялась. Жутко было слышать её радостный голос под сенью жертвенного ножа.

– Держись, дочь жрицы! Мы покажем им, как умирают воины...

– Куда ж без этого! – фыркнула Антианира. – Что ещё может парень с гестерийских равнин? Мы умрём, Элларт. Но не здесь и не сегодня... Да не на меня смотри, мужчина! На небо смотри!

Гестериец помимо воли глянул вверх. Небосвод потемнел, на горизонте клубилась грозовая пелена. Похоже, Амальтея расщедрилась в предвкушении пиршества. Чем не повод для радости!

Взгляд Элларта скользнул по толпе. Позади шеренги гвардейцев стояла карета с королевским туром. Из окошка выглянула женщина, наверное, кормилица. О! Там и де Роко собственной персоной! Ради того, чтобы ещё раз добиться его аудиенции, стоит пожить...

– Мать моя, Этона! Поспеши!

Ветер усилился, сбивая ритм священной песни. Элларту захотелось вторить мольбе Антианиры... Пусть даже её слова были бредом.

– Эй, там, наверху! Помоги нам! – Горячность юноши вполне искупала неверие.

Служители храма переглядывались.

– Ты не должен взывать к Ней! – сказала Антианира. – Это не твоя богиня. Она не внемлет мужчине. Но Она поможет и тебе, потому что я попрошу Её...

Элларт взглянул на небо и обмер. Горизонт по-прежнему темнел, но белое облако, днище которого распарывали молнии, приближалось к столице. Вот оно достигло Тангареса, потушило сияние дворцовых башен, нависло над площадью...

Венок слетел с головы жрицы, оросил жертвенник карминными лепестками. Ловя венок, женщина выронила кинжал, и ветер, забавляясь, поволок его прочь. Послушницы вскрикнули. У храма началась давка – люди хотели своими глазами видеть, что там происходит.

И тут заржали все кони на площади. Они вставали на дыбы, сбрасывали всадников, взмахивали ногами, будто дирижируя обезумевшей стихией. Подковы высекали искры из мостовой.

– Что это? – Элларт так изумился, что в суматохе даже не подумал дать дёру.

Антианира смотрела на небо.

– Она здесь, гестериец!

Юноша запрокинул голову. Волосы на его затылке встали дыбом. Щупальце смерча нависло над храмом, потянулось к аэтнийке. Несмотря на разлившийся над алтарём холод, Элларту стало жарко. Какое чудовище напало на Антианиру? Неужели Амальтея приняла жертву?

Словно отвечая на его вопрос, воительница выскользнула из смерча, растирая запястья. Охранники неподвижно лежали на белом мраморе. Где-то подвывала от ужаса жрица.

– С каких это пор ты поклоняешься Амальтее, воин? – съязвила аэтнийка.

Пелена упала с глаз Элларта. Он увидел, что площадь охватило безумие. Ржущие кони пробивались сквозь людскую толчею. Выставив копья, солдаты ещё держали строй, но и они благодарили богов, если успевали увернуться от копыт. Кучера резали постромки, чтобы рвущиеся, куда глаза глядят, демоны в лошадиных шкурах не опрокинули кареты.

Гестериец вскочил на ноги, разорвал верёвки и, потрясая окровавленными руками, бросился в гущу столпотворения. Разве можно наслаждаться свободой, не имея меча? Будь его воля, он бы выбрал привычный двуручник, но сойдёт и то, что называют мечом аскалонцы. Например, клинок, владельца которого затоптали. Элларт едва приладил к поясу ножны и схватил осиротевший меч, как ветер поднял его в воздух.

Обнаружив себя на белоснежной лошадиной спине, гестериец, не раздумывая, направил животное к последнему очагу сопротивления. Туда, где потрёпанная гвардия защищала карету с королевским туром. Лошадь не ржала, только звук, похожий на свист, вырывался из её глотки. Уставшие от обезумевшей толпы гвардейцы радостно встретили настоящую опасность. Они всадили копья в кажущееся мягким брюхо животного, но наконечники, крошась, посыпались на мостовую.

