Вестник

1. Вестник

Ветер колышет ветви,

Солнце ушло в зенит.

Глянь, у старого дуба

Мальчика призрак стоит.

Очи полны печали,

Лика румянец сошел.

Своего Вестника ищет.

Сердцем чую — нашел...

— Эй, Вестник! Эй! Спишь, что ли? — староста грузно привалился к старому дубу у подножия холма. Круглое лицо его лоснилось от пота, хриплое дыхание с трескучей одышкой вырывалось из груди, обозначая его присутствие на всю округу. Старый филин в дупле, потревоженный резкими непривычными для птичьего слуха звуками, завозился в своем логове, устраиваясь удобнее.

— Эй! — староста закашлялся, упираясь руками в колени. Солнце только-только перевалило за зенит. На склоне стало жарить, да так, что золотистое марево поднялось над разнотравьем. Тенькали птахи, стрекотали кузнецы. Тишина. Благодать. Староста, плотный невысокий мужчина, перевел дух и продолжил свое восхождение, чертыхаясь про себя на Вестника, которому вздумалось поселиться в старой шахте, на мошкару, что залезала в нос и глаза, на птах, что сновали туда — сюда по своей надобности в безоблачном небе.

— Спишь? ... — прохрипел староста, преодолевая последние шаги до навеса над дырой, которую Вестник пожелал назвать своим домом. Чудной он, этот Вестник. Объявился с год назад в этих краях. По — первости его обходили стороной. Но потом пообвыклись с его присутствием. Вреда не чинит. Живет себе, скотину не ворует, с огородов не тащит. Говаривали, с его приходом скотина стала меньше болеть в деревне. Сначала тихо, шёпотом, потом в голос. А после кое-кто и на поклон пошел. Помоги, говорят, последняя коровка...И помог. Ничего в плату не взял. Поднял, вылечил скотинку. Вот и потянулись к нему потом. Прижился. А что до вида его, так кому он мешает? Главное — пользы от него много, а вреда нет.

— Ве — естник, — прохрипел староста, приваливаясь к старой разваленной стене под навесом. Сел на грубо сколоченную скамью. Окинул взглядом скудное хозяйство. Жердь под навесом, вся обгаженна птицей, источенна когтями. Староста вздрогнул от внезапно пробежавшего холодка по вспотевшей спине. Вход в шахту прикрыт неумело сколоченными досками, у скамьи корзина стоит. Чуть подальше разбит огородец. Ровными рядами стоит овощная зелень. Охозяился. Успокоился. Староста глубоко вздохнул, в твердом убеждении дождаться нужного ему человека.

Гость успел задремать на жаре, когда вернулся хозяин. Староста вздрогнул от непонятной тревоги и раскрыл глаза. Под навесом темным силуэтом на фоне ярко залитого склона стоял Вестник с косой на плече. Староста подобрался весь и сложил руки на коленях. Хороший он человек, это Вестник, только страшно при нем. Жуть, как страшно. Вестник в любую погоду не показывал лица, скрывал его под большой широкой холстиной, одежда на нем была без претензии, но руки и шея всегда замотаны тряпками. На груди — звезда Элейни. Прокаженный, не иначе. Однако, под тряпками на пальцах видны острые, не похожие на человечьи, да еще сточенные под корень когти. Все равно страшно.

— Эй, Вестник. Я к тебе, — староста приподнялся, неловко вытирая вспотевшие ладони о штаны.

— Слушаю, — прошелестело из-под капюшона. Он всегда шептал. Хозяин отвалил преграду на входе и занес свою косу в жилище. В свете, что проник через дверь, староста увидел пустую неуютную нору без окон, поежился.

— Беда у нас, — староста набрался духу и начал рассказывать. — Третьего дня Малейка пропал. Помнишь Малейку-то? — Толстяк непроизвольно склонился, чтобы заглянуть под капюшон. В глаза. Но вовремя себя одернул.

— Бывал у тебя. Помнишь, может? Маленький такой. Щуплый. Как воробей.

— Пропал? — прошелестел голос. Хозяин вернулся из своей норы и встал поодаль от гостя, чувствуя его неприязнь.

— Пропал, — кивнул староста, — искали — искали. Не найдем. Помоги. Может, жив еще. В город-то посылали за церзом, так он не идет. Что ему до нас? Владетелевым прикормышам разве есть до нас дело? Почитай в самой глуби находимся. В долгу не останемся. Помоги...

— За церзом послали, говоришь? — Вестник отвернулся от гостя, встал спиной. — Так я вам зачем?

— На тебя последняя надежда, Вестник.

— Церз приедет — сыщет, — прошелестел Вестник. Староста перемялся на месте.

— Ну, прошу, — умоляюще проговорил он, — когда он еще приедет! Вдруг поздно? Третий день уж пошел. Как бы не к могиле приедет, церз — то.

-А если я к могиле приведу? — Вестник чуть повернул раструб своей холстины к старосте. — Что скажешь тогда?

Гость опешил. Сглотнул сухой глоткой. Жарко замотал головой.

— Живой, живой мальчонка — то. Должон быть живой!

— Кому он там должон — то? — усмехнулся Вестник, — а если с Поганого обрыва свалился?

— Нет, искали там, не нашли, — староста несмело сделал шаг навстречу хозяину. — Везде искали, Вестник. Ты найдешь.

— С чего ты взял — то?

Староста помедлил немного, потом набрался духа.

— Все говорят, ты со старыми Богами говоришь.

Хозяин застыл, словно замер по щелчку.

— Кто говорит? — прошептал еще тише, одними губами.

-Ты не боись, Вестник, — гость зашел с лица, снова заглянул под холстину. — Тебя никто не выдаст. Церза назад проводим. Помоги...

Хозяин медленно отвернулся от своего назойливого гостя. Прошел к скамье, медленно опустился на нее. Староста снова зашел под навес. Ну и жара! Пот лился с лица градом, стекал по спине, пропитывая и нательную рубаху, и жилет.

— Поможешь? — с надеждой снова обратился он к Вестнику. Тот медленно поднял голову. Холстина явила глазу сокрытое. Приоткрытый рот, с торчащими из-под губы желтоватыми клыками, горящие желтые глаза с узкими зрачками-щелями.

— Помогу... — прошептал Вестник. И Староста вздрогнул от холода, что повеял от этих слов. Моргнул, сгоняя наваждение. Голова чуть закружилась. Филин на жерди под навесом громко ухнул, Так, что гость подпрыгнул на месте. Почесал вспотевшую голову. Хозяин снова опустил голову, не разглядеть, что там под холстиной.

«Они зовут меня Вестником. Им так удобнее. Видеть только то, что им хочется. Я не в претензии. Вестник, так Вестник. Как говорится: — „хоть горшком назови...“. Там, внизу, у подножия хребта — Блезна. Деревенька небольшая. Перебиваются скотиной да земледелием. Я им помогаю, отчего нет. Люди незлобивые. Живут почти у самого океана. До столицы ехать — не доехать. Поэтому мне здесь самое место. Подальше от них. Чтобы обо мне забыли, и ни разу не вспомнили.

И вот снова. Помоги. Чем помочь — то? Убежал мальчонка, да и весь сказ. Ан нет. Чуят, что не просто исчез малец. Да я и сам знаю. Вчера приходил ко мне. Стоит, горемычный, у делянки. И сказать ничего не может. Только смотрит. Глаза большие, удивленные. Не ожидал людской подлости здесь, в этой глуши. Не знал, что с проезжими дядьками надо быть осторожнее. Не знал. А я вот знаю. Нельзя и близко к себе подпускать. Не ровен час, случится страшное. И случилось. Дневное светило в свидетелях. Тяжкая смерть, нехорошая. Не будет ему теперь покоя до скончания века мучителя. Может за тем и пришел? Только не по адресу, малыш. Я таким не промышляю. Не мое это. В огне чужого гнева я теперь переродился заново. Тот, первый, может и взял бы за тебя эту жизнь. Я — нет. Элейни, пресветлая Богиня Рассвета, не позволит мне поднять руку на живущего. Однако мальчика жаль. И староста пришел просить. Видно, что противно, а все равно просит.

» Помоги". Что ж, помогу. Как бы не пожалеть после.

Староста ушел. Топает по земле, словно колья вколачивает. Вот прошел возле старого дуба. Ухо, старый приятель, почуял неладное. Вылез из дупла, прилетел, слеповато щурясь на солнце. Залез под навес. Смотрит с укоризной.

— У-ух, — изрек филин.

— Знаю, — я вздохнул, — знаю. Постережешь?

— У-ух, — постережет. Я потираю руки, стараясь их согреть, в волнении меряю шагами площадку перед входом. Теперь надо вспомнить былое. Обратиться к забытым на этой земле богам. К Древу. Великому, Всеобъемлющему Древу, что дает жизнь каждой букашке в любом из миров. Знал бы волостной церз, что сейчас случится, не сносить мне головы. Лучше бы не узнал. Я сажусь на землю, когда чувствую, что готов. Закрываю глаза. Вот оно, все живое вокруг меня. Птахи, звери, люди, даже мошкара и травы. Вон и старый дуб, отчаянно цепляется за крохи своей жизни. Ничего, приятель. После займусь тобой. Обращение к Древу смещает меня из мира людского в другой, не похожий на этот. В нем все равны. Сила, которую пытаются уловить человеческие церзы, течет свободно, точно река. Проникает в каждую пядь земли и неба, пронизывает каждое существо, соединяя их в единое целое. Дернул за одну ниточку, зазвенели еще несколько. Стер одну жизнь, ушли за ней и другие. Здесь надо втройне быть осторожным.

Я поднимаюсь на ноги. Движения плавны и неспешны. Где же ты, малыш? Где нашел свой конец? Я иду к тебе. Мир стирает расстояния и время. Я теперь нахожусь одновременно везде и всегда. Пока еще ярким абрисом горит неприкаянная душа. Она как маяк для меня. Я медленно двигаюсь, стараясь не задеть тех, что проплывают мимо. Нельзя в этом мире сотворить хоть какое зло. Древо накажет сразу. Мальчик ведет меня. Поспеши, малыш. Мне больно быть здесь долго. Мы двигаемся без препятствий. Мальчик приводит меня к могиле. Нет. Мне нужно не это. Он понимает меня. И мы снова движемся, но на это раз перебираем минуты, как страницы старой книги. Вот мальчик останавливает меня, и я вижу, как истончается его силуэт. В эту минуту его жизнь горит ярче в другом мире. Я делаю вдох. Я — на месте.

Мир духов исторгает меня, как чужое, инородное тело. С громким звуком и взрывом ощущений. Я одновременно начинаю слышать, чувствовать и обонять. Не люблю эти моменты. Печати пульсируют на моем теле. Они слышат, что я нарушил запрет. Ничего, я осторожно. Я никого не трону, клянусь. Я оглядываюсь. Почти полдень. Слепой тракт. По нему через три дня и приедет церз, если сподобится. Я вернулся на два дня назад. Малей, мальчик, еще должен быть жив.

Со стороны Блезны едет всадник, одетый в темное, на груди — фиал, а рядом с ним пешим — мальчик. Они беседуют. Я угадал. Я вовремя. Накидываю капюшон на голову, отступаю в узорчатую тень растущего по обочине кустарника. В сумерках моим глазам — самое оно. При свете дня я вижу плохо. Но в полумраке...Я вижу все. Всадник в нетерпении оглядывается, фиал церза тускло отсвечивает на груди солнечными бликами. У седла — сума, одет небогато. Волос — рыжий, коротко стриженный. Не из этих мест. Сложения крепкого. Под тусклой робой угадывались широкие плечи. По всему, из тех, из новообращенных, о которых теперь шепчутся везде.

— А ты, значит, один у мамки? — Вопрошает незнакомец. Малейка, согретый монетой, зажатой в кулаке, согласно кивает.

— Один. Из мужуков — то. Помогаю ей.

— А отца, значит, не помнишь? — продолжает всадник.

— Мамка говорит, неудачная охота, — нехотя отвечает мальчонка, — навроде...

— Проводишь меня еще? — всадник опускается в седле к самой голове мальчика. — Еще немного.

— Не... — Малей вытирает нос кулаком. — Мамка пирогов напекла. Волноваться будет. Да вы тут и не заблудитесь. Вон он, тракт. — И указывает рукой в нужном направлении.

— А если получишь ещё монету? — вкрадчиво спрашивает всадник. Малейка думает. Сомнения отражаются на его лице сморщенным носом.

— Не... Домой пойду... — всадник, воровато оглянувшись назад, хватает мальчишку за ворот, поднимает над землей.

— Пустиии... — Малейка кричит сначала басовито, потом срывается на визг. Я вываливаюсь из кустов. Откашливаюсь. Всадник испуганно разжимает руку. Мальчонка падает на землю, а потом, вскочив на ноги, дает деру в сторону дома.

— Ах, ты пес... — шипит всадник, посылая коня на меня. Мне тяжко. Печати выпивают мои силы. Путешествия через мир духов — не легкое испытание. Хочется закончить поскорее. Конь дергается в сторону от звука ломающихся веток. Кто-то ломится сквозь кустарник мне на подмогу. Хвала Великому Древу. Всадник едва совладал с напуганной лошадью, не оглядываясь более, умчался вперед. Вот и все. Малейка получит нагоняй от матери, что вернулся поздно. Не смягчит ее руки даже круглая монета с гербом правящего дома. День или два не сможет сидеть мальчонка, но будет жить. Вот так-то. Я судорожно выдыхаю. Отчего так больно? Это все печати. Мне нельзя пользовать свою силу. Таков был договор. Надо возвращаться, пока еще можно. На дорогу, прорвавшись сквозь кустарник вывалился лось. Поводил головой. Увидел меня. Медленно отвернулся и пошел прочь. Благодарю тебя, мой неожиданный помощник. Я падаю на колени. Пора возвращаться."

— Эй, Вестник! Эй! Спишь, что ли? — староста грузно привалился к старому дубу у подножия холма. До сего года почти высохшее дерево, расцвело новыми побегами. Зелень пробивалась от старых корней и свисала с кряжистых уродливых веток. Староста взглянул на небо в просветах листвы. Давно ли расцвел дуб—то? Не замечал. Переведя дух, отправился дальше.

— Эй! — староста закашлялся, упираясь руками в колени. Солнце вот-вот перевалило за зенит. Преодолев последние метры подъема староста облегченно выдохнул. Хозяин встречал его у входа под навесом.

— Ох, думал, не застану, — простонал гость, приваливаясь к старой разваленной стене, и сползая на скамью рядом с хозяином. На жерди встряхнулся филин, заставив гостя вздрогнуть.

— Какие новости? — прошептал Вестник.

— Ох... — Гость перевел дух, — у Босого корова отелилась. Хворает что-то. Поглядишь?

— Погляжу, отчего нет, — гостю почудилось довольство в шёпоте.

— Так я чего пришел-то... — староста хлопнул себя по потной шее, сгоняя мошкару — кровососов. — Церз приезжал утром — то. Спрашивал, что, да как. Говорит всплеск у них какой-то.

— Что за всплеск? — невинно спросил Вестник.

— Да я почем знаю, — разозлился староста, — ездють. Когда надо — то не докричишься. А как от дела доброго человека оторвать, так сразу на тебе. Тут как тут.

— Не сказал про меня? — спросил Вестник. Староста замотал головой.

— Нет. Как можно? Им, поди, и дела нет до тебя.

— Верно, — Вестник расслабленно откинулся на стену, — нету.

Помолчали.

— Летий, а Летий? — раструб холстины повернулся к старосте.

— Чего? — толстяк повернул голову, разомлев на жаре.

— А чего ты сам-то пришел? — староста задумался. Пожал плечами.

— Отчего-то решил, что сам должен. Ты дуб — то видел старый. Там, внизу?

— Видел. Что с ним?

— Зазеленел в этом году. Тоже жить, видать, ему нравится.

— Да, — Вестник совершенно расслабился, — отчего не жить? — филин с жерди с укоризной посмотрел на людей и снова зарылся головой в перья.

2. Скоро рассвет

Солнце скрылось за горизонтом, но океан, там, вдалеке, еще хранил внутри память о дневном светиле. Воды его мерцали каким-то потусторонним зеленоватым светом в наступивших сумерках, навевая мысли о переходе между мирами. Моряки верят, что зеленый луч на закате провожает душу к последнему приюту. Что же тогда сказать о мертвенно мутных водах, мерцающих под сумеречным небом, расцвеченном звездами? О чем поет океан?

Деревушку, отступившую от края берега, срывающегося крутым склоном к большой воде, окружили прозрачные тени. Вечер отвоевал себе эту землю и теперь звенел на все лады тоненьким комариным писком, стрекотом сверчков и криками ночных хищников. Люди унялись после дневных забот, лишь несколько окон горели тусклым лампадным светом, обозначая, что тьма здесь обитаема.

Однако, спали не все. Один из деревенских, запалив фонарь, прикрывая рукой огонек, спешил по плохо вытоптанной тропке наверх, по склону, к заброшенной много лет назад угольной шахте. Он прошел по тропе, ведущей мимо старого, раскидистого дуба. Неясно, что заставило его стремиться от теплых, живых огоньков в непроглядную, неуютную мглу, где, возможно, поджидали хищники или кто похуже. Филин, что жил в дупле дуба, проводил его глазами, покрутил круглой головой, а затем сорвался с места, преследуя ночного путника.

Путник же поднялся по склону, поднял фонарь к самому лицу, когда достиг своей цели, и теперь стало видно осунувшийся лик, истерзанные горем красные глаза. Поздний гость из последних сил ступил под навес над входом в шахту, стукнул один раз громко в доски, служившие дверью неведомому хозяину.

— Вестник, — прохрипел гость. Филин прилетел, забрался на свою жердь под навесом. Гость скользнув по птице безразличным взглядом, стукнул еще раз. Доски отвалились и в темном зеве входа показался человек, уже одетый, словно и не спал вовсе в нелепом широком капюшоне.

— Титус? — сонно прошептал названный Вестником, — что? Что случилось?

Гость, покачиваясь, постоял, а затем рухнул на колени перед хозяином.

— Помоги... — путник без сил, почти со слезами на глазах, поднял голову, — Лата...жена...не разрешится никак. Старуха говорит, смерть и ей, и дитю.

Вестник молчал. Ветер с воды шевелил бахрому на его одежде.

— Умоляю, — со сдерживаемыми рыданиями проговорил гость, — проси, что хочешь...

— Мне не надо ничего, — прошелестело в ответ.

— Должен буду...хоть всю жизнь, — выдохнул Титус, — хочешь? Жизнь мою возьми...

— На что она мне? — Вестник осторожно вышел из своей норы, избегая касаться просителя, — встань, Титус.

— Нет, — тот жарко замотал головой, — не встану. Не уйду, хоть режь. Некому больше...

— Сальвина много знает, она не сможет помочь? — Вестник сел на скамью у стены, чтоб не возвышаться над просителем.

Титус медленно раздвинул губы на застывшем лице.

— Она говорит, не жилая... — всхлипнул, на коленях сделал два шага к хозяину, — говорят, ты можешь...Скотину лечишь...

— Ты в уме человече? — Вестник отшатнулся, — то скотина, а то женщина!

— Некому больше... — Титус оглядел освещенный круг перед входом, затем перевел взгляд на нахохлившегося филина. — что хочешь, сделаю. Хочешь, кобылу отдам? И коня...

— Не надо мне. Угомонись... — Вестник встал, когда Титус подполз слишком близко, отошел на шаг, — А церз?

— Не дождется она... — бессильно выдохнул гость, — я тебе не забуду, коли поможешь.

Вестник отступил от ищущих рук.

— Ты ж сам потом меня проклянешь...

— Не прокляну, если будет жить, не прокляну! Клянусь!

Вестник подумал еще, отвернулся. Титус, сжимая ручку фонаря в руке, с надеждой вглядывался в тусклую спину.

— Хорошо, — донеслось до него глухое и тихое, — только старуху прогонишь.

-Прогоню, прогоню, — кивал Титус.

— И молчать будешь обо всем.

— Никому, клянусь!

— И старухе скажешь, чтоб молчала.

Гость кивал, лицо его осветилось надеждой. Вестник, не тратя больше слов, растворился в темноте. Титус спешно вскочил на ноги и побежал следом.

По тропе спустились быстро. У Вестника оказалась легкая нога, несчастный проситель едва поспевал за ним. В момент ему даже показалось, что у спутника его и ног нет вовсе. Но спустя время он смахнул с себя наваждение. Прошли тихо по застывшим улицам. Даже собаки не отозвались на их присутствие.

Титус поспешил вперед, чтобы открыть тяжелую створку забора, дверь в сени, а затем и в светлицу. Там, на кровати металась в муках Лата, никак не продвигаясь в родах. Возле нее на коленях молилась Элейни, богине рассвета, повитуха, бабка Сальвина.

На звук шагов старуха подняла голову. Едва она увидела, кого привел хозяин, сразу переменилась в лице. Она поднялась, защищая своим иссохшим телом женщину на ложе.

— Уйди, черное семя! — прошипела старуха, и к хозяину, — ежели он к ей притронется, то проклят будет плод ее чрева, так и знай!

Титус зло посмотрел на повитуху и дернул ее к выходу:

— пошли!

— Не смей! — старуха вырвалась и нацелила свой иссохший палец на Вестника, — не смей ее касаться!

— Помни свое слово, — прошептал Вестник хозяину, мимо старухи глядя на страдалицу.

— Пошли, старая, — Титус крепко взял бабку за плечи и выдворил из светлицы в сени.

— Что творишь? Знаешь? — плевалась бабка, порываясь вернуться, — сгубишь и дитя, и ее душу погубишь!

Титус прижал старухе рот, что б не говорила слишком много.

— Я знаю, что делаю, — проговорил он ровным голосом, — она жить будет. И дитё...

— Душами заплатишь! — не унималась бабка, — опомнись, стоит ли? Ты не знаешь, какой он. Не видишь, что ли? Врет, что Элейни служит. А сам Древу поклонился...

Титус со злобной решимостью прижал старуху еще сильнее.

— Она жить будет, — словно по писанному проговорил мужчина.

— Проклят будешь вместе с ним, — прошептала бабка, обмякая в руках. Титус и сам застыл, от того что сгустились, сдвинулись тени. Заплясали безумными языками, задвигались по кругу, сдвигая стены, изгоняя всякий отблеск света из этого места. Старуха пискнула и попыталась вырваться, но Титус, повинуясь внутреннему голосу, прижал ее крепче. Казалось, само пространство раздвоилось, и начало расходиться, расползаться, словно подтаявшее масло. Титус застывшим взглядом смотрел на безумство, происходящее перед глазами. Телом чувствовал дрожь, словно бы происходящую от земли, но терпел, ждал. Впереди пресветлым маяком грела мысль, что вот откроется дверь, и дражайшая его супруга будет жить. Стены и пол вокруг плясали еще какое-то время, и казалось, что это никогда не закончится. Но вот тени отступили, успокоились. И стены встали на место. Титус бессильно опустил руки. Старуха вырвалась и бросилась к двери в светлицу.

Дверь отворилась, и перед взором предстала жуткая картина. Держа в окровавленных руках кричащего младенца, возле кровати стоял Вестник. Старуха кинулась к нему, забрала из безвольных рук маленькое тельце, зашептала молитвы.

Титус на негнущихся ногах прошел в светлицу, к залитой кровью кровати, опустился на колени перед ложем. Взял в руки слабую ладонь. Жива. Он всхлипнул, прижался к пальцам щекой. Жива. Глаз зацепился за спину, мелькнувшую в двери. Словно во сне двинулся следом.

— Чего ты хочешь? — Титус почти плакал, догоняя удаляющуюся спину, — ты мне жизнь спас. Не хочу быть в долгу...

— Так и не будь... — Вестник погрозил пальцем- никому не говори только. И старухе скажи, пусть молчит. А то не миновать тебе беды — гость нетвердой походкой отправился прочь.

— Вестник! — Тот не стал оборачиваться, — за мной будет долг, слышишь? — Вестник ушел, растворившись во мраке, а Титус вернулся домой. Огладил взглядом кричащего младенца, вернулся к постели.

— Лата... — Титус прижался щекой к руке. Женщина в постели слабо улыбнулась.

"- Не прокляну, если будет жить, не прокляну! Клянусь! — Титус, грозный широкий мужчина, стоит передо мной на коленях. Я растерялся. Вот тут действительно растерялся. Могу ли ее спасти? Могу, наверное. Чего это будет мне стоить? Пока не знаю. Патер Сим увещевал меня после моего провала, что жизнь теперь надо выкупить у совести. Сколько жизней сгубил, столько и спасти. Мне столько не выдержать, патер. Но одну можно...Одну можно...

— Хорошо, — слышу, как леденеют пальцы от предчувствия, — только старуху прогонишь.

— Прогоню, прогоню, — кивает Титус.

— И молчать будешь обо всем.

— Никому, клянусь!

Мы спешим сквозь ночь. Входим в дом. Я вижу, что дела плохи. Женщина потеряла много сил.

Титус потянул старуху к выходу.

- Изыди, старая... — старуха прошлепала мимо меня. Я не стал на нее оглядываться, взгляд был прикован к женщине. Она потеряла изрядно сил и крови в потугах. Я снял плащ, в стоящем у кровати тазу вымыл руки.

Не стану рассказывать. Скажу лишь, что нарушил все запреты, какие себе ставил когда-то. Я снова потянулся к Древу через Эфир, к его Хранителям, к Зуруту, что питает Его корни, к Вистне, что хранит Его ствол и ветви, к Ахаре, что следит за кроной, а крона Его есть ни что иное, как Его паства, а значит все они пестуют каждого из нас. В Сиккурийских Владениях вера в Древо считается вне закона, а Его Хранители черными демонами преисподней. В тело женщины вливается сила Древа, теперь ей достанет сил выдержать то, что я хочу сделать. Я провожу пальцем по животу, и чрево, повинуясь приказу, раскрылось, как бутон, откуда я извлекаю посиневший плод и послед, а после оно смыкается, и, как раны на Древе зарастают со временем, так и чрево женщины срослось, оставив лишь след от моей манипуляции. В плод Зурут вдохнул жизнь, потому что желал продолжения этой жизни, он излился в младенца, и в посиневшем тельце вновь забилось сердечко, ребенок закричал. Теперь дитя принадлежит Древу. После, Титус заметит некие странности в своем ребенке, но это будет сильно после. Эйфория от погружения в Эфир проходила, оставляя после себя голод и пустоту. Как много я потерял! Сколького меня лишили! Я держал трепещущее тельце в руках и все явственнее слышал зов его крови. Титус, заслышав крик младенца ворвался в светлицу, а следом вбежала и старуха. Завидев меня с ребенком, она закричала и тотчас отняла его у меня. А Титус кинулся к своей супруге.

Я стоял, покачиваясь, рядом с кроватью, ощущая огромную пустоту и толчки собственного сердца. Старуха что-то там делала с младенцем, бормотала молитвы, осеняла восьмиконечной звездой кричащее тельце. Титус со слезами осыпал сильно ослабевшую жену поцелуями. Они рядом. Такие теплые. Полные свежей, пьянящей крови. Полные жизни. Всего один шаг отделяет меня от прежней власти, прежней силы. Я сумею преодолеть печати, нужен только лишь глоток их крови. Но я дал слово патеру. На груди висит его звезда Элейни. Это выбор, который я сделал сам. Поэтому я развернулся и вышел. Постоял в сенях. В груди саднило. Я потревожил печати, и это отзовется мне скоро. Ну что, отец? Гордишься мной? Я спас две жизни. Я сдержал своих демонов. И я отправляюсь домой. Голова кружилась, но это переживу. Ступил за порог. Небо почернело, расцвело звездами. Неужели я так долго был в своем путешествии?

Следом прогрохотали ноги. Титус. Я повернулся.

— Чего ты хочешь? — Титус почти заплакал, — ты мне жизнь спас. Не хочу быть в долгу...

— Так и не будь... — я погрозил пальцем- никому не говори только. И старухе скажи, пусть молчит. А то не миновать тебе беды — нетвердой походкой отправляюсь прочь.

— Вестник! — Я не стал оборачиваться. — За мной будет долг, слышишь?

Плевать мне на тебя. Если бы не слово патеру, не жить тебе и твоей вновь обретенной семье. Все же чудовище, я все еще чудовище. Ни изоляция, ни молитвы, ни пост не изгонят его из меня.

В сумерках передвигаться самое оно. Это людям нужен свет, мне же — нет. У дома меня встречает Ухо. Смотрит на меня с укором. Не смотри, дружище, я должен был это сделать. И не спрашивай, почему, я и себе не отвечу. Вваливаюсь к себе в нору и падаю на ложе. Только теперь меня начинают отпускать видения прошлого. Отпустим же Язычника, пусть возвращается Вестник. С ним миру много лучше, спокойнее. Скоро рассвет и новый день. С этой мыслью я засыпаю. "

3. Ловцы чудовищ

— Смотри, такого хочу, — девочка лет семи, в простом платье и босая, рисовала пальцем прямо в пыли меж вытянутых ног какую-то фигуру, похожую на огурец. Рядом, так же на земле сидел мужчина, наглухо одетый, несмотря на жару. Оба, склонив друг к другу головы, выбирали форму для будущего филина. Голова мужчины, скрытая в широком раструбе неуместного в такой зной капюшона, склонилась ниже к земле. Он быстро провел пальцем по рисунку, довершая фигуру.

— Так? — проговорил он негромко, почти шёпотом.

— Ну... — девочка критически оценила нарисованное, — ну, пусть будет так.

Мужчина кивнул, и взвесил в руке заготовку из дерева, аккурат помещающуюся в ладонь. Неведомо откуда в правой его руке появился нож, вернее обломок ножа, и заготовка начала свой тернистый путь к готовому изделию. Пока мужчина снимал стружку с заготовки, девочка огляделась. Они сидели перед входом в старую шахту прямо на земле, ветерок с океана приятно охлаждал босые ноги, а навес над головой защищал от палящего солнца. Под самым навесом переминался с лапы на лапу старый филин.

— Ухо, а чего ты спать не идешь? — поинтересовалась девочка.

— Ему нравится, когда ты приходишь, вот и не идет, — ответил за филина мужчина. Заготовка в руках быстро приобретала абрис нахохлившейся птицы.

— Вестник, а Вестник? — девочка покрутила головой, задевая плечо мужчины косичками.

— Что, Инуля?

— А почему тебя вестником назвали?

— Не знаю, так захотелось...

— Кому? — девочка склонила голову, стараясь заглянуть под капюшон.

— Людям, — Вестник подул на заготовку, стряхивая мелкую стружку. — За ураган предупредил их пару раз, они и назвали...

— А имя есть у тебя?

— Есть, конечно, — обломок ножа споро сбивал лишнее с чурки. Девочка заворожено смотрела, как под ножом проступает голова филина.

— А какое?

— А тебе зачем? — лукаво переспросил мужчина. Инуля пожала худенькими плечами.

— Вестник, а бабка Сальвина говорит, что ты черный колдун, — изрекла гостья, поигрывая подвернувшейся под руки веткой.

— Пускай говорит... — Инуля с трепетом взглянула на проступающие на деревянной голове филина круглые глаза.

— А мамка говорит, что у колдунов медалька на груди. А у тебя — то нету. Вон церз приезжал по весне, у него — висела...

— И то верно, какой я колдун?

— Вестник...

— Что?

— А правда, что ты в огне горел, да не сгорел.

— Ты ягод — то собрать успеешь? — мужчина кивнул на брошенную у ног корзинку. — Мамка заругает.

— Не заругает, — протянула Инуля в полной уверенности в своих словах, — в овраге их тьма тьмущая, быстро соберу.

И вот, круглая голова уже показалась во всей красе, и нож заскреб там, где должны были быть крылья.

— Красиво, — выдохнула девочка, нависая над заготовкой. Вестник осторожно отодвинул детскую головку, загородившую ему обзор.

— Потерпи немного, скоро закончу, — Инуля согласно кивнула и, снова, со скукой помахивая веткой, начала что-то черкать перед собой на земле. Вестник, увлечённый игрушкой, поднял голову.

— Твой друг идет.

— Кто?

— Малей...

— Пффф, — фыркнула Инуля,— он мне не друг вовсе.

— Вы же играете вместе.

— Ну и что? — нож ловко соскальзывает с заготовки, снимая тонкую кудрявую стружку. Вот уже и крылья видны у филина.

Вскоре показалась голова Малея, соседского мальчишки. Мальчик бежал, задыхаясь от высоты. Встал, уперев руки в колени, отдышался.

— Здоровьица, — басовито поздоровался новый гость.

— И тебе, — приветливо отозвался хозяин, не отрываясь от занятия.

— Чего пришел? — грубо спросила Инуля.

— По делу пришел, не к тебе, — огрызнулся мальчишка, — Вестник...

Мужчина, почуяв в паузе что-то недоброе, поднял голову от работы.

— Титус велел передать тебе, что помнит, — Малей вздохнул, — и сказал, что схорониться тебе надо.

— Что случилось? — нож криво срезал крыло и попал по пальцам. Мужчина прижал их ко рту, слизывая капли.

— Церзы прибыли, — ответил Малей, — трое...

Вестник быстро вскочил, обронив и филина, и нож.

— Давно? — спросил, отчего — то задыхаясь.

— Вот только, — Малей махнул рукой в сторону деревеньки у подножия холма, — к старосте пошли пока.

Вестник попятился, а потом и вовсе побежал прямо через поле прочь. Инуля подобрала филина.

— Чего это он? — она поднялась и с удивлением проводила спину, мелькающую над разнотравным ковром.

— Ох! — девочка прижала пальцы к губам. Наперерез бегущему человеку уже мчался через поле всадник.

— Беги! — Малей от волнения привстал на носках, — Не уйдет, ведь!

Инуля изо всех сил старалась разглядеть, что там вдалеке, но взгляд упирался только в высокую траву. Малей вскочил на лавку. Вот всадник галопом догнал бегущую фигуру, наклонившись в седле, ладонью толкнул на землю. Спустя время беглец поднялся, всадник что-то сказал ему, и они вместе пошли прочь через поле.

— Ой, божечки, — тоненько вздохнула Инуля, прижимая руки к губам. Малей с тоской проводил фигуры глазами. Девочка подобрала свою корзинку, прижала филина к груди. Ухо сорвался с места и полетел за ушедшими людьми, плавно взмахивая огромными крыльями.

— Пошли, — Мальчишка принял решение и потянул подругу за собой.

"- Церзы прибыли, — говорит Малей, — трое...

Трое...Страх проникает под одежду, поднимает на затылке волосяной гребень. Трое...Коль только трое, может и не за мной вовсе? Хоть бы не за мной, но... Я понимаю, что здесь мне больше делать нечего. Они уже здесь. Надо бежать. Сейчас же. Поворачиваюсь и бегу через поле. Дети найдут дорогу домой, их не тронут. Трава спутывает ноги, но уже все равно. Страх гонит прочь, дальше, дальше от этого места. Земля содрогается от топота копыт. Это за мной! Теперь точно за мной! Бегу, вырывая все силы из тела, но мне не успеть против конного. Всадник догоняет меня и ладонью валит на траву прямо под копыта лошади. Когда я падаю, останавливается и ждет, пока поднимусь.

Выбора нет. Встаю и поднимаю на всадника глаза. Вур — следопыт. После моего провала они сильно сдружились с отцом. Уже почти старик. Я его знаю. Лучше бы не знал.

— Сам пойдешь или тебе помочь? — с усмешкой всадник демонстрирует притянутый к седлу моток веревки.

— Сам, — солнце неприятно бьет в глаза, и приходится опустить голову. Вур толкает меня в спину к пролеску в тень. Там он спешивается.

— Ну, здравствуй, Галлен, — старик, не скрывая довольства, разглядывает меня. Дергает за капюшон: — От людей хоронишься или от света?

— Когда как... — голос предательски дрожит. Страшно до обморока. Но Вур один, почему он один?

— Ну, садись, садись, — следопыт кивает на дерево, прильнувшее к земле. И снова нельзя не подчиниться.

Старик медленно со спины стягивает с головы холстину, солнце нещадно бьет по глазам так, что я зажмуриваюсь.

— Не ожидал, что встречу тебя тут, — Старик присаживается рядом, — кто бы сказал несколько лет назад, что грозный Язычник станет жить, как побитый пес, я бы не поверил.

Молчу. Добавить нечего. Я бы и сам не поверил.

— Как тут тебе? — Вур вытряхивает из кисета трубку и готовится закурить. Понимаю, что вот сейчас к церзам меня не отправят. Дрожь в руках немного отступает.

— Спокойно, — отвечаю.

— Да, хорошо тут, — старик оглядывается, замечает двоих ребятишек, притаившихся за деревьями.