И тут кобыла – но кобыла ли? – засмеялась. Пронзительно. Злорадно. Так смеётся смерть, пряча в мешок собранные души. Так смеётся женщина, мстя своим врагам. Солдаты попятились.

Сминая телохранителей, кобыла рванулась к карете. Меч гестерийца взлетал и опускался, пятная кровью изморозь лошадиной шерсти. Элларт рывком распахнул дверь экипажа. Внутри, среди подушек, скорчился серый от страха претендент на аскалонский трон. Он бы с радостью сбежал, но ноги предали его. Рядом сжалась в комочек миловидная кормилица, словно щит, выставив перед собой хнычущий свёрток.

– Не ожидал, советник? – прогремел Элларт. – Я, как ты заметил, по мелочам не размениваюсь. И тебе не стоило!

Прежде чем Росендес отшатнулся, меч пригвоздил его к дубовой панели. Кормилица вскрикнула и лишилась чувств. Вытащив несостоявшегося регента из кареты, гестериец отсёк ему голову. Зазвенев украшениями налобника, голова покатилась по камням. Кобыла, захрапев, переступила тонкими ногами. Элларт разделял её чувства. Рядом с такой мерзостью и стоять противно. Если кто и бросит останки де Роко на жертвенник, то уж точно не гестериец. В его стране богов подношениями не баловали, но если уж приносили жертвы, то от чистого сердца и самые лучшие. Элларт слишком ценил жизнь, чтобы осквернить алтарь даже чужой богини.

Вложив меч в ножны, он принял драгоценный трофей из безвольных рук кормилицы, и обернулся, ища Антианиру. Аэтнийка, вытирая клинок, спускалась по храмовым ступеням. Белоснежная кобылица шла за ней, будто привязанная. Ещё вчера Элларт засмеял бы того, кто расписал бы ему лошадь такой дивной красоты. Сегодня он сам сидел верхом на таком диве.

Смущаясь своей неловкости, юноша протянул Антианире ребёнка.

– Спасибо, что не забыл о ней...

Коротко стиснув его пальцы, женщина прижалась щекой к свёртку, пахнущему молоком и свежестью. Лошадь, фыркнув, тряхнула головой. Элларт ощутил непривычную резь в глазах – пыль, наверное, попала.

– Я ничего не забываю, дочь жрицы, – буркнул он, отворачиваясь. – И хочу, чтобы ты мне кое-что объяснила...

– Всё, что хочешь, гестериец... Только уедем отсюда. Когда до горожан дойдёт, что ими никто не помыкает, здесь даже демоны не рискнут появиться!

Кобыла подогнула передние ноги, и воительница, не выпуская ребёнка, легко села ей на спину. Элларт коснулся было пятками лошадиных боков, но мимо, волоча поводья, процокал обыкновенный вороной конёк. Гестериец замешкался. Он уже испробовал свою лошадь в деле, и не променял бы её ни на какие сокровища Аскалона. Одно плохо – ни седло, ни уздечка к ней не прилагались. Дорога ему предстояла дальняя… и что плохого, если он сделает её приятнее?

Воронок дёрнулся, заржал, изогнул шею и умчался прочь, оставив уздечку в руке гестерийца.

– Нет!!! – в ужасе крикнула Антианира.

Завизжав, кобылы взвились в воздух, оставляя под собой усеянную телами площадь.

Элларт похолодел и, как утопающий за соломинку, схватился за гриву. Ему был знаком этот полёт. Аэтнийка что-то кричала, но ветер уносил слова, едва они срывались с губ. Гестериец ещё видел внизу, под мелькающими копытами, очертания Аскалона, а слева – смуглое женское бедро. Он чувствовал перекатывающиеся лошадиные мышцы, но потом и эта опора исчезла. Животные растаяли, подобно плывущим в небе облакам.