— А ну, идите сюда, — Малей с Инулей подходят, — вы чего здесь?

— Дядь... — мальчишка, набравшись смелости, выдает, — отпусти его.

— Кого? — удивляется Вур.

— Вестника... — добавляет Инуля. В руке у нее недорезанный филин, измазанный моей кровью.

— Это почему еще? — старик хитро сощуривается, переминая чашу трубки в пальцах.

— Он хороший, — протягивает девочка и сразу прячется за спину товарища.

— Правда? — улыбается следопыт.

— Правда, — подтверждает с самым серьезным видом Малей.

— Не вашего носа дело. А ну, кыш отсюда! — Вур сдвигает брови, Инуля вскрикивает, но мальчишка непреклонен.

— Отпусти, а?

— Вот, что, идите-ка домой... — отмахивается Вур, — разберусь без ваших соплей.

— Иди домой, Малей, — прошу я. То, что будет дальше, им лучше не видеть. Дети, потоптавшись, уходят.

Вур задумчиво берет Звезду Элейни на моей груди в руку.

— Его? — трубка уже набита, пока он покурит, есть время успокоиться.

— Да, — голос дрожит.

— Твердый у тебя отец был, правильный, — Вур раскуривает свою трубку, — ты знал, что он уговорил церзов вернуть тебя в обитель?

— Догадывался, — не хочу говорить об этом.

— Договор был, что ты там будешь обитаться. Под присмотром, — старик, хитро сощурившись, смотрит на меня.

— Погнали меня оттуда. Как патер Сим помер, так и погнали, — отвечаю. Голос звучит глухо и тихо.

— Забоялись, значит, — кивает Вур, — мыслимое ли дело, самого Язычника в узде держать.

— Не зови меня так, — прошу я. Теперь старое мое прозвище звучит, как издевка. Мыслимо ли Язычнику, повелевавшему пространством и временем, трястись от взгляда на обычного следопыта?

— Я так мыслю, выпарили его из тебя, как воду из соли. — Вур выпускает дым в сторону. Он помнит, что у меня чуткий нос, и запах мне неприятен. — Так?

— Так, — не понимаю, к чему он клонит.

— Живешь, значит, людям помогаешь, — старик с удовольствием зажмурился, — не знай я, сколько на тебе крови, порадовался бы.

— Я свое искупил, — возражаю глухо.

— Так ли? — Вур снова смотрит на меня. Понимаю, что не могу выдержать его взгляд и опускаю голову.

— Рассвету молишься? — киваю, — и пост держишь? — и снова да, — со всех сторон хорошо, только вот церзы-то наши учуяли, что ты снова к Древу обратился. Было?

— Я должен был, Вур, — понимаю, что должен перед ним оправдаться, — во благо...

— Церзам — то все равно, во зло или во благо. Кто ты есть? Черный чародей, Древопоклонник, Язычник. Мало тебе что ли было? — я истово кручу головой. Нет, не мало, с избытком. — Теперь-то даже на ссылку не рассчитывай. Некому за тебя вступиться.

Смысл его слов медленно доходит до меня. И то верно, некому.

Вур докурил, вытряхнул трубку:

— Славный ты был мальчонка, Галлен. Спутался невесть с кем. Жил бы, да жил. Трудился бы переписчиком.

Его слова царапают душу сильнее печатей, до самой крови, или чем там может истекать человеческая душа. Это слова отца, он говаривал их регулярно, как вытащил меня из когтей церзов Круга Заступников. Прячу лицо в ладонях, зажмуриваюсь до алых пятен в глазах.

Вур какое-то время курит молча.

— Вот что. Иди себе пока. Элейни присмотрит за тобой, беспутным.

Я отнимаю руки от лица, поворачиваюсь к старику:

— Отпускаешь?

Старый следопыт выбивает трубку под дерево, прямо в траву:

— Отпускаю в этот раз. Беги, да не оглядывайся. И не ворожи больше. А то протащу через всю Империю, как бешеного пса.

Встаю, не веря своей удаче, делаю пару шагов в сторону далекого и такого желанного леса.

— Я так мыслю, — продолжает Вур свою мысль,- как бы нам в погоне за чудищами самим не превратиться в чудовищ. Потому иди, Галлен. Мир тебе в пути. Помни, что ты все же человек.

Я сжимаю звезду Элейни в кулаке. Острые лучи больно врезаются в ладонь. Накидываю капюшон на голову и, уже не оборачиваясь больше, иду, ускоряя шаг."

Вур долгое время смотрел, как исчезает в жарком мареве темная фигура. На губах его играла полуулыбка. Как исчез с глаз силуэт, тогда только взял поводья заскучавшей кобылы в руки и медленно пошел к Блезне, деревушке неподалеку. За неспешным ходом много передумал, перекрутил в голове, посчитал, что все сделал верно. Прибавил шагу.

Вскоре навстречу на едва заметной тропке показались три фигуры. Старик остановился, поджидая. Трое конных подъехали неспешной рысью. Все трое в черных одеяниях, на антрацитовой груди — белая ладонь, символ Круга Заступников, поверх туник у каждого мерцал фиал.

— Ну, что? Доблестный Вур. Проверил ли ты, что там? — вежливо поинтересовался левый всадник.

Следопыт кивнул.

— Пусто.

— Странно, — средний из церзов словно бы принюхался, — определенно, здесь я чувствую возмущения в Церебро. Старуха твердила, что в старой шахте поселился черный чародей. Жаль, не спросить больше. Ума не приложу, как она упала так неудачно. Сразу насмерть.

— Мне кажется, это неслучайно,— возразил третий церз.

— Это не наша забота, — первый поднял руку, — приедет управитель, если захочет, разберется, — и к Вуру:

— Может, вы плохо смотрели?

Вур пожимает плечами.

— Взглянем, — все трое поддали пятками своим коням. Следопыт тоже сел на коня и отправился следом.

Спустя время все четверо стояли перед опустевшим навесом. Средний из церзов спешился, наклонился, чтобы поднять обломок ножа.

— Определенно... — пробормотал он, оглядываясь на овощные посадки, — кто—то был здесь. Доблестный Вур, не посмотрите ли, куда он отправился?

— Далеко не ушел, — лениво ответил старик, налегая на луку седла, — вернется. Можно и подождать.

— Что ж. Подождем немного, — согласился церз, и остальные двое спустились с сёдел, завели коней под навес. Церз же чуть растер лезвие ножа в пальцах.

— Здесь, на ноже, кровь, — наконец сказал он. Другие двое подошли ближе. — Я почти слышу, чья она, — церз вдохнул носом воздух глубоко, сколько можно.

— Это он. Наконец—то... — Вур отвернулся, пряча досаду, спешился.

— Помните, что он чрезвычайно опасен, — церз оглядел своих коллег, — даже с печатями. Доблестный Вур, можете ли вы сказать нам, куда отправился человек, что обитался здесь?

Следопыт отошел к волнующемуся морю поля, посмотрел вдаль из—под ладони:

— Могу, отчего нет.

— Надо выследить его, — кивнул церз, — но близко не подходить, ни в коем случае. Сообщите нам.

— Как я вам сообщу—то? — фыркнул следопыт. Церз извлек из недр своего одеяния крошечный медальон.

— Надо будет связаться, просто капните каплю крови в центр. Я вас услышу, — Вур нехотя принял медальон в руки, — найдите его.

— Зачем? — старик поднял глаза на церзов.

— Во-первых, он стал изменником, едва связался с Белогривым, его освобождение до сих пор считаю ошибкой, — отрезал тот, кто претендовал на главенство среди них, — во-вторых, он — чудовище, вы и сами это знаете, а укрощение чудовищ и есть наша основная задача.

Вур вздохнул, надел медальон на шею.

— Буду ждать известий каждый день к вечеру, — Церз вскочил в седло, — мы квартируем у наших братьев. Будем ждать новостей.

— Понял. — Вур проводил чародеев взглядом, после взглянул на синее небо, а там и на темнеющий вдалеке лес.

— Чудовище... — Прошептал следопыт, взял кобылу под уздцы и не спеша повел ее через поле.

4. Поцелуй кровавой луны

Сколь много на просторах Империи Сиккури городов, больших и маленьких. Как девицы в базарный день, выставляет россыпь своих самоцветов напоказ, «а ну ка, взгляни», так и каждое владение бахвалится своими городами-ценностями. Тут и Анкерим с его золотыми шатрами храма Элейни, и Бельвезар с его многоярусными садами, и Вильно, славящийся роскошными фонтанами. Все они, как главный камень в короне, украшали самовлюбленность владетелей. Затем следовали города поменьше, потусклее, а после и вовсе крошечные, невзрачные городишки, где каждый знает своего соседа с малых лет, живет себе своей провинциальной жизнью, и знать не знает о столичной жизни. В каждом городе свой голова, как без этого, если повезет, то и церз, чародей с лицензией и фиалом, присутствует. К слову сказать, везет не всем. Вот городишко на Слепом тракте, аккурат перед выходом из самой глуши к столице Владения, со смешным названием Крячи, своего церза не имел. Да и не сильно-то хотелось. В свете последних событий, о коих доносили вести путешественники, уж лучше без него, без церза, то есть.

Голова тихонько радовался, что все беспорядки обходят Крячи стороной. Это там, в Куругуе, неизвестные подняли бунт, даже посмели вступить в схватку с тамошними церзами, один из которых, к слову, из Круга Заступников. Теперь столицу владения заполонили боевые церзы оного Круга. Вздохнуть боишься, не то, что слово сказать. И хорошо, и охрани Элейни Крячи от всяких напастей.

В городишке народу было немного. Присутствовали и гостиный двор, и торговый дом, и лесопилка, которая и кормила почти весь городок. Лесопилку держал господин Керо. Работников нанимал из местных, оставляя пришлых без работы. А проходило через Крячи немало народу. Шли от побережья к сердцу Владения, и наоборот. Теперь, однако, многие бежали к морю. От тяжелых усобиц, непомерных сборов и жесткой руки Империума, мертвой хваткой вцепившегося в горло начинающим бунтовать владетелям.

Гостиный двор процветал под руководством господина Рамиро, зятя местного головы. Этот господин провожал проезжающие караваны глазами и сетовал в глубине души на приют странника, отбивающего у него клиентов. Однако, сегодня день самый, что ни на есть удачный, все комнаты оказались заняты, что не могло не радовать. Поварихам работы прибавилось в разы, а сам господин Рамиро, как и его сыновья, прислуживали в обеденном зале.

Ближе к вечеру дверь в зал отворилась, и вошли четверо новых гостей. Господин Рамиро с неудовольствием поджал губы. Все четверо в невзрачных серых балахонах, подвязанные по-простому, простой веревицей, на груди у каждого — тусклый фиал, на правом рукаве — алая нашивка.

Господин Рамиро медленно ушел в кухню, оставляя сыновьям обслужить клиентов.

— Ты чего, Виль? — тотчас отозвалась одна из поварих, отрываясь от варева, — захворал, что ли?

— Нет, — господин Рамиро покачал головой, — там эти ...

— Которые?

— Ну, эти, из Братства... — повариха застыла на доли секунды, соображая, о чем речь, но потом продолжила свое дело.

— Что с того? — спросила беспечно.

— Смутьяны они, — проворчал господин Рамиро, — как бы ни учудили чего.

— Сейчас накормим их до отвала, — примирительно проговорила повариха, переминая тесто в руках, — сытый—то разве будет безобразничать?

Господин Рамиро ухмыльнулся. Ох, Альвина, со своей кухонной философией, кого хочешь успокоит. С тем и вернулся в обеденный зал. Сыновья разносили кушанья, принимали плату. Пришлые же уселись в самый темный угол, сотрясая стены грохотом похабного смеха. Господин Рамиро вздохнул раз и направился к столу.

— Чего изволите? — любезно обратился он к ближайшему посетителю с алой нашивкой.

— А, хозяин, — вальяжно протянул тот, — что у тебя есть?

Господин Рамиро подробно описал, что сегодня подавали к столу. Пришлые погоготали, выбрали себе яства по душе, а господин Рамиро, по привычке, все запомнил.

— А музыканты есть у тебя? — спросил тот, что сидел у самой стены, — али танцовщицы?

— Нет, нету, — господин Рамиро медленно отступил. Уж очень зловеще мерцали на груди этих людей фиалы, заполненные мутной серой субстанцией.

— А дочка есть у тебя? Или жена? — подступился еще один, — может, они нам спляшут?

— Нет, добрые господа, — господин Рамиро униженно поклонился, — не обучены. Покушать сейчас принесут.

— Ну, неси... — нехотя согласился первый. Господин Рамиро понял, что отпущен с богом. Выдохнул, поспешил на кухню. Там передал заказ девкам — помощницам. И снова к поварихе:

— Ой, чую недоброе... — вздохнул он.

— Не бойся, Виль, — ласково проговорила повариха. Взгляд господина Рамиро уперся в сгорбленную спину работника, которого наняли сегодня на день. Помыть котлы, да прибрать кое-что во дворе — грязная работа, за которую не брались местные. Тот сидел во дворе возле рукомойника и скреб застарелый жир с большого старого котла. Дверь во двор специально держали открытой, чтобы было видно, не спер ли чего.

— Как-работник-то? — господин Рамиро отвлекся от грустных мыслей и кивнул на фигуру во дворе.

Альвина, не отвлекаясь от теста, кивнула:

— Трудится.

— Это хорошо, — господин Рамиро двинулся к работнику. Окинул взглядом, стоявшие рядом, уже отчищенные котлы. Остался последний. Показалось, что не так уж они были и грязны, раз работа заняла мало времени, всего-то до обеда. Просто Альвина не захотела давать эту работу своим поварихам, вот и солгала, что трудно. Старый скряга в душе запричитал, что плата излишне высока за проделанное, потому господин Рамиро крякнул и сказал:

— Конюшни гостевые почистишь потом. А после расплачусь с тобой, — склоненная над котлом голова кивнула согласно. Трактирщик, ожидавший торга, даже немного расстроился. Видно большая нужда у человека, раз соглашается на любую работу. Вон местные лентяи ни за что не станут чистить котлы, будут кричать, что дело это бабское, им бы другого подавай. Чтоб не делать, а плату получать.

С этой мыслью вернулся в гостевой зал. Принес блюда своим гостям, получил за то несколько медных монет, пробитых по центру. С неудовольствием покрутил их в пальцах. Империум запретил владетелям пользовать свою валюту, и потому местные монеты были пробиты посередине и были в ходу только во владении Вирмарин. В столице ими не расплатиться, ценности они там не имели. Только ровалы с профилем основателя династии.

Но спорить не стоило. Гости порядком захмелели от заказанного пива, и явно не собирались останавливаться. Господин Рамиро благоразумно отошел.

Гости покинули гостевую залу только к вечеру, когда солнце скрылось за лесок на горизонте, а в наливающейся сиренью синеве проступила бордовая луна. Господин Рамиро вышел на улицу со двора и долго смотрел на эту кровавую луну. Словно богиня прогневалась на людей и дает им знак, только никто, как будто не видит. Шорох во дворе отвлек его от луны. Работник. Стоит, задравши голову, тоже смотрит.

— Алая, — сказал господин Рамиро. День выдался тяжелым, и хотелось поговорить. Работник же, закончив все дела, ожидал обещанной платы, а потому не мог уйти от разговора.

— Да, — прошептал работник, опуская голову, — алая.

— А чего она алая — то? — не унимался господин Рамиро, — неужели Элейни прогневалась на нас, а, путник? Ты как думаешь?

— Не знаю, — донеслось в ответ.

— Астрологи молчат, хоть бы сказали, мол облака закрывают или еще что, а они молчат. А она такая уж давненько. Как думаешь — то?

— Мы договаривались, — прошептал работник, подходя ближе. Господин Рамиро отчего-то вздрогнул. От чего, понять не смог. Со стороны ворот послышался разговор, потом какая-то возня, и грохнула створка ворот. Опять кто-то прибыл. Может, комнату захотят. Пора за дело приниматься.

— Ну, пошли, — согласился трактирщик, — покормим тебя.

«Я был вынужден выйти к людям. Долгое время мы со старым филином жили в лесу. Я питался ягодами и кореньями, но такая диета не пошла на пользу. Ухо несколько раз предлагал пойманного кролика. Я, конечно же, отказался. Время шло, и я понял, что не смогу жить, как зверь. Отец вызвал во мне человека, и теперь должно жить, как он завещал. Ради него. Потому я выполз на тракт и добрел до ближайшего города. Никто не узнавал в отощавшем оборванце Вестника, и это было хорошо. Голод гнал к жилью.

У алтуса Элейни пробовал просить милостыню вместе с другими такими же нищими оборванцами. Проезжающие мимо путники не обращали на нас внимания, изредка останавливаясь, чтобы осенить себя звездой перед ликом Пресветлой. Подношения быстро разбирались между теми, кто был покрепче. Это не про меня. Да и низко это, отбирать у Богини пожертвования. Я сжал Звезду в руке и отправился дальше к городу.

Каким-то чудом на ярмарке работников в Крячах меня наняли на черную работу за ужин. Все равно. Целый день скреб старые котлы. Потом занялся конюшнями. От голода кружилась голова, но то, что руки заняты делом, было очень кстати. Лошади, по-доброму терлись о плечо, когда я выводил их из стойла. Животные много лучше некоторых людей. Я прижимался к шеям, пахнущим пылью и конским потом, а лошадки тянулись ко мне в надежде на лакомство. Нет, милые, я и сам, как битый пес, жмусь к ногам в надежде, что покормят. Хотя могу взять все силой. Могу? Могу. Но тогда пути назад не будет. Поэтому наш с трактирщиком договор был исполнен в точности. Когда закончил, на город уже опустились сумерки.

Несколько лошадей стояли у коновязи. По всему, их хозяева собирались отправляться дальше. В ночь? Странно. Я поглаживаю первого из коней по морде. Он тянется ко мне и щекочет ладонь мягкими губами.

— Эй, убери руки! — раздается окрик. Я поднимаю глаза. В сумерках мне хорошо видно, что идут четверо. В серых балахонах, с алым знаком на рукавах. Не к добру. Отступаю от коня дальше в тень.

— Мерзкий червяк! — от всех четверых пахнет сытостью и хмелем. Желудок сворачивается в узел, а голова снова идет кругом. Пока восстанавливаю равновесие, все четверо оказываются рядом. Один берет меня за рубаху на груди, накручивает на кулак. Понимаю, что сейчас буду бит. Зажмуриваюсь. В драке от меня толку нету. Меня приподнимают так, что я стою на носках. Но ничего не происходит. Меня просто откидывают на нагромождение поленьев позади. Падаю, больно обдираю спину и бок о щербатые деревяшки. Открываю глаза. Все четверо отвязывают коней и уходят.

Я лежу какое-то время, потом поднимаюсь. Земля крутит под ногами виражи. Я поднимаю глаза к небу. Кровавая луна. Отчего из Блезны луна виделась самой обычной?

— Алая, — говорит хозяин. Поворачиваю к нему голову. Очень хочется есть, а старый скряга никак не торопится расплатиться.

— Да, — говорю, — алая.

И он говорит что-то еще, а я слышу только звон в ушах. Он замолкает и ждет. Чего?

— Не знаю, — говорю. И снова. Чего он хочет?

— Мы договаривались... — делаю шаг навстречу просто из опасения, что снова упаду.

— Идем, покормим тебя, — наконец — то. В кухне мне дают кашу, хлеба и молока. Еды довольно, заворачиваю кусок хлеба в рубаху, на будущее. Повариха смотрит на меня с нескрываемой жалостью. Все равно. Думаю, что, может, мне позволят заночевать здесь, хотя бы в сарае. Но хозяин велит убираться.

Приходится уйти, бреду через ворота на дорогу. После меня ворота с грохотом захлопываются и падает засов. Отчего-то становится гадко. Ничего, в приюте странника можно переждать ночь, а там мы с Ухом тронемся дальше. Куда, пока не знаю. Найти себе приют еще на год. Где-то подальше от столицы. За грустными мыслями не замечаю, как догоняю тех, четверых.

Они стоят на дороге, пешими, пристально разглядывая освещенный теплым светом костра приют. Это лучшая придумка Империума, я считаю. Такие вот строения, с трех сторон огороженные стенами и с крышей.

Все четверо напряженно молчат. Я чувствую, как сгущается воздух. На каком-то камне спотыкаюсь. Все четыре головы поворачиваются ко мне. Встаю и жду, что будет дальше. Оглядываюсь. Улица вывела меня за город, и дорога пуста. Только я и они посреди дороги. Меня окружают.

«Это ты?» — со скукой бросает один. Фиал на его груди мерцает матовым плотоядным блеском. Их покровительница хочет крови. Не знаю, что сказать. Да, это я.

Все четверо обходят меня по кругу, словно исполняя какой-то ритуал. Кто-то из них бьет кулаком в бок так, что я наваливаюсь на второго. Не вздохнуть. Второй бьет по голове, и тогда я падаю вниз, к ногам. Над головой раздается смех. Мягкий шорох, и проклятье одного из церзов. Это Ухо. Он решил вступиться за меня. К счастью, филин растворяется в ночи. Ухо зацепил кого-то из людей. Отчетливо чувствую запах крови, Чудовище внутри меня с утробным рокотом подступает к рубежам своей тюрьмы. Нет, Язычник, сегодня ты не выйдешь из заточения. Прилетает ощутимый удар под ребра. Я прижимаю колени к груди, закрываю голову руками.«

Спустя сутки в приюте странника вечером перед очагом обсуждали невиданное для городишки происшествие. На дороге нашли четверых мертвых церзов из новообращенных. Тех, с кем безрезультатно борется Круг Заступников. Все четверо лежали на дороге обескровленными, земляпод их ногами забурела от крови, а их фиалы опустели. Людская молва тотчас присочинила к истории жуткого кровососа. Голова велел усилить патрули на дороге, а также охватить дозором и приют странника, чтобы подобное не повторялось впредь.

Люди с опаской теперь собирались в дорогу, и по возможности, старались сбиваться в большие караваны.

У очага рассказывали байки, кто — что успел услышать или домыслить.

— Точно говорю, все высохшие, как муми.

— Чего?

— Муми, — обижается какой — то плотный бородатый мужчина.

— Мумии чтоль? — хохочет рядом с ним его напарник.

— Точно, мумии. Сухие-насухие! А кругом следы когтей! И вой, говорят...

— Так вчера луна была полная. Может оборотни? — подала голос невысокая женщина в дорожном платье.

— Точно, они...

— Да разве церзов — то одолеешь? — возмущается еще один.

— Так то ненастоящие ж, — возражает толстяк, — из последних, которые темные...

— Скажешь тоже! — фыркает женщина, — хоть какие, все равно чародеи, как не крути.

— Что значит, ненастоящие? — с интересом спрашивает юноша, сидевший до сей поры тихо.

— А то и значит, — важно говорит толстяк, — есть истинное Церебро, которое от природы вокруг, а есть темное, которое происходит от черных языческих богов.

— Откуда ты такой умный? — хохочет его напарник.

— Читал! — важно ответствует толстяк.

— Гляди, дочитаешься! — смеется и женщина.

— То-то и оно, что сожрали, выходит, церзов —то, — продолжает толстяк, — всю кровь выпили.

— Поделом, — вздыхает женщина.

Разговоры льются у огонька, тепло, уютно. Никто из путников не обращает внимания на одинокого бродягу, сжавшегося в углу. Казалось, что бродяга спит, но из — под капюшона блестят живым блеском глаза. Он внимательно слушает все, что говорят у очага.

«Теперь все будут говорить об оборотнях. Уж лучше так. Я сдержался той ночью, но доказать не смогу. Когда те четверо начали бить меня ногами, прилетел Ухо. Сначала он царапнул одного, вцепившись в глаза. Затем второго. И каждого из них. Кровь разгорячила голову, но я стерпел. Глупцы пытались заживить раны при помощи своей магии. Но не учли одного, дар, данный им Темной Госпожой, не предназначен для созидания, только для убийства. Созидать может только Древо. Чем больше они взывали к своей хозяйке, тем больше расходились раны, тем сильнее била кровь, заливая все вокруг. Кровавая луна, детище их Госпожи, ласково смотрела с высоты, словно целуя каждого из своих последователей. От запаха голова кружилась, и казалось, что мне не сдержаться. Но я выдержал. Адепты истекли кровью здесь же, на дороге, во славу своей Госпожи, а я, не помня себя, дополз до приюта странника, где и провел последние сутки, ожидая, пока утихнет боль от ран и зов чужой крови. Вот как оно было. Но вряд ли мне кто- то поверит.»

5. Тихая ночь

Городок Вильм расположился на развилке меж двух больших трактов: Слепого, прозванного так за буйную растительность вдоль обочин, что сильно затрудняло обзор, да Синего. Отчего Синего, никто не знал до сих пор. Господа ученые из Съерре-Беккеррианской Академии утверждали, что название произошло от лтаалского «с’е», означающего порыв ветра, но то лишь недоказанная теория. Городок процветал, жил торговлей и проезжающими к столицам караванами. Здесь тебе и выход к Анкериму, и объезд к самому Съерре-Беккерре. В связи с большим количеством гостей, голова решился на затратный шаг — поставить не один, как предписано законом, а три приюта странника. Все они в разное время были полны путешественниками и проезжающими торговцами.

Однако, дурные вести принесли вороны, в Крячах объявился кровосос. Церзы—чародеи Круга Заступников быстро обыскали местность, кровососа не нашли, однако повелели хватать всех бродяг без подорожной и ладить с ними допросы, с целью вызнать, кто, куда, да откуда. Подозрительные лица подлежали задержанию до прибытия оных церзов. Сказать хорошо, но вот как сделать? Мыслимо ли задержать добрую половину путников, у которых нету ни подорожной, ни другой какой бумаги. Подвалы управы быстро заполнились, да так, что яблоку упасть негде. Голова велел управителю быстрей разобраться с первой партией, чтоб освободить место для второй.

Управитель, сухой мужичонка с косой спиной и чирьем на шее, подошел к делу основательно. Велел стражникам запускать по двое. Внимательно выслушивал чихающих, шепелявящих бродяг, заносил все в огромный том учетной книги, а уж после выносил решение. Кого на общественные работы, чистить канализацию, кого отпустить с миром, а кого и в отдельную камору под складом, до выяснения.

Так прошел день. Работы не убавилось. Наоборот, новые арестанты заполняли подвал, потому как стража на улицах хватала всех, кто казался подозрителен. Дознание пришлось сократить, сколько возможно. Помощи от церзов Круга

не дождешься. Управитель вздохнул и коснулся пальцем надоевшего чирья.

— Зови еще двоих, — кивнул он скучающему стражнику. Дознание вели здесь же, в подвале, чтоб далеко не ходить. Это сильно сокращало процесс по времени, а его сейчас как раз не хватало. Стражник, крепкий, высокий северянин, почти втащил за вороты двоих щуплых на вид мужичков. Распорядитель поднял на них глаза. Сначала следовало оценить внешний вид, говорилось в указании. У упыря, должно быть, звериный взгляд, повадки животного, да агрессивный норов. Эти двое обмякли в руках северянина. Какие из них упыри? Один в грязной тунике, подпоясанный цветным когда-то поясом, цеплялся за посох, обмотанный цветными, опять же грязными тряпками. Шут, не иначе. Волосы неопределенного цвета свалялись и свисали паклями. Половину головы, до самого носа закрывала грязная тряпка. Убогий слепой. Никак, у алтоса взяли. Ноги, однако, у «шута» были обуты в добротные сапоги. Надо бы спросить, откуда такая роскошь. Второй являл еще более жалкое зрелище. Худой, весь оборванный, грязный и, к тому же, от него несло псиной. На груди сияющая Звезда Элейни, богини рассвета, часто же ее полируют пальцами. Лица не видать, голова скрыта холстиной, грязной настолько, что теперь, наверное, и не сгибается больше. Почти броня. Распорядитель усмехнулся мыслям. Однако, пора и за дело.

— Кто такие? — сдвинул он брови. — Назовитесь немедля!

Впечатления на бродяг, однако, грозный вид не возымел. Первый улыбнулся широко, а второй еще ниже склонил голову.

— Самуэль Тук, ваше сияние, — бодро отрапортовал первый.

— А ты? — распорядитель перевел взгляд на второго.

— Галл...Галлен...Сим, — прошелестело в ответ.

— Сим, значит, — распорядитель старательно записал имена рядом с циферками 125 и 126. — Скидывай свой реквизит.

Бродяга помедлил, затем стянул холстину с головы, опуская при этом глаза. Распорядитель оглядел оборванца еще раз. Волос темный, вьется, на рожу — давно не евший, уж очень бледна да худа. Губы тонкие, а нос чуть вздернут вверх. Все это он тщательно записал. Окинул взглядом и второго. Этот больше похож на человека. Волос светлый, тоже с севера. Улыбается, как блаженный, прислушиваясь ко всему, что происходит рядом. А рядом только лишь скрипело перо, да уличный гомон с окошка доносился.

— Бумаг у вас нету, господа хорошие, — продолжил распорядитель, записав все, чего требовал протокол. — Куда путь держите?

— Паломники мы, — не теряя оптимизма, проговорил Самуэль Тук, — идем в Анкерим, посетить Храм Пресветлой.

Распорядитель перевел взгляд на второго, напрягшегося внезапно, как перед прыжком.

— А приятель-то твой, тоже туда?

— Разумеется, — Самуэль положил руку на плечо второго, отчего тот словно бы застыл. — Мой товарищ взял на себя обет не менять одежд, пока не посетим все алтосы восточного побережья.

— Глупый обет, — сморщился распорядитель, — этак вы своей вонью разве расположите к себе Пресветлую?

— Каждый возносит хвалу Богине, как умеет, — пролепетал второй.

— Ну, не мыться — то, тут умения не надо, — распорядитель махнул стражнику, чтоб открыл окно пошире. Еще раз придирчиво оглядел оборванцев. Не верилось, что эти двое паломники, да еще путешествуют вместе.

— Вот что, — человечек за конторкой принял решение, которое показалось ему остроумным. — Выпишу вам бумагу, дойдете до Анкерима без препон, — и добавил грозно, — коли и верно туда идете.

-Туда, туда, — закивал Самуэль Тук. Распорядитель дал знак охранителю принесть из стражницкой пару кандальных браслетов. Называли приспособу «оковы согласия». Являла собой два крепких, толстых кожаных браслета, окованных железом. Одеть можно печатью головы и снять этой же печатью. А между браслетами цепь, не порвать, не выбросить, не снять. В свое время наказывали этой придумкой неверных супругов. Теперь забавляться запретили, а скука, да бесконечная череда вонючих бродяг добавляли уныния. Коль верно, они вдвоем идут в Анкерим, то дойдут себе спокойно, там им голова «оковы» снимет. Нет — так приведут их обратно обоих, а уж тогда разговор будет совсем другим. Получат и за враньё, и за непотребное поведение. Распорядитель кивнул стражнику, чтоб надел на арестантов новую забаву. Самуэлю достался браслет на левую руку, Симу на правую.

— Это что? — удивился слепой, потрясая окольцованным запястьем.

— Это, что б вы с дороги не сбились, праведные, — ласково проговорил распорядитель, выписывая обоим путевой лист, в коем подробно расписал свой замысел. Второй угрюмо молчал, не поднимая головы. Распорядитель поднялся, подошел к бродягам, морщась от запаха, ткнул лист в грудь слепому:

— Это что б вас патрули распознали, праведные.

— Вот спасибочки! — радостно закивал слепой.

— Не благодари. Пойдете в Анкерим, как прибудете, отправитесь на прием к голове, там вам снимут вашу цацку.

— А если нет? ... — хрипло прошептал второй.

— Тогда вас отловят и повесят, — веско ответил распорядитель, возвращаясь на место, — все, выкиньте их отсюда. Следующий.

Стражник подхватил обоих за плечи и вытолкал за дверь. Распорядитель ухмыльнулся. Шутка показалась ему удачной. Видно же, что врут, пусть теперь идут, куда сказали. До Анкерима — то пешим долгая дорога, а как обманут, там их и поймают. В бумаге так и написано: «при отклонении от пути вешать без промедления». Нечего руки марать обо всякий сброд.

Обоих вытолкали из управы, а после патруль вывел обоих и из города. Бумага была много раз перечитана, перепроверена, возвращена снова в руки, аккуратно сложена и спрятана за пазуху. Самуэль Тук униженно кланялся, благодарил за заботу. Второй молчал, дергая правым запястьем, проверяя, длинна ли цепь. Нет, не длинна, всего шаг. Слепой сначала не обращал внимания на дергающуюся левую руку, потом дернул ею в свою сторону так, что Сим почти навалился на невольного попутчика. Едва стража отъехала на приличное для слуха расстояние, Сим зашептал в ухо товарищу по несчастью:

— Ты зачем наболтал столько? Кто тебя просил?

— Я вытащил нас обоих оттуда, — невозмутимо возразил Самуэль, повел носом. Назвавший себя Симом огляделся. Их обоих отвели к алтосу Элейни у границы города.

— Я тебя не просил об этом! — Не унимался второй.

— Тайвис Мора, — слепой с широкой улыбкой протянул руку для пожатия.

— Мне плевать! — второй в волнении метался по дороге, сколько позволяла ему цепь.

— Представься хоть...

— Галлен, — прошипел второй, продолжая мерять шагами обочину, — зачем ты соврал?

— Во—первых, — Тайвис поднял руку и разогнул палец, — никогда, запомни, никогда не называй им своего имени. Во-вторых, ...

— Это почему еще? — Галлен остановился на мгновенье.

— Это лишнее для них... — Тайвис махнул рукой, прижал к себе свой шутовской посох, — во—вторых, я спас тебя, скотина ты неблагодарная...

— Это как еще?

— Что бы ты там промычал? — Тайвис прислушался, задрав голову, — все одно ничего у тебя бы не вышло...

Галлен в сердцах дернул рукой, отчего слепой едва не потерял равновесие.

— Эй, полегче! — возмущенно проворчал он. — Ты и сам знаешь, что ничего бы не придумал. А так мы на свободе, ты и я. Оба идем в Анкерим.

— Не идем мы в Анкерим! Я — точно нет! — Шипел Галлен. Недалеко, в направлении от города, показался конный разъезд. Галлен упал перед алтусом на колени, потянув за собой и своего товарища. Слепой навалился на молящегося всем телом.

— Пресветлая, дай мне сил... — простонал «паломник» у алтуса, когда конные проехали рядом. Тайвис послушал, как удаляются кони, потом поднялся.

— Как думаешь, Пресветлая обидится, если я тут поорошаю травку? — Галлен, сложив руки в молитве, промолчал. — Терпел-терпел, больше мОчи нету

Слепой начал снимать портки.

— Лучше терпи... — Услышал он глухое и тихое.

— Что не так? — Обернулся Тайвис.

— Если Пресветлая не отсушит твой срам, я тебе его вырву. — Тайвис подумал, а потом натянул все обратно.

— Отчего ты такой злой? — удивился он, прислушиваясь.

— Мне нельзя в Анкерим, — пояснил Галлен, успокоившись после вознесения молитвы, — понимаешь?

— Как же быть? — Тайвис расстроенно скривился, — это надо снять, — он поднял руку, а следом взлетела и рука его товарища. Галлен поднялся с колен.

— Я не знаю, — сказал он тихо и побрел по дороге прочь от города. Слепой засеменил следом, ведомый за руку. По обеим сторонам дороги колыхались от ветра поля, как водная гладь от волн

— А я бы наведался, — беззаботно продолжал Тайвис, мягко, с носка на пятку, ступая по обочине, — красивый город, говорят.

— Тебе ли не все равно? — глухо пробубнил Галлен.

— Конечно, не все равно, — слепой выставил вперед свой костыль, и теперь расцвеченный тряпками оконечник бодро шарил по траве.

— Ты откуда? — Галлен обернулся к товарищу, тянувшему его назад.

— Я? — лицо Тайвиса снова озарилось широкой искренней улыбкой. — В смысле, где родился или откуда пришел?

— Откуда пришел.

— Мы из Куругуя шли, там беспорядки начались, пришлось убираться...

— Мы? — удивился Галлен.

— Я же с бродячими комедиантами путешествую, — пояснил Тайвис, — представления даю. Только, как все началось, меня в толпе затерло. А там и стража...Разбираться не стали...

— Что же тебя твои комедианты не вызволили?

— Так это ... — Тайвис рассмеялся, подбирая слова, — забоялись, наверное.

Какое-то время шли молча.

— А что за представления? — снова спросил Галлен.

— Фокусы...фокусник я, — Тайвис помахал руками с растопыренными пальцами. Галлен улыбнулся. Узкие ладони, длинные пальцы. Самое оно для дурачества.

— А слепота не мешает?

— Не, мне не мешает. А тебе?