Смерч нёс людей в сторону Ториала. Элларт столкнулся с Антианирой. Она вновь что-то крикнула и в отчаянии постучала кулаком себе по лбу.

Гестериец хмыкнул – этот жест был ему понятен.

8

Полёт окончился так же внезапно, как и начался. Элларта с разгона впечатало в каменистую землю. Рядом плавно опустилась Антианира, словно поддерживаемая незримыми руками. Юноша мог присягнуть, что так оно и было. Он встал и закашлялся.

Туман рассеялся. Они увидели нависшие над ущельем лиловые скалы, а впереди, на берегу ручейка – разбитые колонны и потемневший алтарь.

– Теперь ты мне веришь? – спросил Элларт, восстановив дыхание. – Я летал! Летал, Нетон подери этих лошадей!!!

– Тебе не следовало брать узду…

– Я понял! – проскрежетал он, выплевывая песок. – Но ты, дочь жрицы! Кого ты вызвала?

– Ты неблагодарен, гестериец! – вспылила Антианира. – Она спасла нам жизнь!

– А мне – даже дважды, – кивнул юноша. – И хотелось бы знать, кого за это благодарить?

– Мать моего народа... – ответила аэтнийка, глядя поверх попутчика.

Элларт обернулся. За его спиной стояла лошадь, раз в пятнадцать превышающая одобренные природой размеры. Белоснежная шкура искрилась, ветерок шевелил жемчужную гриву. Кобылица смотрела на людей большими серебристыми глазами.

– Разве ты не просил продлить жизнь твоему коню, смертный? – спросил чистый женский голос. – Разве то животное плохо послужило тебе?

– Это наша Мать, Элларт, – сказала Антианира. – Сотни лет назад Она привела табуны в Огненную Землю. Мы почитали Её с тех пор, ни о чём не прося. У нас были мечи и кони. И мы были непобедимы...

– Твой народ и сейчас непобедим, дитя...

Лошадь внезапно растеклась туманом по ущелью; только серебряные, без проблеска белка, глаза, взирали из пустоты. Элларт перевёл дух. Одни глаза внушали куда меньший страх.

– Много веков назад меня предал брат мой, – продолжила богиня. – Кровь моих детей, убитых им, взывает к мести. Время не умерило эту боль. Я поклялась, что первый из рода людского, кто оскорбит меня прикосновением узды, прольёт свою кровь в мою честь... и в честь моих детей.

Покосившись на развалины святилища, гестериец сплюнул. Все боги такие. Лишь на словах меж ними разница. Дескать, одни светлые, а другие тёмные. А на деле всем бы только лакать горячую человеческую кровушку!

– Ты не посмеешь! – вдруг крикнула Антианира. – Он не обязан отвечать за Болаха! Он вернул мне дочь! Гляди – в ней и твоя кровь! Смилуйся над ним. Он вместе со мной молился, чтобы Ты принесла нам избавление, но не смерть... Выслушай меня, Этона!

Но серебристый туман уплотнился, превращаясь в гигантского кентавра. Тело богини налилось чернильной мглой, напрягшиеся вены резали глаза вспышками молний.

Элларт выхватил оружие, готовясь к последнему бою в своей жизни.

– Ты права – на том алтаре мы не умерли! – кивнул он бледной Антианире. – Я свободен, и у меня есть меч. Спасибо, дочь жрицы!

Богиня тряхнула головой, отбрасывая за спину струящиеся дымом пожарищ волосы, хлестнула себя хвостом. Под ударами тяжёлых копыт дрогнула земля...

И тут под ноги Этоны упали пожелтевшие костяные пластинки. Швырнувший их старик появился внезапно, будто из-под земли. Элларт отступил, удерживая в поле зрения новую персону. Незнакомец же, глядя на богиню, прижал руки к сердцу, словно раскаиваясь за свой порыв.