— Мне наплевать... — раздался глухой ответ, и дальше невольные попутчики пошли молча. Тракт тянулся далеко вперед, впереди виделись зады груженых телег и обозов. Там торговцы, у них, наверняка, охрана. Все бодрые, сильные и цепкие. Галлен, прикинув, что встречи с ними не избежать, свернул в поле, к лесу.

— Куда? — слепой, повинуясь своей ведущей руке, поплелся за попутчиком.

— Там народу много, — последовал ответ.

— Так это хорошо, не скучно...

— Это нехорошо, опасно.

— Какие там опасности? — рассмеялся Тайвис, — разве в «тюльку» обыграют. Ты играешь в кости?

— Нет, не играю...

— Вот ты злодей, — ноги увязали в густом сухостое, Тайвис поминутно спотыкался, проваливаясь в сурочьи норы. — Людей не любишь?

— Не люблю... — Галлен вел слепого вперед, к лесу, где его ждала тень, тишина и Ухо, старый мудрый филин.

— Оно и видно, — не унимался слепой, — а пахнет от тебя — будь здоров.

— Не нравится — не нюхай.

— Да как тут не нюхать? — возмутился Тайвис, — специально что ли, чтоб зверье не подходило?

— Думай, как хочешь...

— Тебя то, поди, и хищник не тронет. Подумают, что труп ходячий, а гнилое—то мясо не все едят.

— Уймешься ты сегодня? — раздраженно бросил Галлен через плечо.

— Может, и уймусь, — недовольно проворчал слепой, следуя за своим провожатым, помолчал и снова, — Галлен, а Галлен...

— Что?

— А у тебя вши или блохи?

— Рот твой когда-то закрывается? — огрызнулся Галлен. Лицо слепого снова расползлось в широчайшей улыбке.

— Только чтобы покушать, у тебя есть?

— Нет, нету...

— Эх, жаль, очень хочется, — Тайвис втянул носом воздух, — это мы в лесу, чтоли?

— Да.

— Мне б на тракт. В лесу мне не очень...

— А мне в самый раз.

К вечеру совершенно измотанные скверной дорогой и постоянными придирками друг к другу путники нашли в лесу небольшое болотце. Общим решением стало остановиться здесь на ночь. Нашли ровный бережок, свободный от поросли ивняка, утоптали высокую траву.

Галлен, устыдившийся своего решения тащить слепого в чужой ему лес, решил смыть с себя давнюю грязь, чтобы не раздражать попутчика запахом. Тайвис устроился на бережку, сел, разведя колени и сложив ступни лодочкой. Костыль поставил в кольцо из своих ног, оперев его о плечо. С полуулыбкой на губах слушал, как лес готовиться к ночи.

Галлен воровато оглянувшись на товарища, подставляющего лицо последним закатным лучам, торопливо скинул одежду.

— Я искупаюсь, — сообщил он. Тайвис со вздохом начал подтаскивать свое тело ближе к берегу.

— Что за наказание! — проворчал слепой, протягивая левую руку так, чтобы браслет позволил Галлену окунуться с головой.

— Осторожно, здесь обрыв, — предупредил его спутник, стягивая рубаху через голову. При гаснущем солнечном свете открылись отметины на теле Галлена. Словно кто — то воткнул бесплотное копье в грудь, и оно вышло со спины. От этих отметин по коже неровными кругами расползались волны ожогов. Не сразу виделась в них система, но приглядевшись, можно было заметить, что ожоги эти распределяются, как круги на воде, от малого к большому, разделяясь еще и цветом. Черный, угольный след в самом центре этого неведомого ранения растворялся в каждом из последующих кругов, соединяясь тонкими, как травяные корни, отростками. Самый большой из кругов, и самый светлый, захватывал руки до локтя и шею, отчего вся кожа казалась смятой, точно жеваная бумага. Всего этого Тайвис не увидел, со скукой положив голову на локоть левой руки, запястье которой почти касалось воды. Галлен же с удовольствием погружался в воду до самого носа, тер тело подхваченной со дна землей, с осторожностью обходя черные отметины.

— Кушать хочется, — вздохнул Тайвис. Галлен не услышал, водные процедуры захватили его полностью. Наконец, наплескавшись, он стянул свою одежду в воду.

— Слышишь? — Тайвис слабо дернул рукой.

— Слышу, — отозвался его спутник, — я видел дикие яблоки по пути.

— Яблоки — это хорошо, но хочется чего-то посерьезнее.

— Ухо может поймать нам сурка, только освежевать нечем и приготовить не на чем.

— Костер я сделаю, — устало сказал Тайвис, — было бы что приготовить.

— Погоди, сейчас все будет. — Галлен, смыв с себя все заботы прошедшего дня взбодрился. Выполосканное белье отправилось на ветки росшего повсюду ивняка, кроме рубахи и порток. Его не озаботила случайно брошенная фраза. После купания, мир, казалось, преобразился. Стал лучше, приятнее. Даже раздражающий его попутчик теперь выглядел в ином свете. Судьба обидела несчастного слепотой, так зачем же обижать его еще? Болтлив не в меру, а так, вполне себе ...

В наступающих сумерках собрал хвороста для костра, благо иссохшие ветки валялись повсюду. Даже сходили за яблоками, а по пути набрали еще и грибов, кои Галлен, стесняясь попутчика, нашел по запаху.

В конце концов, усталые, добрались до своей стоянки. Галлен вывалил из рубахи яблоки прямо здесь же, возле кучи хвороста. Тайвис руками разгреб траву, нащупал, сложил часть сушняка в эту проплешину. Галлен с усмешкой наблюдал за ним. Даже если у слепого есть кремень, как он будет им управляться?

Темнота окончательно опустилась на болотце. В наступившей чернильной синеве неба показался багровый полумесяц. Галлен с тоской поднял на него глаза. Отчего она такая? Страшная, голодная? Над озерцом набирал силу нестройный хор лягушек.Галлен с удовольствием закрыл глаза и прислушался. Почему так сладко в этом многоголосье? Может, оттого, что нет здесь ничего лишнего? Треск набирающего силу огня вернул его к реальности. Тайвис с довольным видом сидел в знакомой уже позе, сложив ступни вместе и оперевшись щекой на свой костыль. Как он разжег огонь? Но задавать такие вопросы не хотелось. Галлен насадил грибы на ветку и передал попутчику.

— На, будет тебе ужин.

— Вот, спасибочки. — Тайвис осторожно вывесил свой трофей над бодро занявшимся костерком.

«Переворачивая над костерком ветку с будущим ужином, я разглядываю своего попутчика при свете костра. Что — то неуловимо тревожное кажется мне. Но что не дает покоя, не могу понять. Казалось бы, лучше не придумать. У меня подорожная, которая защитит меня от ненужных вопросов. Опять же благодаря этому случайному человеку. Случайному ли? Встретились только в управе прямо на допросе, куда нас обоих приволокли самым грубым образом. Эту встречу никак не подстроить. Или все же можно? Да и зачем? Я отметаю от себя эти мысли. Просто случай. Ничего более.

Однако, мне стало легче. Не давит тревога, не возникают мысли о унылой участи отшельника. Я снова с людьми. Тайвис удивительно легок в общении. Любое событие для него — тема для разговора. Я приглядываюсь к нему. Он — уроженец северный территорий. У него светлый, пшеничного цвета волос и вытянутое в правильный овал лицо. Узкие запястья и тонкие, длинные пальцы. Церзы Съерре-Беккере душу бы продали за такие руки. Ими удобнее всего творить заклинания, складывать, сплетать их сложный узор. Но Тайвис говорит, что его удел — фокусы. Только ли фокусы? У меня закрадывается подозрение. Отчего огонь вспыхнул так быстро? Невозможно зажечь костер в столь короткий срок, даже если дерево очень сухое. Тем более незрячему.

Тайвис осторожно принюхивается к грибам на своей ветке.

— Они же съедобные? Если я помру, тебе придется тащить мой труп до самого Анкерима, — заявляет он. Он шутит, конечно же. Это видно по расползшейся на лице улыбке. Я улыбаюсь тоже. Отчего-то хочется улыбаться вместе с ним. Это какая-то магия?

— Не бойся. Все можно есть, — отвечаю. Хорошо, что он не видит меня. Не видит уродливых следов от Печатей, «подарка» Круга Заступников, не видит, какой длины клыки, глаз и рук моих тоже не видит. Идеальный попутчик для меня. Запах жареных грибов разносится над костерком. Я подбрасываю туда веток. Как же хорошо сейчас. Пресветлая, пусть так будет всегда.

Я продолжаю изучать сидящего рядом. Его повязка на голове грязна, закрывает половину головы, на манер торговых охранителей, лихо перехватывающих волосы косынкой. Левая рука, та, на которой угнездился браслет из склеенной толстой кожи, замотана тряпками до самых пальцев. Но вот на шее слева я вижу знаки, словно бы вытравленные на коже. Это не сродни моей Печати, когда след на теле становится последствием жесточайшей раны на ином плане. Это нечто иное. Тоже запретное. Я узнаю начертания некоторых лтаалских рун. Под подсыхающую рубаху проползает холодок. Нет, это не ветер. Это догадка, которую я боюсь сказать вслух.

— Тайвис... — слепой уничтожает грибную гирлянду.

— Ммм?

— На твоей коже руны... — я надеюсь, он скажет сам. Ветка с грибами давно легла на траву рядом. У меня пропал аппетит.

— Я надеялся, что ты не увидишь, — вздыхает Тайвис, стягивает свою повязку и поворачивается ко мне, распахнув глаза. Первое побуждение, отскочить, но оно быстро проходит. У человека, сидящего напротив, абсолютно черные белки глаз, в которых не видно ничего ни радужки, ни зрачка. Руны, переползли с шеи под волосы и спустились на лоб, затронув глазные яблоки.

— Ты — элементал, — наконец, выговариваю я. Элементалы — тоже могут творить чудеса, им, как и мне, не нужен Церебро. Только вот участь их незавидна. Стихия, заложником которой становится их тело, сжигает их медленно и неотвратимо. Чем чаще они обращаются к стихии, тем меньше живут. И почти все погибают до совершеннолетия. Теперь быстро разгоревшийся огонь стал мне понятен.

— Угадал, — соглашается Тайвис, прикладывает палец к губам, — только никому не говори.

Я расстроен. Тайвис мне все же понравился. Но, конец неизбежен, как неотвратим он для каждого. Взгляд падает на остывшие грибы у левой руки. Я протягиваю ему свою порцию. Элементал с живостью хватает ветку.

— О, спасибочки, — а я тянусь к собранным яблокам.

— Не знаю, что сказать, — очень неловко, словно есть моя вина в том устройстве мира, когда его век может закончиться уже завтра, а я все еще буду жить.

— Не говори, — бодро отвечает Тайвис, — если не знаешь.

— Мы придем в Анкерим, — обещаю я. Кто знает, не станет ли это путешествие для него последним.

— Ну, разумеется, — усмехается Тайвис, — надо же снять это безобразие. — Он трясет левой рукой, охваченной уродливым браслетом.

— Признайся, это был случай? — недоверчиво спрашиваю я.

— Конечно, случай, — уверяет элементал. Мне не верится, но я молчу. Какое-то время мы слушаем, как потрескивают ветки, да хор лягушек, заливающийся на все лады.

— Галлен... — Тайвис трет лицо ладонями.

— Что? — мне так хорошо сейчас, что я не хочу разговоров. Разговоры все всегда портят. Ненужные тайны, чужие печали.

— Раз уже ты все понял, я не совсем слепой... — и это не новость, можно было догадаться, что стихия изменила его глаза, а не просто погасила их. — Я вижу твою рану.

Я пожимаю плечами. Что с того. Ее вижу и я. И каждый, кто посмотрит на меня, едва сниму рубаху, ее увидит. Ужаснется, может быть, но не более.

— Откуда она? — я не хочу говорить. С другой стороны, элементал унесет мой секрет с собой в могилу.

— Не уверен, что тебе захочется это знать, — усмехаюсь, мне снова горько.

— Такую рану могут нанести только церзы, — продолжает Тайвис ковырять мою старую болячку.

— Это и были церзы, — отвечаю, закрываю глаза и лицо ладонями. Не хочу его видеть. Словно опять я кругом виноват. — Слыхал ты о войне Белоголового?

— Она прокатилась по нескольким владениям, — тихо говорит Тайвис. Я не вижу его, но слышу, как он подбрасывает веток в костер. — Он возомнил себя Все-Владетелем. Помню. Они шли со своей армией, сжигали и уничтожали все, до чего могли дотянуться. Нам повезло, мы переждали на севере.

— Мы? — я позволяю своим глазам взглянуть на горящий костер.

— Расскажу потом, — Тайвис грустно улыбается, — страшно было попасть под эти жернова.

— Да, — руки сами ползут в волосы, пальцы сжимаются на затылке, — это было просто кровавое месиво. Голтурп Белоголовый. Так он хотел себя назвать, когда взойдет на золотой престол. А вошел в историю, как Белогривый.

Мне смешно, но из горла вырывается только странный хрип.

— Ты воевал на его стороне? — отстраненно спрашивает Тайвис.

— Хуже, — внутри меня все словно застыло, но я уже не могу остановиться, — я и была вся его сторона. Вся его армия, владетели, которые пригоняли ему свои сотни, все это ничто в сравнении с армией боевых церзов Круга Заступников. На них золотой престол простоит еще сотню лет. Ему нужны были чародеи, — воспоминания наплывают на меня, как прилив. Нет уже ни озера, ни костерка, ни даже рвущих глотку лягушек. Только кровавый туман перед внутренним взором, а в ушах звенит сталь, и оглушают крики.

— И он нашел меня. Жаждущего славы, переполненного силой. Патер Сим всеми силами старался удержать меня от падения. Так уж вышло, я же только наполовину человек. Другая половина во мне больше похожа на животное. Он-то с детства видел, во что я превращаюсь, — мне больше не страшно, слова льются легко, без усилий, — он не смог убедить меня. Голтурп был более убедительным. Он и Авина, моя демоница. — Внизу живота сладко щемит. Я помню ее. Страстную, влекущую и распутную. Тайвис молчит. Глаза его широко распахнуты, потому продолжаю.

— Они оба убедили меня, что равных силе, сокрытой во мне, нет на этой земле. А я поверил. Мы быстро прошли с армией сквозь владение Хелль и Тьера. Владетели не желали препятствовать нам, да и не смогли бы, наверное. Моя сила только росла. Отдаваясь всем порокам, какие только мог себе вообразить, я пил кровь, и она горячила голову, звериная половина росла, вытесняя человеческое. Родился Язычник, дикий, необузданный зверь, презревший все законы мира. Но мне было безразлично. Я упивался властью, дарованной мне близостью к Древу. Мое имя знали и боялись. Едва владетели прослышали, что Язычник идет к ним с набегом, Голтурп получал без боя провиант и армию. Я все равно брал, что хотел. Все шло как нельзя лучше. Пока мы не подошли к столице. У Съерре-Беккерре нас встретила целая армия боевых церзов. Их фиалы для меня — игрушки. Я знал это и не боялся. Голтурп был уверен в успехе. Авина следила, чтобы я всегда был пьян от человеческой крови. И в тот день тоже. Она, смеясь, благословила меня. Больше я ее не видел, — я украдкой смотрю на своего слушателя. Тайвис заворожено смотрит в огонь. Что он видит сейчас? Надеюсь не истерзанных мною родных. Замолкаю. Исповедь опустошает, как кувшин пустеет из-за трещины. У меня нет сил продолжать.

— Я помню Язычника, — говорит Тайвис глухо, — его именем проклинали заклятых врагов.

— Да, — горько смеюсь, — так и было. Я и сам себя проклял. Я вышел против армии один. Смешно, и глупо, но тогда было все равно. Я легко смел первые ряды, а потом в атаку пошла и армия. Голтурп ждал победы. Я разжигал огонь на обоих планах. Рассекал их тела на части одной только волей, пробивая их защиту, как детские шалаши из веток. Их души горели вместе с телами, и это было страшное зрелище. Они казались мне нелепыми, уродливыми со своими фиалами и системой знаков на пальцах. Казалось, они не должны жить в моем мире, где должно править Древо. Но мои покровители отвернулись от меня. Я слишком далеко зашел, — кусаю губы до крови, — покусился на святая святых, эфир, по которому сила проистекает от основы основ. И Древо наказало меня. Я потерял с ним связь. Ослеп и обессилел. Всего на миг. Но церзам этого хватило, чтобы обездвижить меня. Едва Язычник оказался пленен, армию Голтурпа быстро разбили. Сам он пропал, как и Авина. А я получил самый важный для себя урок...Это не Древо дает мне силу, я питаю его, как и любой из нас, и получаю в ответ его благословение. А я предал его, напитал его ядом, и оно наказало за это, — замолкаю.

— Что было потом? — не выдерживает Тайвис.

— Потом? — в горле пересохло, но не остановиться, — потом они долго держали Язычника на цепи. Очень долго. Накладывали Печати, чтобы я никогда не дотянулся до своего истока. Распяли меня и постепенно иссушили, чтобы я стал ничтожно мал. Меня лишили всего, сделали слепым и глухим. Навсегда...- о самой стыдной части своей жизни мне говорить не хочется, но я заставляю себя, потому что по непонятной причине требуется давить на эту рану снова и снова, — помню смутно, как пытался дотянуться до своего покровителя, печати тогда жгли меня так, что от боли не мог спать и даже думать. Это должен был стать последний раз. И я вложил в него все, что у меня осталось. Но такого хода ждали. Язычник снова угодил в ловушку, на этот раз ледяную, уж не знаю, на сколько лет. Они показались мне вечностью.

— Это когда лед вокруг? — переспрашивает Тайвис, прокручивая в тонких пальцах свой костыль.

— Это когда ты, как в муха в смоле. Только лед не тает, а ты не можешь двигаться, даже сознание потерять, потому что время для тебя остановилось. Ловушка безвременья.

— Это ж какой кусок был? — натянуто улыбается Тайвис. Уж не знаю, как он теперь будет ко мне относиться.

— Я облегчил им задачу, обернулся хорем. Я частенько баловался этой забавой тогда, обращаться в животных. Поэтому на заклинание им не потребовалось много усилий. Я так думаю.

— Кто тебя освободил?

— Не знаю, кто вспомнил про меня, — теперь с высоты прошедшего времени мне даже иногда смешно. — Может, кто-то из старых пердунов, протирая пыль в своем кабинете, вдруг заметил этот ледяной кусок, и подумал, отчего бы нет? не знаю...Меня освободили, только вот годы, проведенные в чужом теле, дали свои плоды. Кто знает, чего они там хотели от меня, но получили безумца, считающего себя хорьком. — Я смеюсь, Тайвис тоже улыбается, но как-то грустно. От этого еще гаже, поэтому я спешу продолжить, — этого не помню. Патер Сим рассказывал. Церзы были рады избавиться от такого нахлебника, тем более, что выгоды от меня тогда ровным счетом никакой. Патер Сим уговорил их вернуть меня в Обитель, где прошло моё детство. Там я вновь обрел человеческий облик. Заново научился говорить и ходить на двух, а не на четырех, ногах. То его заслуга. Не встречал еще человека со столь большим запасом терпения. Он заставил меня вспомнить каждую жизнь, что я погубил. И раскаяться...

Замолкаю, костерок за время моей исповеди поглотил почти весь сушняк, и я тянусь набрать еще. Тайвис не двигается с места, поэтому приходится брать то, что рядом.

— Молчишь? — робко спрашиваю. Мне не хочется оттолкнуть его от себя. Тайвис смотрит прямо перед собой угольными глазами.

— Я помню эту войну, — говорит он, — после нее Скверна стала появляться чаще.

— Может, и это моя заслуга, — соглашаюсь горько.

— Сомневаюсь, — Тайвис вытягивается на траве рядом с костерком, — не все, что происходит, твоя заслуга. Может, ты просто стал игрушкой в чьих-то руках.

Отметаю все оправдания.

— Нет. Никто не заставлял меня делать то, что было сделано. Я это знаю.

Тайвис лежит, молча, закинув руки за голову. Я немного разочарован. Ждал гневных реплик, осуждения, сочувствия, чего угодно, но не безразличного молчания. Словно отдал все до последней капли, а оно провалилось в пустоту. Пустота поднимается, выплескивается со дна и заполняет меня до краев, приглушая огонь, уже давно терзающий душу. Элементал поправляет браслет на руке. Мы ведь даже не друзья. Просто невольные попутчики. Я уже обещал довести его до Анкерима, и исполню обещание.

— Галлен, — слышу.

— Что?

— Так значит, у тебя все-таки вшей больше чем блох? — это шутка. Он дает мне понять, что понял, кто я, с самого начала. Пустота выплескивается наружу безудержным смехом. Смеется и Тайвис. Мы хохочем так, что лягушки ненадолго замолкают, а потом продолжают свой концерт. Мне хорошо, действительно хорошо, спокойно. Жаль, что наша дружба не будет долгой. Отсмеявшись, Тайвис поворачивается на бок.

— Спать буду, — заявляет он, — разбуди, как понадоблюсь.

— Хорошо, — я смотрю на кровавую луну, проползшую по небу, пока мы беседовали. Еще немного, и эта луна породит новых «язычников», и даже если они будут вполовину слабее меня, все равно нас ждет что-то страшное. Колесо судеб уже вышло на новый круг, а значит, нам не уйти от своего предназначения. Так говаривал отец. Знать бы, в чем оно заключается. Я перевожу взгляд на костерок. Языки пламени степенно танцуют в приготовленном для них ложе, медленно поглощая предложенное им лакомство. Ночь хороша. Я вдыхаю влажный воздух полной грудью. В такую ночь хочется жить дальше."

6. Красавица и чудовище

Городок Тимаин разместился аккурат на границе между владениями Тьерра и Алария. Может, его так и назвали, чтоб была ясна его географическая позиция. Кто знает. Во время недавних усобиц, однако, городишко уцелел, да еще и приподнялся. Улицы его теперь вымощены булыжником, строения центральных проспектов украшены цветочными розетками и размалеваны белой краской. В целом городишко являл собой пример сытого купеческого процветания, когда усобицы и прочие невзгоды обходят стороной, а из столицы еще не обратили свой взор на столь вкусный и жирный кусочек для сбора повышенных податей.

Из достопримечательностей в Тимаине можно назвать Храм Пресветлой, выложенный из дорогого мраморного камня, со стрельчатыми куполами и высокой, до самого неба, колокольней. Да фонтан, что сделали по наущению заезжего Механика. Теперь водица из бьющего в самой середине площади родника, изливалась из чугунного кувшина, что в руках держала тонкокостная девушка, должная изобразить Пресветлую. Площадь вокруг фонтана волей-неволей обросла торговыми лавками, и теперь все проезжающие караваны, почитали свои долгом проехать мимо фонтана, выпить кружку-другую местного пива, да бросить в чашу монетку, хоть какую, на счастье.

Здесь остановился очередной обоз, пока возница шарил по сумкам в поисках монеты помельче, с задка телеги осторожно спустился человек, а следом спрыгнул и другой. Первый, по всему, слепой, с навязанной на полголовы косынкой, закрывающей глаза до носа, прошелся вдоль борта к вознице.

— Благодарю, добрый человек, Пресветлая не забудет твоих деяний, — приветливо проговорил он. Второй стоял рядом, опустив голову, сокрытую в недрах капюшона из навязанной на шею холстины.

— Ступайте, праведные, — на той же ноте отозвался возница, подкидывая монетку, чтоб долетела до чаши фонтана. — Довез бы вас и до Анкерима, да не по пути, очень не по пути.

— Понимаю, — слепой улыбнулся и оторвал руки от бортов, — доброй дороги, господин Тулий.

— Благодарствую, благодарствую, — возница подстегнул лошадок, и те, цокая копытами, посеменили прочь.

Слепой повернулся к своему товарищу:

— Вот видишь? Когда ты молчишь, никто с нами ссориться не желает.

— Я не виноват, — огрызнулся второй, пряча руки в рукава истертой временем рубахи, — я не понимаю, что не так говорю.

Слепой вздохнул, показывая безграничный запас своего терпения.

— Люди, Галлен, хотят простых вещей. Участия, например, доброго слова даже если ты улыбнешься разок, и то дело.

Галлен поднял голову.

— Не уверен, что им понравится, то, что они увидят, — глухо возразил он.

— А ты не решай за других, мой друг, — бодро сказал слепой, поднимая нос выше. Тонкие пальцы сжали обмотанный тряпьем посох, служащий ему вместо костыля.

— Благодаря мне мы добрались до границы раньше, чем планировали, — слепой двинулся вперед, а следом пошел и его попутчик. — Теперь хорошо бы покушать.

— Мы же ели, — удивился Галлен, — как в тебя помещается столько?

— Я не виноват, что мой организм требует пищи, — рассмеялся слепой.

— Может, тебя комедианты бросили, потому что не могли прокормить? — послышался из-под капюшона смешок.

— Это не доказано, — возразил слепой, — и потом, я тоже приносил доход, между прочим.

— Верю, — примирительно протянул Галлен, — не обижайся. Может, тебе и здесь попробовать показать пару фокусов?

Слепой постучал по мостовой посохом.

— Нет, здесь не буду.

— Почему?

— В этом городе наверняка и церзы свои есть, и патрули. Знаешь, мне не хочется угодить обратно в управу за нелицензированную магию, или за бродяжничество. Мы же паломники, забыл?

Галлен помолчал, следуя за товарищем в тень растущих по краю площади деревьев. Оглянулся. У фонтана толклись проезжие, а возле них и лотошники с выпечкой. Сглотнул слюну, отвернулся.

Вдруг слепой напрягся, застыл, задрав нос кверху. Галлен с тревогой оглянулся еще раз. Время, словно остановило свой бег. Люди у фонтана замерли в позах, в каких их застал тот самый миг. Даже птицы в небе остановили полет и застыли, как в смоле. Галлен почувствовал на плече руку товарища.

— Тайвис...что происходит? — а затем мир для него погас.

В городе, казалось, остановилось само время, словно насекомые в янтаре, застыли и люди, и животные, и даже вода в фонтане. Лишь один все еще мог двигаться, и, возможно, ужаснулся бы зрелищу, если бы мог видеть. Тайвис, осторожно ступая, обошел упавшего в беспамятстве товарища. Встал лицом к площади. Пальцы с силой вцепились в посох у самого навершия.

Послышался легкий вздох, а затем женский смех, мелодичный и чистый. Словно сотканная из воздуха, обретая плоть и цвет, на брусчатку в нескольких шагах перед слепым ступила женщина. Она медленно, с кошачьей грацией, двинулась к единственному в застывшем городе живому человеку. Красиво очерченные босые ступни едва ли касались мостовой, она, как будто, парила над ней. Тело идеальных пропорций утянуто в алое приталенное платье, подол которого клубился сзади от непонятно откуда взявшихся воздушных струй, каштановые вьющиеся волосы убраны сеткой из серебра, украшенной драгоценными камнями. Женщина улыбалась слепому подкрашенными губами, как старому знакомому, нарочно растягивая момент приветствия.

— Вот и ты... — женщина, игриво улыбаясь, подошла на расстояние вытянутой руки, — видишь, мне не трудно было найти тебя...

Тайвис молчал, а женщина продолжила. Голос ее переливался множеством оттенков, то становясь чувственным, как у любовницы, то ласковым, как у матери, то жестким, готовым повелевать.

— Я пришла спросить тебя, где твой Повелитель? Можешь не прятаться, я знаю, что ты здесь... — женщина сделала еще полшага, прижавшись всем телом к слепому. Провела красиво очерченной рукой с накрашенными алыми ногтями по щеке Тайвиса, стянула косынку с лица, отбросив ее за спину.

— Скажи, — прошептала она жарко, обвивая руками плечи элементала, — и я пощажу тебя...

Тайвис медленно открыл глаза, не угольные, пылающие теперь первородным огнем, повернул голову к обольстительнице.

— Однажды я почти убила тебя, помнишь? — шептала женщина, пробуя языком стекающие капли пота на щеке своей жертвы, — и сделаю это снова... Мне не трудно...

— Нетрудно что? Почти убить? — усмехнулся Тайвис. Голос приобрел новые ноты, сильные и чистые. Спутник его без сознания лежал у ног. — Ключевое слово «почти»?

— Ключевое слово «убить», — огрызнулась женщина, впиваясь ногтями в плечи, — где он? Раз ты здесь, то он где-то один. Такой беззащитный, такой слабый...такой жалкий... — женщина расхохоталась.

— Раз здесь ты, значит, он в безопасности, — ласково возразил Тайвис, сжимая терзающую его руку своей ладонью.

— Ненадолго, — отрезала обольстительница, вытянула ладонь из пальцев, погладила свою жертву по влажной щеке, — скажи, где его искать? Где прячется твой Повелитель?

— Ты так прекрасна, — выдохнул Тайвис, добавляя в голос немного желания, — я слышу это по голосу, ты никогда не была такой, научилась у людей?

— Да, мы учимся друг у друга, — согласилась женщина, чуть отступая, положила пальцы одной руки на грудь собеседника, второй продолжая ласкать его плечо.

— Хочешь ее? Я отдам тебе это тело. Только скажи, где он. Я отдам тебе весь этот мир. Без остатка.

Тайвис подался вперед, прошептал, прислоняя губы к изящному уху.

— Это не твоя игрушка, чужая...

— Он слаб, ты и сам это знаешь. За века он растерял свою паству. Разве он достоин быть твоим Повелителем? Уничтожим его вместе... — соблазнительница прижалась своей щекой к щеке собеседника, языком дотянулась до мочки уха.

— Что скажет Прародитель? Древо? Что случится, когда один из его детей исчезнет? — Тайвис закрыл глаза, отдаваясь нахлынувшей вдруг истоме.

— Ему все равно, кто присмотрит за этим никчемным миром, — сказала женщина в голос, отпрянув. — Я займу его место. А ты встанешь за моим плечом...

Наступила тишина. Тайвис, как будто размышлял. Глаза его мерцали мягким теплым светом. Потеплели и руны, вытравленные на теле.

— Прекрасна... — Тайвис улыбнулся, поднял руку, погладил щеку женщины. Глаза, переливающиеся жидким огнем, ненадолго погасли, прикрытые веками, а затем снова вспыхнули, — но пуста...

Лицо женщины исказилось злобой, она резко ударила собеседника по щеке.

— Не смей, — прошипела она, — не смей мне перечить. — Пальцы с алыми ногтями впились в грудь слепого, погружаясь все глубже, не встречая сопротивления. Выступила темная кровь, быстро пропитывая тунику.

— Скажи, где он, — прошипела женщина. Тайвис стоял, словно не замечая погруженных в грудь пальцев и пузырящейся крови.

— Ты его не найдешь, — улыбаясь, ответил он, — а если найдешь, я уже буду рядом ...

Женщина, криво улыбнувшись, выдернула пальцы, с видимым удовольствием начала слизывать кровавые сгустки.

— Что за зверушку ты с собой таскаешь? — она кивнула на бесчувственное тело у ног. — Надеешься на него? Зря. Едва вы ослабите узду, зверушка примчится ко мне. И, возможно, принесет в зубах то, что мне нужно.

— Замысел Повелителя глубок и многогранен, не мне его судить, — ответил Тайвис.

— А ты, как верный пес, спешишь исполнить его волю... — женщина рассмеялась, продолжая слизывать кровь с пальцев, — похвально, но для тебя невыгодно. Для всех вас невыгодно. Он уже проиграл, моих последователей все больше. Лучше сразу покоритесь мне. Тогда, быть может, я вас пощажу. А если нет... — женщина улыбнулась коварно, — я обязательно придумаю, как убить вас медленнее, этому я тоже учусь у людей.

— Лучше бы училась у них чему-то другому, — Тайвис склонил голову к плечу. Руны на шее пылали все ярче. Кровь в ране запеклась и забурела.

— Чему они могут нас научить? Твой Повелитель дал им все, о чем они просили, а они забыли о нем, выкинули, как старый башмак. А ты? Ты даешь им тепло каждый день, разве они помнят о тебе? И даже он — женщина кивнула на тело у ног, — он предал вас. Променял вас на рассветную звезду.

Тайвис чуть улыбнулся.

— Заблудшие дети иногда возвращаются...

Женщина рассмеялась.

— Говори себе это чаще. У тебя еще есть время подумать, Кинези. Только в следующий раз ты найдешь меня сам. Или исчезнешь из памяти навсегда.

Женщина, лукаво улыбнувшись, повернулась, чтобы уйти.

— Чтобы ты не подумал, что безразличен мне, здесь зародилось семя Скверны, ... тебе будет, чем заняться.

Женщина, поигрывая бедрами, ушла, растворяясь в воздухе, подобно миражу.

Тайвис выдохнул, отступил назад. Закрыл глаза, медленно оседая вниз.

«День был хорош с самого утра. Тайвис ловко втерся в доверие к вознице груженой телеги, и нас пустили доехать до границы. Тайвису не нравится, как я разговариваю с людьми. Но я ничего не могу с собой поделать. Мне трудно улыбаться и быть приветливым. Быть может, годы, проведенные в Обители, в молитвах и одиночестве, сделали свое дело. Так или иначе, говорит все время он. Рот его, и верно, закрывается только когда он садится поесть. А есть он готов, когда только может, при этом тело его не поправляется ни грамма, словно пища просто проваливается в топку, без какого-либо выхлопа. Но он все равно мне нравится. С ним весело, и, когда надо, он все-таки замолкает.

В Тимаин мы прибыли в полдень. Городок произвел приятное впечатление. Улицы чисты, люди не косились на нас как на прокаженных, как в последней деревне, и, в целом, день обещал быть приятным.

Но что-то случилось такое, чего не было в моей жизни уже давно. Время остановилось. Тайвис тоже это почувствовал. Последнее, что помню, его рука на моем плече, а после наступила темнота. К своему позору, я упал в обморок, как стыдливая девушка.

Очнулся спустя время. Люди снова двигались, птицы летели по своей надобности, и, казалось, все, что было до обморока — плод моего воображения. Я подумал, что такая неприятность случилась со мной из-за жары и скудного питания. Стало неловко перед товарищем, так как он остался посреди площади с бесчувственным телом один.

*****

Я открываю глаза и поднимаюсь. Солнце нещадно накалило брусчатку. Невыносимо жарко сидеть. Я поворачиваюсь к спутнику. Тайвис баюкает у груди ладонь, сидя на корточках, и тихо, отрывисто поскуливает, голова непокрыта, а глаза зажмурены. Его повязка отчего-то валяется далеко, проходящий люд уже отогнал ее ногами в сторону. Вокруг собирается толпа то ли сочувствующих, то ли охраняющих. За стражей уже послали, я уверен. Если мы не уберемся, нас снова арестуют, как бродяг.

— Что случилось? — спрашиваю, голос хрипит.

— Помоги... — шепчет Тайвис, — помоги подняться...

Мы встаем. Я понимаю, что нужен укромное место, чтобы понять, что случилось. На людях Тайвис говорить не будет. Любопытные расступаются.

— За церзом послать чтоль? Голова красного выписал, — слышу я. Мотаю головой, — нет. Церзы в алом не так страшны. Они больше целители, но и с ними лучше не встречаться.

Мы подбираем истоптанную ногами косынку и идем к переулку, чтобы найти для себя подходящий угол. Нас провожают настороженными взглядами. Только бы успеть до разъезда, ответить на некоторые вопросы будет трудно. Даже бумага, что хранится у слепого на груди, нас не спасет. Тайвис наваливается на меня. Его тело горит, я чувствую жар сквозь одежду. Скверный знак.

Наконец, мы находим тупик подальше от любопытных глаз, его уже облюбовали собаки. Псы не возражают соседству. Я усаживаю Тайвиса на землю. У его ладони, на груди, странная колотая рана. Четыре кровавых следа, как от кинжалов. Что произошло, пока я был без сознания? Мы воевали, а я все проспал?

— Что это? — я оттягиваю его руку, но он не дает мне посмотреть, снова прижимает ладонь к груди.

— Ненавижу... — шипит Тайвис. Вот это новость. Человек, который утром любил весь мир, шепчет это слово с таким чувством, что слово обретает плотность и его можно резать ножом.

— Кто тебя ударил? — делаю я новую попытку.

— Я... я не знаю... — скулит Тайвис, прижимая вторую руку к виску, — Галлен...

— Что?

— Мне что-то нехорошо. Руны, они поменяли цвет? — смотрю на лоб и шею, где нанесенные неведомым художником руны, светлеют и снова меркнут в такт дыхания.

— Да, — честно говорю я.

— О, боги, — выдыхает Тайвис, — надо уйти из города. — Голос его становится хриплым, как и дыхание. — Мне надо уйти из города. — Он поднимается.