И лик Этоны прояснился. Так светлеет грозовая туча, выплеснув сдобренный градом ливень. Богиня уменьшилась в размерах. Распущенные волосы облекли сиянием её точёное тело. Из серебряных глаз покатились слёзы. Упав на колени, Этона подбирала костяные бляшки и самозабвенно целовала их. Столько грации было в её позе, столько страдания на лице, что Элларт опустил меч. Он видел перед собой не кровожадного противника, а терзаемую горем женщину.

– Пусть власть Твоя велика, Этона, но проклятие на крови детей Твоих сильнее... – задрожал старческий голос. – Твоя дочь права. Воин не ответчик за Болаха!

Элларту показалось, что отшельник всё ещё боится за его жизнь – и покраснел от стыда. Этого ещё недоставало! Он и сам о себе позаботится.

– Кто же ответит? – поднимаясь, спросила Этона. Волосы заструились по перекатам её мышц. – Кто в ответе за зло? Сказано – долг крови священен!

Гестериец, забыв о своём немощном защитнике, уставился на богиню. Его залихорадило от красоты её обнажённого тела. Мир погас, исчез, провалился в тартарары... и лишь по движению губ Этоны юноша понял, что она продолжает требовать возмездия.

Лицо отшельника покрылось землистой бледностью. Словно пряча свою слабость, он согнулся в низком поклоне.

– Не знаешь... – процедила Этона. – Никто не знает...

Обходя костяные нашивки, она подошла к Антианире, будто укачивающая ребёнка аэтнийка могла ответить на её вопрос. Богиня заглянула в глаза новорождённой, коснулась пальцами детской щеки. Крошка заулыбалась, потянула к ней ручонки.

– Береги её, дочь моя... – негромко сказала богиня. – Такие дети редко появляются на свет. Жизнь её будет подобна факелу – скоротечной, но ярко озаряющей темноту. Её отвага и мудрость вернут былую славу Этилиону...

Старика Этона не замечала.

– Тебе нужно искупление, Великая, – шепнул он. – Посмотри на меня... Ведь тебе подвластно не только будущее, но и прошлое!

Этона устремила на него опасно заискрившиеся глаза... и вдруг изумлённо выдохнула:

– Болах!

С её словами поднялся ураган. Элларт, пытаясь устоять на ногах, закрыл собой Антианиру. Ошеломлённая пророчеством воительница не замечала происходящего. Морщась от порывов ветра, гестериец ещё увидел уносящуюся в небо молочно-белую кобылицу... а потом пыль заставила его зажмуриться.

Когда ураган стих, алтарь Болаха оказался расколот надвое. За обломки цеплялся странный старик. Содрогаясь от кашля, он заворочался, и Элларт помог ему сесть на обломок плиты.

– Что произошло, отец? – спросил юноша. – Где Этона? Она вернётся? Кто ты?

Отшельник улыбался, хотя на его губах пузырилась кровь.

– Я – никто, да и никогда не был кем-то… В давние времена боги часто влюблялись в людей. Родившиеся от такой связи дети становились знахарями, магами, пророчицами. А наш род познал одно отчаяние...

– Болах твой предок? – спросила Антианира.

Отшельник кивнул.

– Мужчины нашего рода рано или поздно гибли от конских копыт, платя за грех Болаха... И длиться этому вечно, пока моя прапрапра... уж и не упомню, какая прабабка не решила, что мальчик-первенец в каждом поколении должен посвятить себя Этоне. Отрёкшийся от мира отрок поселялся в горах, где, по преданию, богиню заточили в камень, и до самой своей кончины молил её о снисхождении. Тогда злой рок оставил нас...

– Так это ты освободил Этону, почтеннейший? – шёпотом уточнила аэтнийка.

Элларту показалось, что она сейчас падёт перед стариком ниц.

– Если бы! – покачал головой старец. – Родство-то с Болахом даром не прошло, милая... Нам, проклятым, дорога в это ущелье заказана. Этонийские горы глумились над нами, запутывая тропки, отводя глаза... Чудилось, вот он, алтарь, прямо перед тобой... Шагнёшь, а его и след простыл – только туман сизый... Простой человек мог войти в это ущелье, да боятся люди Этоны-то... до сих пор боятся. Сколько веков минуло, а память о подлости жива. Никто не хочет за грех пращуров отвечать. Только какой-то несчастный несколько лун назад дерзнул искать в святилище поживу. Видно, совсем его жизнь чёрной была. Он-то и выпустил ветер... а я подставил этому ветру лицо... И теперь проклятие снято с нашего рода. Этона великодушна. Она богиня солнца, ветра и лошадей – ибо нет на свете ничего более стремительного, чем солнце, ветер и конский бег... Приятно умирать, зная, что ты не напрасно коптил небо...

И действительно, старец таял восковой свечой. Тело становилось прозрачным, сияли только глаза, заглядывающие в иной мир. На усталом лице блуждала умиротворённая улыбка.

– Эти нашивки – из костей детей Этоны, – собрав силы, ответил отшельник на незаданный вопрос Элларта. – Она не смогла переступить через них... Богиня вернулась в наш мир. Значит, за ней последует и плоть от плоти её... Милая! – Старик попытался протянуть к Антианире истаявшую руку. – Береги их... Они... твои...

Голос его смолк. Только эхо последних слов ещё дрожало над опустевшей одеждой.

– Смотри! – Антианира схватила гестерийца за локоть.

Ущелье заполнил шумный табун. Каждый кусочек кости с древней узды возродился великолепным скакуном. Глаза животных сверкали на ослепительно белой шерсти, хвосты и гривы струились по ветру. На отвесных склонах пади заплясали серебристые блики.

– Благодарю Тебя, Этона! – крикнула воительница.

Ветер донёс в ответ весёлый смех… Или почудилось?

– Да, – признал Элларт, – у твоей дочурки богатое приданое... то есть наследство… Очень богатое. На рынках Венезии за одну такую лошадку...

– Эй, парень, я не смогу продать ни одного из этих скакунов!

– Ну, я и сам не знаю, сколько можно запросить за...

– Опомнись, гестериец! – Антианира была так удивлена, что даже не сердилась. – Я не могу распоряжаться тем, что мне не принадлежит!

– Как это? Но этот... – Юноша ткнул пальцем в сторону алтаря. – Сказал, что они – твои...

Воительница воздела очи горе.

– Они мои братья и сёстры, Элларт. Этона – наша прародительница. Для нас, жительниц Аэтны, кони не просто священны. Роднее них у нас нет никого на свете.

На щеках Элларта выступил румянец.

– Торговать ими – всё равно, что бросить шакалам на съедение часть самой себя, – заключила дочь жрицы. – Но мне будет приятно, если ты выберешь себе любого скакуна. Этих коней можно седлать и взнуздывать, – добавила она, видя его нерешительность. – Они не будут летать, но на земле им не сыщется равных.

Элларт положил руку на холку ближайшего сына Этоны. Жеребец фыркнул, игриво толкнул его лбом в плечо.

– Кто такой Болах? – неожиданно для Антианиры, а ещё больше для самого себя, спросил гестериец. – За что Этона прокляла его?

Они спускались с Грозового перевала. Голос аэтнийки, баюкающей дочь, был тих:

– ...И было время, когда дикое племя людей бродило просторами молодой земли. Светило солнце, восходила луна, не было слышно свиста стрел, и радовались боги, не вмешиваясь в дела земные. Но шли годы, и наскучило юной дочери богов в чертогах власти. Вскормленная звёздным светом, была она быстрее молнии, сильнее урагана, игрива, как морской прибой и радостна, как солнечный луч на озёрной глади… Уступили Старшие Боги просьбе дочери своей, и спустилась Этона на землю. Возликовала она, хлопнула в ладоши и понеслась по степи дивной кобылицей. И дикие табуны склонили перед ней головы...