Я чувствую, как в нем разгорается стихия. С этим не совладать, даже если захочешь. Он откашливается, сжимается от боли. Я привязан к нему глупой придумкой отцов города Вильм, что ж, быть может, такой конец мне и уготован — сгореть. Отчего-то мне не страшно, безразлично.

— Идем, — я перекидываю его руку через свое плечо, подбираю его, теперь бесполезный, костыль. Руны на его руке пылают, и жгут кожу. Печать отзывается на близость первородной стихии ударами в такт биения сердца. Ничего. Скоро все потеряет смысл.

Мы медленно идем по проулку к границе города. Случайные встречные шарахаются от нас, старательно обходя стороной. Тайвис сжимается все больше, и тяжелее наваливается на меня.

— Прости, прости, — шепчет он, — прости...

Жар от его тела становится невыносимым. Я терплю, сколько можно, но у выхода из города сдаюсь. Он уже не шепчет — почти без сознания. Я спускаю его на землю. Тряпки на левой руке, те, что под браслетом темнеют и медленно прогорают по контуру спрятанных под ними рун. Неприятный запах паленой кожи дает мне знать, что и браслет тлеет вместе с ними. Быть может, он сгорит, и я стану свободным? Впрочем, я и так скоро стану свободным. От всего.

Сажусь, напротив. Здесь, за строениями нас почти никто не видит. Тайвис тяжело дышит. Я ни разу не видел, как уходят элементалы. Мне представится случай, только, боюсь, это будет последнее, что я увижу. Закрываю глаза. Жаль, что все закончится вот так. Только бы скорее. Но, сомневаюсь, что все будет быстро.

— Мне нужна помощь, — слышу я. Говорит, как будто, Тайвис, но голос не его. Сильнее, чище, глубже. Я открываю глаза. Передо мной все еще сидит элементал, но теперь что-то неуловимо изменилось. Тот, кто завладел его телом, более раскован. Его не терзает боль, она мучает Тайвиса, но его здесь нет. Незнакомец сидит, расслабившись, хотя руны по-прежнему разгораются и гаснут. Слепой открывает глаза, я вижу, что они потеряли свою черноту. В них бушует огонь.

Мне хочется бежать. В такие игры я уже играл, и больше не желаю. Но и убежать я не могу, злосчастные браслеты все еще держат нас скованными. Отползаю, сколько позволяют мне «оковы»

— Ты боишься? — усмехается Тайвис, буду звать его так, по привычке, не знаю, кто теперь передо мной.

— Кто ты? — спрашиваю. Сегодня я уже приготовился к смерти, что может случиться хуже?

— Я только лишь предвестник новой эры, — отвечает незнакомец.

— Что с Тайвисом, ты убил его?

— Нет, — незнакомец опускает веки, — как я могу убить своего фамильяра, глупец.

— Назовись, — прошу я. В голове все смешалось. Я чувствую, что меня снова тянет в горнило нового пожара. Нет, не хочу, прошу...

— Отгадай моё имя, — лукаво улыбается незнакомец. — Его шепчут, распаляя очаг, я дух без плоти, дающий тепло и отнимающий жизни, пожирающий все на своем пути. Я есть свидетель нового мира.

Мне не до загадок. Печати стучат во всем теле, отдавая в голову. Я хочу уйти, но не могу. Солнце жжет затылок. Идиллия за спиной — высокий сухостой и жужжащие над редкими цветами пчелы — вызывает во мне головную боль.

— Нет... — я отворачиваюсь. Мне не уйти. Незнакомец тянет меня за руку назад.

— Не уходи, дитя, сегодня у нас важное дело.

— Оставь меня в покое... — но незнакомец настойчив. Он притягивает меня к себе лицом к лицу. Я вижу пылающие первородным огнем глаза. Мои губы невольно шепчут слова молитвы Пресветлой. Он бьет меня по щеке так, что я почти падаю на бок.

— Очнись! Не прячься! — к своему стыду, я покоряюсь. Жду, что он скажет дальше. Жалкое, должно быть, зрелище. Я опускаю голову.

— Мое имя — Кинези, — говорит незнакомец. Голос его набирает силу и звучит теперь в каждой клетке моего тела. Я не уверен, что он вообще произносит что-то вслух. Его речь отзывается во мне вибрацией, печати вторят словам, дрожит все тело. Я не хочу его слушать, но даже если закрою уши, все, что он скажет, все равно будут звучать во мне. — Я один из столпов твоего мира, правая длань Создателя. Посмотри на меня... — я сгибаюсь до земли, мне больно его слушать, — посмотри на меня!

Усилием воли приходится снова выпрямиться и смотреть ему в глаза. Мягкий мерцающий свет завораживает, даже усыпляет.

— Дитя... — Кинези протягивает ко мне руку, его ладонь проскальзывает под капюшон, он крепко берет меня за затылок. — Ты заплутал, ... я покажу тебе путь назад...

Его близость жжет меня сильнее, чем близость элементала. Печати просто пылают на обоих планах. Передо мной сидит дух, суть которого — чистейший первородный Церебро, жалкими крохами наполняющий фиалы церзов. Он — одна из основ мира. Почти Создатель. Один из его творений. От такого соседства трясет, как в лихорадке, но он не отпускает меня. Я чувствую, как по верхней губе скатывается капля пота.

— Вернись к своим основам, — продолжает сидящее передо мной существо, — поможешь мне, и я смогу защитить тебя перед Создателем.

— Пусти... — хриплю я, и он отпускает. Вытираю рукой пот с лица. Это кровь.

— Ваши жизни — это цепь выборов, — говорит незнакомец, — пришло время тебе снова выбирать.

Он встряхивает левой рукой, и уродливый браслет падает на землю. Я свободен, волен уйти. Первый порыв — так и сделать. Отползаю на пыльной земле дальше, приминая толстые упругие стебли высохшей на солнце травы. Он сидит возле стены каменного дома, куда я усадил перед этим Тайвиса. В голове все смешалось. Слепой не пропадет, если я уйду. Снова забьюсь в какую-нибудь дыру, и буду жить там, пока снова не понадобится уйти. И так до скончания века.

Существо поднимается, опираясь на свой шутовской костыль.

— Здесь зародилось семя Скверны, — говорит оно, — нужен человек, чтобы найти его, ты бы сгодился. Я сожгу весь город на обоих планах, если не найду источник.

Так вот, чего он хочет. Спасти город, выдернув из тысяч одного, что погубит всех. Благое дело. Отец захотел бы, чтобы я помог. Я поднимаюсь тоже, хотя ноги дрожат, и дыхание никак не выровняется.

— Я помогу.

Элементал улыбается. Нет, это не Тайвис. Я понимаю, что буду скучать по неугомонному слепцу. Протягиваю руку с браслетом.

— Пожалуйста... — Кинези одним движением распускает уродливое украшение надвое.

— Не благодари, — и поворачивается, чтобы уйти, даже не взглянув, следую ли я за ним«.

****

— Латица! Латица! — солнце удлинило тени, окрасило крыши домов в багряный цвет. Завтра будет ветрено. Женщина в простом сарафане и льняной рубахе еще раз обошла улицу.

— Лата! — нет ответа. Опять заигралась, не дозваться. — Лата!

— Что, Милушка, опять потеряла? — рассмеялась соседка.

— Что за девчонка, — посетовала женщина, — перекати-поле, ей, богу!

— Так на фонтанной, наверно, там смотрела? — вступила в разговор другая соседка, та, что вешала выполосканное белье на веревку.

— Нет еще, пойду — гляну, — Милушка всплеснула руками и отправилась к площади. Соседки улыбались. Латица, семилетняя девчушка, никогда не сидела на месте, постоянно заставляла родителей искать ее по всему городку. Но девочка была добрая, вежливая. Каждый знал, где живет, оттого до заката девчушка всегда была дома.

Если бы женщина видела через стены, то не пошла бы искать свою дочурку невесть куда. Латица сжалась в тупике меж двух домов. Слышала, как ее звала мама, но не вышла.

Что-то плохое сегодня случилось. Сначала они играли втроем с соседскими мальчишками. Потом оба куда-то запропали, оставив девочку одну. От скуки Латица отправилась на площадь, там всегда есть на что посмотреть. Проезжали богатые возы, украшенные флагами соседних владений, и коляски с красивыми рисунками на бортах. Иногда проезжали и церзы на своих самоходных экипажах. Страсть, как интересно было смотреть, гудят механизмы внутри, выпускают тонкие струи пара, и, опоясанные серебряными нитками, всякие детали приходят в движение.

Сегодня колясок было мало. Зато подошла женщина в алом платье. Жуть, какая красивая, но почему-то босая. Латица еще удивилась, отчего у нее на голове каменья драгоценные, а ноги не обутые. И не грязные совсем, словно не ступает женщина по камню, а парит. Истинно фея.

Фея улыбнулась девочке накрашенными губами и поцеловала ее в лоб. Так же невесомой походкой ушла. Латица поначалу обрадовалась, но вскоре место поцелуя стало калить, как железом. Девочка как раз направлялась домой, когда лоб заболел, словно оса укусила. Латица завалилась в тупичок меж домами, да так там и осталась до вечера. И подняться бы, да сил нет. Голова, словно чужая, в руках, ногах — слабость. Просидела до заката. Спохватилась, что надо идти домой, да никак. И слов сказать не может. Все онемело. Взглянула на руки, а они посерели, обесцветились. Страшно. Никак, это ведьма была, а не фея. Маму позвать, а голоса нет. Встать, а силы, словно в землю ушли. И правда, от места, где присела Латица, расходятся по земле мертвые черные щупальца. И заплакать, и слез нет. Только страх.

Стемнело. Мама кричала, да не дозвалась. Снарядили отряд, заглянули и в тупик, никого не увидели. Латице кричать бы в голос: — «Здесь! Я здесь». А сил нет. И небо темнеет.

С наступлением ночи в проеме тупика показались двое. Латица перевела взгляд на них. Страшные. Один высокий, глазища огненные, в руке палка. Никак бить станет. Второй пониже, сутулый, вроде как в плаще. Черные вестники. Колдунища. Пришли. И заплакать, а нельзя, один вой выходит, и тот тихо-тихо.

— Это она, — сказал тот, что в плаще.

— Посторонись, — проговорил огнеглазый, — а то тебя заденет. — Невесть чего надумали.

— Обожди, — второй присел рядом на корточки. Латица в последних лучах света взглянула в лицо. Точно колдун. Глаза желтые, зрачки огромные, а во рту волчьи клыки. Поднес к лицу ручищи. Жуть, какие страшные. На пальцах — толстые узкие ногти.

— Ты не бойся, милая, — ласково сказало чудовище, — я помочь пришел.

— Не поможешь ты ей, — грубо оборвал тот, с глазищами. — Все уже, она вышла на ступень Семени

Второй отмахнулся и взял Латицу за щеки.

— Мы же справимся, да, милая? — прошептало чудище ласково. Девочка кивнула бы, да не может. А в глазах мольба. Помоги... Чудище услышало. Погладило пальцами прикрытые веки девочки.

— Помогу, только ты, милая, держись, хорошо?

— Смотри, дитя, как бы тебе дороже не вышло... — насмешливо сказал огнеглазый.

— Уймись, — тихонько прошептало чудище. Латица взглянула в желтые глаза. Завертелось, закружилось вокруг. Все стало невесомое, и тело, и стена, и дома, и даже чудище, преобразившееся вдруг в духа с огромными перьями. А поодаль стоит и тот, второй, пылает, точно факел в ночи. Рядом чернота расползалась, поглощая невесомое, а в центре — Латица и пернатое чудище. Чернота спасителя жалит уколами, а тот ворожит, собирает ее как будто. Выстрелило щупальце, он его рукой подминает. Второе, и третье, и четвертое. Только вот рука его чернеет от этого. А тот, второй посохом стукнул, окружило их кольцо сиреневого пламени. Латица и вдохнуть забоялась.

— Дыши, дыши, милая, — шепчет чудище, смахивая черные капли, выступающие на коже девочки. А это и не кожа вовсе, а тонкая, невесомая ткань. Словно Латица сама обратилась в фею. Чудище ворожит, а второй черные щупальца из кольца не выпускает.

— Еще немного, милая, — чудище запускает невесомую когтистую руку в самую грудь девочки, с усилием тянет из нее что-то. Уж не сердце ли? Так больно, аж дыхание сбилось. Выдернул, рука, держащая черное, скользкое, извивающееся, почернела, словно обуглилась.

— Давай мне, — говорит первый. Чудище падает, протягивает ему свой трофей. Латица как из воды вынырнула. И голос вернулся, и силы в руках. Как давай реветь. От страха, от боли. А эти двое тут же. Первый склонился над чудищем.

— Вставай, дитя, — а чудище молчит, Латица поднялась, прижалась к стенке. Домой, домой, к маме. А ну как она сама теперь ведьма? Вдруг не примут дома, вдруг забыли уже?

Чудище откашляло что-то, поднялось. Так страшно стало, что ноги сами вынесли из тупика, да понесли домой по улице. А там и люди, и соседи, и мама.

— Латица! — девочка кинулась в теплые объятия. — Где была? — И сказать, а страшно.

— Загулялась я,- всхлипнула девочка, — прости, мам, не пойду из дома больше...

— Да, что с тобой? — а слезы не дают сказать, все плачется и плачется.

— Напугал кто? — участливо склонился сосед. Девочка кивнула, указала на тупик в полумраке улицы. Сосед и товарищ его подняли фонари выше. Подхватили, кто — что мог. Тронулись небольшим отрядом навстречу супостатам.

В полумраке тупика Галлен отплевывал кислую слюну.

— Вырвал-таки Семя, — с довольным видом проговорил его товарищ, опираясь на свой костыль. Глаза его пылали, как два факела в ночи.

— Не для тебя сделал, — хрипло, с надрывом возразил Галлен, — для нее...

— Само собой, — кивнул его спутник. — Идем, дитя. Нам тут не место.

Галлен с трудом поднялся, прижал правую руку к брюху. Спутник его, повернувшись, уверенно пошел прочь по улице. Сдержав рвотный позыв, Галлен поплелся следом, придерживаясь плечом за стены. Элементал остановился, поджидая товарища.

— Стерегись теперь, — рассмеялся он, поднял палец кверху, указывая на нарождающуюся багровую луну, — она тебе не простит.

— Пошел ты... — Галлен, не останавливаясь, тронулся по улице. Теперь чувства Тайвиса стали ему понятны и близки. Следом, мягко ступая, шествовало существо, могущее сравнять город с землей одним только взглядом, но не сделавшее этого, доверившись человеку.

«Вот я и ступил на новый круг своей судьбы, патер. К добру ли, к худу, время рассудит».

Оба скрылись в проулке раньше, чем рассерженные горожане заглянули в злосчастный тупик. Нашли там изгаженную землю, выжженный ведьмовской круг, да мусор. Сошлись на том, что надо позвать патера из храма Пресветлой освятить улицу, да доложить голове, пускай церзы посмотрят, что здесь приключилось.

7. Вур

Глубокое, темно-синее небо, расцвеченное росчерками алых в закатном солнце облаков, раскинуло крылья над городом.Прекрасное небо. Солнце закатилось за горизонт, уступив свое место подрагивающим от одиночества звездам. Вур лежал под куполом неба на высохшей траве, обратив свой взор к дрожащим в темнеющей бездне каплям над собой. Он уже и не помнил, когда в последний раз его называли по имени. Давно это было. Когда он, еще юный следопыт, выслеживал отступников для Империума. Давно. Целую жизнь назад. Ливерин Вур, к вашим услугам. Товарищи звали его Лив, но ему тогда казалось, что просто Вур звучит лучше. Сколь мелки были его стремления тогда, сколь ничтожны. И вот жизнь почти прожита. «Чего ты достиг, доблестный Вур?» — хочется спросить себя. Но ответ вряд ли понравится Ливерину Вуру, юнцу с пламенеющим сердцем.

«Оградил ли ты Империю от происков зла, как хотел когда-то?» — нет. Сколь ни вытравливай эти сорняки, они все равно пробивались, находя новые места для жизни.

«Достиг ли достатка?» — Нет. Все твое богатство — это конь да моток веревки у седла. Ни женщины, что ждет тебя дома, ни детей, что продолжат твой род, а друзья разбросаны по всей Империи.

«Быть может, ты достиг величия?» — И снова нет. В служении нет величия. Вся твоя забота — выполнить приказ, и не думать. Запретить себе думать, иначе служба покажется адом.

Сегодня Вур посмотрел в лицо своей совести. На закате жизни, наконец, взглянул на себя, чтобы ничего не увидеть. Пустота...

«Чего ты хотел, Вур? От жизни?». Стать чем-то большим, чем есть на самом деле. Сделать мир лучше. Но средства выбрал неправильные. «Отчего?». Чтобы сделать его лучше, надо начинать с себя, а я-менял тех, что рядом. Учить, помочь, направить...А направлять-то надо было себя...

«Все не так плохо, Вур, ты исполнил свою миссию...» — миссия, да...

Как и прежде, всего-то надо исполнить приказ. Ты солдат, Вур. Всегда им был, а значит, не задавай вопросов. Делай, что велено. Приказано стоять на карауле, стой, да не спи. Приказано идти в атаку, руби, да не спрашивай. Вот так-то.

А тут снова на службе. Но этот раз у церзов — чародеев Круга Заступников. Иди, куда посылают, да не оглядывайся. И дело благое. Оградить люд от багровой заразы, что наползла с востока. Придумали ведь себе название: — «Багровые всадники». И луна, как на грех, уж пятый месяц алая. Не совпадение, конечно, совсем не совпадение. А Всадники-то времени не теряют. Измалевали все стены, где смогли своими знаками. Кривая неровная руна. Выглядит, как спираль, только квадратная какая-то, рваная. И ничего бы вроде, намалевано, да намалевано, так ведь нет, словно бес в людей вселяется. То спор до кровавой драки дойдет, то мать руки распустит. И все незаметно так, словно бы по своей воле, люди доходят до звериного состояния. Тут уж не до отступников. Целые деревни можно усмирять. Страх доводит людей до края. И решили церзы взяться за Всадников всерьез. Логовища их выискивать. Тут-то Вур и пригодился. Как пришел в оплот ордена, так и поступил на новую службу. Уж про старую миссию как-то сразу забыли. Никто им более не надобен кроме багровых братьев. Найди, говорят, а отчего бы не сыскать?

Только кто же знал, что все так вот выйдет?Найти, нашел. У городка Церцо их лагерь стоял, да вот только безрадостная это новость оказалась. Заразился Церцо болезнью, от которой нет лечения. Скверна. Лютая напасть. Сначала поражает землю, после скотину, а потом и людей. Земля мертвеет, не родит более, а люди и животные просто гниют заживо. И нет от нее ни пилюли, ни настоя. Только огнем можно остановить заразу. Аккурат рядом с зараженным городом и встали Всадники лагерем. И Вур привел к ним церзов. Хотели только лишь захватить супостатов, прибыли на место — ахнули. Целый город живых мертвецов, еще не знающих о своей участи, ещё думающих, что все можно исправить, убежать, спастись.

Что делать с городом? Населения — многие тыщи, да еще как прознали про Скверну, побежали с насиженных мест. Прямо так, без вещей, лишь бы спастись, вырваться. Скрепя сердце, выслеживал Вур беглецов для чародеев ордена. Церз, тот, что за главного, вещал, что мол, вдруг человек с семенем этой болезни выскользнет из кольца, понесет его дальше. Нельзя этого допустить. И верно, нельзя. Только кто же узнает, есть ли в беглеце семя? Что в муже, что в жене, что в малом дите? Никто не увидит кроме церза. И представлял Вур пред очи мастера Кримхольма, руководящего всей операцией, пойманных беглецов. Итог был один: несчастные возвращались в кольцо оцепленного города.

А старик стискивал зубы. Как смотреть в глаза матери, собравшей своих детей, с великими хитростями выскользнувшей из окружения, в надежде вырваться из лап смерти. Как смотреть на нее, и на ее детей, и вести их обратно к обреченному городу? Все сердце истрепал в лохмотья. Переступая через себя, находил беглецов. Слушал вой обреченных. Это служба. Только служба. И в ней растворялся Ливерин Вур, оставляя миру лишь остов от человека.

«Этого ты хотел для себя, Вур» — вопрошал рядом призрак старого друга. Покойный патер Тиберин Сим, земля ему пухом. Добрый был человек. «Чего ты хочешь?» — кипятился старик, после глотка — другого из фляги, наполненной в ближайшей харчевне, в одиночестве, вдали от опротивевших церзов. «А ну как пропустим семя? Что тогда? Сколько тысяч погибнут? Сколько столь же безвинных? Церзы знают, что делают» — кричал Вур в исступлении в пустое безразличное небо. Знают ли? Вур смотрел на уверенные, слаженные действия чародеев, как они поднимали стену из полыхающего огня вокруг города, как окружают лагерь всадников в опасении на сопротивление, и понимал, что люди эти так же напуганы. Только прячут свой страх за умением, за уверенными пассами руками и знаками, сплетенными на пальцах. А это значит, что даже церзы не знают, как поступать. Все, что они могут — исполнять приказы, как и он сам. Похожи на своих уродливых «кукол», что таскались с ними повсюду. Что вызывало в облике этих созданий отвращение, Вур и сам не мог себе, признаться. «Куклы» церзов — те же люди, только лишенные воли, исполняющие любой приказ, идущие по одному только мановению руки даже в огонь. Во имя Империума... Их тела скрывают темные плащи до земли, лица — маски с огромными клювами, отчего «куклы» похожи на больших, не умеющих летать ворон.

«Пир воронов» — думал Вур, выхватывая на фоне огненной стены темные гротескные силуэты. — «Слетелись на падаль». И больно, и страшно...

Багровых Всадников разогнали быстро. Да те и не сопротивлялись вовсе, будто ждали такого исхода. Все, как один, поднимали руки. В невзрачных балахонах, с алой круглой нашивкой на рукавах. В фиалах на груди колыхалась мутная субстанция. Темное Церебро. Его Всадникам дарует их повелительница. Церзы Круга срывали тусклые фиалы со Всадников, рвали с их рук и придумку неизвестного Механика, подобие Перчаток Мастера, что позволяло использовать Церебро. Согнали всех в центр лагеря, освещенного заревом горящей огненной стены.

Вур не стал смотреть, что будет дальше. Стало отчего-то противно до тошноты. Пошел прочь от лагеря. Туда, где зарево огненной стены теряло силу, отдавая власть прохладной звездной ночи. Спиной чуял загробный холод чародейского пламени.

И вдруг все пропало. Не стало толкающего в спину зарева, не самоуверенных криков чародеев. Наступила тишина, жаркая, липкая, как пот, и такая же душная.

Вур, скрепя бьющееся в страхе сердце, обернулся. Так и есть. Стена пропала. В наступающих сумерках все стало похоже на гротескный мертвый театр. Понадеявшись на свет от пламени, церзы не зажгли огней, и теперь в лагере стоял невнятный полумрак. Раздались крики. Из города, словно ожидавшие такого исхода, хлынули люди. Вур в ужасе стоял на холме поодаль, и смотрел, как церзы били беглецов на поражение разрядами. Часть отвлеклась на схватку с пленниками. Крики, огонь, ругань, все слилось в сумерках в оглушающий рев. Вур, сам не свой, тронулся к лагерю. Помочь. Навстречу ему, озверевшие, обезумевшие от безысходности, бежали горожане.

— Стойте! — следопыт поднял руки, в надежде остановить их, не применяя оружия. Натерпелись уже, чего уж тут. Кто-то протопал мимо, толкнув его плечом, рядом пронеслась еще тень, и еще, а потом старик почувствовал короткий рубящий удар под ребра. Боль опрокинула его на спину. Рядом прозвучали шаги многих ног.

— Мама... — заплакало невидимое в сумерках дитя. Над головой пролетели несколько огненных шаров, и крик оборвался на середине. Вур попытался встать, но только и мог лежать и заставлять себя дышать. Из глаз покатились слезы. Рука нащупала в правом боку обильно кровоточащую рану.

— Что же это? — шептал он. Как же так? Церзы призваны защитить жителей. Нельзя вот так...Жестоко.

Рядом снова послышались скорые шаги бегущего, и чье-то хриплое дыхание. Трое. Подумал Вур. Отчего-то стало страшно. Шаги удалялись, крики тоже. Кругом творился ад, и посреди этого ада лежал раненый старик. Никому не было дела до него. А над головой глубокое, темно-синее небо, расцвеченное росчерками алых в закатном солнце облаков, раскинуло крылья над городом. Прекрасное небо. «Чего ты достиг, Вур?»

Ничего. Вур сделал над собой усилие и сел. Шорох легких, как дыхание, шагов казался едва различимым на фоне всеобщего хаоса, но Вур отчего-то услышал. И понял, что сейчас случится что-то важное. В свете холодных звезд из темноты показалась женщина. Она шла легко, никуда не спеша, словно безумство, творящееся кругом, ее нисколько не волновали.

Женщина остановилась в шаге от раненого, подняла руку и поманила его к себе.

— Пойдем, — прозвучал ее голос, нежный и глубокий, — пойдем со мной.

— Кто ты? — выдохнул Вур, — Пресветлая?

— Нет, — рассмеялась женщина, — Разве ты видишь в небе рассветную звезду? Я — лучше, я отведу тебя туда, где ты обретешь покой...

— Смерть? ... — отчего-то кружилась голова. Ладонь чувствовала густой поток крови из раны.

Женщина подошла ближе и присела рядом. Теперь Вур видел, как она красива. Полумрак стирал несовершенства, а воображение дорисовывало образ прекрасной незнакомки

— Я — забвение... — продолжала женщина. Отчего-то Вур всхлипнул, глядя на незнакомку. От несправедливости, от осознания, что жизнь его вот-вот закончится, канет в небытие, и никто не вспомнит о нем.

— Не хочу... — прошептал старик, укладывая свое обессилевшее тело на траву.

— Я передам ему, что ты страдал... — прошептала женщина, и голос ее, обволакивая сознание, гибкой змеей проникал в самые сокровенные воспоминания, переворачивая их, превращая в труху.

«Кому?» — хотел спросить Вур, да не спросил, глаза его закрылись. Где-то там его ждал старый друг. Давно пора им встретиться. Выпить чарку-другую, да поговорить по душам. Быть может, и поспорить, как без этого, вспомнить общих знакомых, посмеяться старым, избитым шуткам. Сознание уплывало, балансируя на гаснущих облаках, обтекая незнакомку, с улыбкой победителя поднявшуюся с колен.

Женщина оглянулась на хаос, творящийся вокруг, на церзов, вынужденных отступить под натиском Всадников, по разбредшихся по окрестностям беглецов и рассмеялась. Тело ее на доли секунды потеряло форму, сглаживаясь, приобретая новые черты. И вскоре гигантская змея с тихим шорохом устремилась в гущу битвы, на подмогу своим последователям.

8. Жизнь труса ничего не стоит

Облавы по всей Империи принесли свои плоды. Всех пойманных бродяг пришлось просеять через три сита, но работа того стоила. Мастер Уверити, стоящий во главе Съерре-беккерианского отделения Круга Заступников, взглянул на существо перед собой. Назвать его человеком не повернётся язык. Отступник. Убийца. А теперь жалкий, никчёмный бродяга, даже к бездомному псу больше приязни, чем к этому... существу. И его имя устрашало несколько лет назад всю Империю? Даже смешно.

Стоящий у самой двери Мастер Латт замер в ожидании приказаний. А отступник сжался на полу перед сидящим за накрытым столом чёрным церзом в ожидании решения своей участи. Его взяли несколько дней назад во время облавы у Анкерима. Жалкое создание. За нарушение договора ему грозит заключение в крепости на остаток его жалкой жизни. Он почти умолял оставить его в покое. И Мастер Уверити решил быть великодушным. Он может быть полезным. Церзы Круга умело сотворили с ним то, что в своей работе Мастер Уверить любил больше всего, они сломали его волю. Теперь это ничтожество может помочь решить одну из главных задач: найти и поймать сбежавшего мальчишку, вместилище Церебро. У него даже мысли к ослушанию не возникнет.

— Ты, верно, голоден? — спросил Мастер-церз ласково.

Существо сжалось ещё сильнее, опасаясь даже поднять патлатую голову. Что за тряпки на нём? Неужели это когда-то было одеждой? Даже смотреть противно, но надо наступить на брезгливость, и добиться желаемого.

— Отвечай, я не хочу вытаскивать из тебя ответы силой, — недовольно заметил Мастер Уверити. От этих слов допрашиваемый заскулил, как пёс и закрыл голову руками.

— Сядь за стол, — приказал церз, потеряв терпение.

Существо на полу зашевелилось, из невнятного комка грязной одежды слепилась человеческая фигура, когда допрашиваемый поднялся и сделал три шага к столу, не смея перечить. Осторожно, словно опасаясь ловушки, арестант присел на краешек тяжёлого стула и, скосив взгляд на яства на столе, болезненно вздохнул. Он, наверняка, голоден. И судя, по виду, это состояние для него уже давно привычно.

— Можешь поесть, — милостиво разрешил Мастер Уверить, проводя рукой над накрытым столом. Сколь большой контраст виделся между начищенными до блеска серебряными розетками, полными изысканных соусов к мясу и сыру и этой запыленной фигурой. Словно нарочно. Мастер Уверити с удовлетворением отметил голодный взгляд, и болезненное выражение на лице. Церз близок к цели.

— Не стесняйся, — и, чтобы дать оборванцу толчок, Мастер-церз подоткнул салфетку к горлу и положил в свою тарелку запечного картофеля и мяса источающего пряный аромат.

Арестант несмело протянул грязную руку к блюду с яблоками и взял одно.

— Ты можешь поесть как следует, незачем стесняться, — Мастер Уверити отрезал кусочек сочащегося соусом мяса и отправил в рот. Оборванец не смотрел на него, но церз видел, как дернулся кадык на шее и увлажнились глаза. Цель близка, оборванец вот-вот начнет вылизывать сапоги своему благодетелю. Арестант откусил яблоко и какое-то время оба ели молча. Мастер Уверити даже немного разочаровался в своих выводах.

— Только яблоки? — спросил он с лёгкой издёвкой. — Отведай мяса, прошу...

Арестант что-то промычал в ответ невнятное и неинтересное.

— Расскажи, где ты встретился с элементалом, — приступил Мастер Уверити к делу, посчитав, что щадить бродягу теперь не следует.

— С кем? — хрипло переспросил арестант, поднимая косматую голову. На лице его застыла болезненное выражение собственной вины. То, что нужно.

— Элементал, где он? — терпеливо повторил Мастер Уверити. — Я знаю, что вы встречались, вас видели вместе...

— Разве? — бродяга опустил взгляд, вперив его в собственные ладони, лежащие на коленях. Уродливые руки. Мастер Уверити с неудовольствием поджал губы. Неужели, этот человек думает, что может противиться церзам? Неужели, у него стерло память? Напомнить недолго, как пылает без огня тело и ломит от напора чужой воли сознание.

— Не играй со мной, иначе мы будем беседовать иначе, — пригрозил Мастер Уверити. — Напомнить тебе, каково это?

Бродяга дернулся и сжался на стуле.

— Нет... Не надо, — арестант повел головой, словно бы вот вот упадет в обморок. Этого ещё не хватало, — Я не знаю, куда он делся. Облава нас разделила...

— Как вы встретились? — ну, наконец-то этот отступник начал говорить.

— Случайно...

— При тебе он являл свои таланты? — пришлось напустить строгости в голос.

— Нет, нет, — а взгляд блуждает по зале. Значит, врёт.

— Твоя судьба сейчас в моих руках, — строго отчеканил Мастер Уверити, — ты это понимаешь? Я могу сгноить тебя в подвале крепости без света и пищи. Будешь умолять о встрече и жалеть о своем молчании сейчас...

На эти слова бродяга снова повел головой. Он вообще понимает, что ему говорят? Или от страха и голода его разум помутился?

— Но если ты нам поможешь, то останешься на свободе, — добавил Мастер -церз уже мягче.

Бродяга поднял на церза жёлтые звериные глаза, загоревшиеся надеждой. Вот и всё, он готов.

— Помоги найти элементала и ещё кое кого. И Империум рассмотрит твое прошение о помиловании. Тебе простят прошлые деяния, сможешь жить в какой- нибудь обители. Под присмотром, разумеется, — продолжал Мастер Уверити.

Бродяга снова опустил взгляд на стол, полный яств.

— Выпей, — церз наполнил пустые кубки вином, — быть может, тебе станет легче принять решение?

Но бродяга даже не поднял руки, чтобы взять сосуд. Он ещё сомневается? Глупец.

— Смерть или жизнь, вот и весь твой выбор, — заметил Мастер Уверити, пригубила из бокала, не добавив, что жизнь труса и предателя стоит меньше гнилого яблока.

— Я бы хотел... жить, — несмело выдал арестант. На это церз только улыбнулся, чувствуя, что этот оборванец теперь сделает всё, что от него потребуют.

" Мы были неосторожны. Я говорил Тайвису, что подходить к большим городам опасно, но он в силу своей неуёмной натуры стремился к людям. И я ему поддался. Моя ошибка. И теперь я за неё плачу сполна.

Облава произошла быстро, никто даже не понял, откуда взялась цепь гвардейцев. У меня не было шансов проскочить, и я оказался там, где не желал больше быть никогда. Крепость Коготь. Оплот Круга Заступников. Здесь они рвали Язычника на части, теперь очередь Вестника.

Меня узнали сразу. Я вижу на их лицах превосходство победителей. И покоряюсь. Мне нечего им противопоставить. Я — ничто. И этот сухопарый церз за накрытым столом желает унизить меня ещё больше. Растоптать, развеять то, что осталось. Смерть или жизнь? Я хочу жить, несмотря на то что жизнь моя превратилась в ад. Жить можно и в аду.

Яства на столе вызывают в желудке сильнейшие спазмы. Я давно не ел. Но из всего, что лежит на блюдах я могу позволить себе лишь яблоки. Это мой обет. А церз продолжает говорить, его слова проникают в разум подобно щупальцам морского спрута, опутывают, давят и не дают двигаться. Они могут сделать со мной всё, что им вздумается, лишить света и пищи, даже разума. И оправдают себя тем, что поймали Язычника. Они хотят, чтобы я привел их к элементалу. Прости, Тайвис, кажется, мне не оставляют выбора. Слово «помилование» звучит, как мед. Но мёд этот горький, ядовитый, пахнущий тленом. Меня мутит. От решения, что я должен принять, от голода, от внезапной духоты. Съеденное яблоко, теперь превратилось в пылающий внутри уголь.

— Смерть или жизнь, вот и весь твой выбор, — говорит церз, улыбаясь. Как хочется стереть с его лица эту улыбку. Улыбался бы он так, сидя напротив Язычника? Но Вестнику можно, Вестник добр к этому миру. И к этому черному церзу тоже.

— Я бы хотел жить, — говорю, но чувствую, как в голове всё мешается, и к горлу подступает желчь. Пусть меня вымутит на эти ковры, на блестящие источающие яд благополучия блюда, пусть церз смотрит. Пусть не скрывает брезгливости и отвращения. Так хотя бы честно.

— Значит, мы договорились? — церз пьет вино. Оно алого цвета. Как кровь. Но я поклялся, что не стану больше есть от живого. Я держался до сих пор, сдержусь и впредь. Чего он хочет? Чтобы я привел их к элементалу и тому, второму.

Рвотный позыв сбрасывает меня со стула. Желчь, это всего лишь желчь. Жаль, нельзя изблевать весь мед, что он залил мне в уши.

— Не слышу...

Я обменяю свою жизнь на чужую. Чтобы сказал отец? Он покачал бы головой. Вижу его, как наяву, словно он стоит рядом.

«Обратись к себе, Галлен»

Не могу, патер, моя душа горит от ран, на ней не осталось живого места. Они бьют меня по старым рубцам, и от этого кратно больнее. Я хочу жить. Я жил отступником. А буду жить трусом и предателем. Меня снова скручивает рвотным позывом, на этот раз на полу. Церз равнодушно смотрит.

— Воды?

Воды.

— У тебя, само собой, есть выбор. Или ты прямо сейчас отправляешься в яму, или идёшь дальше по просторам нашей Империи, но приводишь нас к элементалу и мальчику. Что ты выберешь?

Я киваю, потому что не могу говорить. Они знают, что я сделаю всё, чего они хотят.

— Вот и славно. Учти, что если ты вздумаешь нас обмануть, я лично позабочусь, чтобы ты жалел об этом остаток своей жалкой жизни, — слышу довольный голос церза, — уберите это дерьмо. Покормите его, как оклемается. И выдайте путевой лист.

Церз, что стоял у входа, подходит, чтобы уволочь меня из залы. Я выторговал себе свободу. Но, кажется, теперь она мне не так уж нужна"