Элларт глядел перед собой, но видел только табуны, выбивающие искры ударами копыт.

– ...Много веков сменилось на земле, много звёзд кануло в вечность, много зажглось новых. Возмужали люди, оделись в звериные шкуры... Возмечтали они покорить диких коней, но неуловимы были дети Этоны. Но пришла пора, когда много младших богов вслед за Этоной спустилось в мир людей, и был Болах среди этих богов. Затаил он злобу на весёлую сестру свою, негодуя, что возжигают в её честь огонь и превозносят её силу и красоту. И дал он людям совет, как укротить коней... И пропели на рассвете стрелы, скосив без числа двухнедельных жеребят. Сплели убийцы из их грив узду, вымочили в их крови, обернули их кожей, украсили бляхами из их костей... А Болах, смеясь, смотрел на это... И разъярилась Этона. Налились кровью глаза, потемнела светлая шерсть. Смерчем пронеслась богиня через людские селения. Вековые деревья тростником ломались под ударами её копыт, и занимались дома от пламени её гривы... Возроптали тогда люди: «Вот, Болах, твой совет!» – и бежали в ужасе, заслышав смех Этоны... Но гласит предание, что накинул Болах петлю на шею сестры своей, стреножил её, надел узду... Истлела петля от гнева богини, но не смогла она порвать заклятие на крови своих детей. Сказала она Болаху: «Был ты младшим богом без власти, стать тебе покровителем предательства и быть тебе проклятому на веки вечные!» И заключил Болах Этону в статую и заставил людей схоронить её в этих горах. Засыпали люди святилище, укрепили камнями, но, мучимые страхом и раскаянием, стали приносить сюда дары. Тогда приказал Болах: «Здесь стройте мне дом!» Но всколыхнулись скалы и погребли и алтарь, и тех, кто был рядом. Ушёл тогда Болах... А люди назвали эти горы Этонийскими и не стали бывать здесь. Даже звери и птицы бежали с осквернённой земли... И коней с той поры низвергли с небес, запрягли в ярмо и оскорбили ударом кнута. Но в каждом из них течёт кровь Этоны. И разве кому под силу укротить божественный ветер?.. Вот что произошло в незапамятные времена, – окончила рассказ Антианира. – Что же случится завтра, никто не ведает. Ведь где-то ещё таится Болах, боясь открыто выступить против сестры...

– У него нет ни малейшего шанса... – сказал Элларт, перебирая пальцами мягкую гриву. – И, честно говоря, я рад этому.

Он рассеянно оглядел распластавшуюся перед ними равнину... и присвистнул. Этонийские горы остались позади. А со стороны Ториала, навстречу беглецам, двигалось десятка четыре всадников. Под полотнищем с гербом Даманоса I горячила вороного коня рыжеволосая женщина.

Расхохотавшись, гестериец указал аэтнийке на отороченный мехом плащ знаменосца.

– Ты только посмотри на них! Цейтолийские дружинники, не сойти мне с этого коняги! Глянь, глянь! Рут заставила этих рубак снять козьи шапки и сбрить бороды!

– Но оружие, кажется, всё ещё при них... – меланхолично заметила Антианира.

Элларт прищурился. Ай да рыжая бестия! Одноглазый Онесто достойно воспитал дочь. Без сомнений, к совершеннолетию наследника Аскалон станет единым целым, а жаждущие самостоятельности бароны испытают на стенах своих замков крутой нрав регентствующей королевы.

Словно пробуждённый мыслями гестерийца, от кавалькады отделился всадник. Оглашая степь воем трубы, он дал понять, что намерен задержать путников. Антианира, прикинув длину пока ещё притороченных к седлам копий, начала разворачивать лошадь. Элларт хотел последовать её примеру – довольно с него встреч с августейшими особами! – но смутная, не осознанная до конца мысль задержала его на месте.

Воительница фыркнула, кося через плечо чёрным глазом:

– Всё надеешься, что дорогим гостем во дворце примут?

– Дорог телец к жертвенному полнолунию, – проворчал гестериец. – Вдовушка грозилась убийцу мужа своего на кол посадить. Нежно так, чтобы подыхал подольше. А как отойдёт, так башку его неразумную перед окном своим на копьё вывесить. Узнает ведь она меня...

Всадник приближался.

– Коль истуканом стоять будешь, не всё ли тебе равно?– зашипела аэтнийка. – Перед дворцом на кол, или в степи на копьё? Мне, знаешь ли, теперь умирать не резон...

– Но тебе ничего не грозит! – удивился Элларт.

– Ой ли? – хмыкнула аэтнийка, осматривая меч и своё разорванное платье. – Не похожи мы на благородных путников... Ни дать, ни взять – шелупонь, что караваны грабит. Да ещё ребёнок в золоте и серебре, да три десятка коней, что не всякому королю под седло годны. Докажи дознавальщику, что твои они, гестериец. Докажи, а я послушать тебя хочу…

Элларт задумался, выбирая из мешанины мыслей ту, что не давала покоя. Эскорт на рысях двинулся за парламентёром. Воин переглянулся с Антианирой – и они послали коней в галоп.

Быстроногие скакуны уносили их от Ториала. Где-то на востоке громыхал гром, и клубились грозовые тучи. Амальтея сжалилась над Аскалоном.

– Я назову дочь Этоликрией, – нарушила молчание Антианира, улыбаясь спящей крошке.

– Что это означает?

– Благословенная Этоной.

– Хорошо звучит! – согласился гестериец. – Но ещё лучше, что так оно и есть на самом деле.

Аэтнийка посмотрела на серебряное море ковыля.

– Когда-нибудь я расскажу ей о сероглазом мужчине, угостившем меня яблоком. Ох, я так и не поела!..

Элларт рассмеялся, осаживая коня. Он вспомнил, что хотел сказать. Сейчас, когда Ториал скрылся из виду, его слова прозвучали почти пророчески... Почти. Потому что Этоликрию благословила сама Этона, а Аскалон... Кто из богов предскажет, что станет с ним через десяток лет?

– Верно, небожителям угодно, чтобы здесь не прекращались свары. – Он указал на медальон с королевским гербом на шее малютки. – Этот тур ещё покажет норов. Твоя дочь может предъявить права на аскалонское наследство. И если Нетон позволит мне дожить до этого, я подтвержу её притязания перед людьми и богами...

– Добрые слова... – улыбнулась Антианира. – Пусть твой бог наградит тебя за них.

– Он уже наградил меня, дав в руки меч, – возразил Элларт.

«И позволив встретиться с тобой», – подумал он, но не произнёс этого вслух.

Антианира заметила его взгляд, и, улыбнувшись, потрепала по шее его коня.

– Я не говорила этого ни одному мужчине, – призналась она, пристраивая ребенка на согнутой левой руке. – Но тебе скажу. Я буду рада нашей новой встрече.

– И я скажу тебе то, что не говорил ни одной женщине. Я буду ждать тебя.

Они обменялись прощальными взглядами. Табун устремился к югу, вздымая пыль. Гестериец смотрел ему вслед, пока тот не растворился в струящемся мареве. Затем хлопнул жеребца по крупу. Что бы там ни говорила Антианира, он никогда не взнуздает дитя Этоны.

Конь белой птицей нёсся на север, без устали отмеряя лиги. Элларт закрыл глаза. Его ждали снежные пустоши и отполированные ветрами неприступные скалы. И суровые вьюги, в которых слышен не тёплый смех, а сжимающий сердце волчий вой.

2000 – 2010 гг.