Вешать будут потом

Глава 1

Гуннар проснулся в прескверном расположении духа. Ужасно болела голова. Невыносимо болела, хотя он не пил вчера ничего. Даже пива. Вот что за наказание?

Он поднялся с кровати. Пнул кота, некстати кинувшегося тереться о ноги. Устроил разнос прислуге, которая подала слишком тёплую воду для умывания. Потом взял себя в руки, постарался успокоиться. Отправился в часовню, где молился вдвое дольше обычного, испрашивая у Господа благословения на сегодняшний день.

Запах воска, тихое потрескивание фитилька умерили головную боль, и, опоясавшись мечом, Гуннар вышел во двор спокойный и невозмутимый. Но тут его ждало новое испытание. Наступив на конский «кругляш», герцог едва не растянулся на брусчатке на глазах у всех.

— Хороший знак, — попытался перевести дело в шутку капитан гвардии, одноглазый Сигурд, прозванный Циклопом. — Добрая примета.

Он оказался рядом раньше других, ненавязчиво поддержав Гуннара под локоть. Как будто не спасал от падения, а просто кинулся поприветствовать.

— К деньгам! — рокочущим басом поддержал его казначей, тоже Гуннар.

Их с герцогом часто звали Гуннар Первый и Гуннар Второй. За глаза, конечно. В первые месяцы войны оба они командовали отрядами ополчения. Это потом, когда пришло понимание, что без единоначалия не обойтись, Гуннара Первого выбрали герцогом, а он потом многих из предводителей повстанцев сделал министрами и капитанами. Чтобы всё было, как в настоящем государстве, чтобы никто не сказал, что в Подгорье орудуют банды головорезов и разбойников.

Больше всего Гуннару хотелось залепить подбежавшему старшему конюху Бьёрну звонкую оплеуху. Ясное дело, тот не должен сам убирать навоз, но последить за подчинёнными ведь можно? Почему герцог должен ехать на важную встречу измазавшись в дерьме? Семь лет назад он так бы и сделал, даже не задумываясь. Но тогда он был не главой государства, а купцом средней руки, держал лавку в нижнем городе и любил по праздникам хлебнуть пива к харчевне «Пьяный лось». Возможно, если бы Гуннар происходил не из мещан, а из потомственной знати, узкому лицом, чернявому Бьёрну, который тоже успел повоевать в лёгкой коннице, не удалось бы избежать не только подзатыльника, но и плетей. Но всё Подгорье помнило, что герцог — не сверхсущество, не полубог, не святой, а всего лишь военный вождь, избираемый до подписания мира. Помнил это и Гуннар. Поэтому, неразборчиво рыкнув замысловатое ругательство — даже известный сквернослов Сигурд одобрительно кивнул, — он сдёрнул с плеча Бьёрна епанчу из тонкого заморского сукна и долго с наслаждением вытирал об неё ноги.

За этим занятием и застал его отец Людвиг — епископ Подгорский. Худощавый, седой, тонкий и гибкий, как стальной прут, он совсем не походил на священнослужителя и, если бы не серебряный знак Искупления Господня на груди, то сошёл бы за воина. Потому что и одевался отец Людвиг как воин, и повоевать успел, как и все, кто собрался сегодня во дворе Цитадели. Трудно ожидать чего-то иного, когда война длится седьмой год...

Епископ поглядел на герцога без осуждения, но Гуннару стало стыдно. Он махнул рукой, отпуская старшего конюха.

— Все готовы?

— Все, — кивнул Гуннар Второй. — Можем ехать.

Кавалькада из двадцати всадников миновала ворота и порысила по улицам верхнего города. Прохожих почти не попадалось. Во-первых, довольно раннее утро, а во-вторых, здесь оставалось не так много жителей. Каждый третий особняк пустовал. Кто-то сбежал за реку, кто-то за горы, кто-то погиб, ведь не все знатные подгоряне бросили свой народ семь лет назад, многие остались и с оружием в руках боролись за независимость и свободу. И хотя в ополчении им не слишком доверяли, Гуннар признавал, что без военного опыта одних и золотого запаса других молодая держава не выстояла бы. Только на Соборной площади с утра пораньше кипела жизнь, каменщики и плотники сновали по лесам, которые облепили, как паутина, закопчённое здание Храма Крови Господней. Когда вражеская армия подступала вплотную к городским стенам, в него угодил раскалённый камень, пущенный из требьюше. Сейчас трудами и силой воли отца Людвига собор восстанавливали и уже очень скоро обещали отслужить первую заутреннюю.

В нижнем городе пришлось перевести коней на шаг. Всё-таки рабочий люд просыпается раньше. Народ спешил на рыночную площадь. Кто-то вёз дело рук своих на продажу, другие торопились купить что-то необходимое. Впущенные на заре крестьяне из окрестных сёл и деревень привезли птицу, зелень, яблоки, капусту, лук... Да всё, что угодно. Последний месяц лета не зря назван жнивцом. Селяне собирают урожай.

Гуннар остановился, чтобы пропустить старого рыбника с тележкой, полной серебристых карасей. Некрупные, чуть больше ладони, зато много. Чуть поодаль два подмастерья тянули корзину со скобяным товаром. Мастер-ремесленник важно шагал позади них. Увидев герцога со свитой, приветственно помахал рукой. Простые люди в Подгорье любили свою власть и своих защитников, не то что в Лесоводье, которое раскинулось там, на западе, за Засечной Чертой.

— Слава герцогу! — звонко выкрикнул мальчишка в линялом берете, сползавшем на глаза.

— Слава герцогу! — подхватила служанка с наглым гусем в корзине.

— Слава герцогу! — отсалютовал гизармой усталый стражник в потрёпанном жаке с бронзовыми бляхами на груди.

— Слава народу Подгорья! — ответил Гуннар, выхватывая меч и поднимая его остриём к затянутому белыми облаками небу. — Свобода или смерть!

— Свобода или смерть!!! — рявкнули гвардейцы во главе с капитаном, казначей и даже епископ.

Через саму рыночную площадь пришлось ехать медленным шагом. Толпа бурлила вокруг своего любимого герцога. Люди так и норовили дотронуться до его стремени или голенища сапога. На счастье.

«Хорошо, что от навоза оттёр, — невесело подумал Гуннар, продолжая улыбаться и кивать подданным. — А то позору было бы на всю оставшуюся жизнь...»

Любой из маркграфов, герцогов или сам король Лесоводья непременно сыпанул бы в толпу горсть монет. В лучшие годы золотых, но сейчас, поскольку противник был не менее изнурён войной, наверняка серебряных. Но Гуннар никогда не унижал свой народ. Подгоряне не нищие. Они свободные труженики и вполне способны сами добыть себе денег. Исключение составляли только маленькие дети. Их герцог мог поднять в седло, провезти десяток шагов и, отдавая матери или воспитательнице, сунуть в ладошку серебряную крону. На пряники.

Сегодня малышей в толпе не было. Ранее утро. Дети спят. Поэтому Гуннар сотоварищи добрался до ворот, не потратив ни единой монеты из казны, чему втайне радовался. Денег у государства постоянно не хватало. Только найдёшь, откуда жалование ополчению, которое превратилось в армию, выплатить так сразу нужно искать серебро, чтобы помочь погорельцам или обустраивать богадельню для калек, или приют для сирот, или чинить крепостную стену, некстати начавшую обрушаться. Каждый медяк на счету.

Вот и последние ворота.

На невысокой стене, окружавшей нижний город, стояли стреломёты. Мощные, пускающие по полдюжины саженной длины стрел с зазубренными, как у гарпуна, наконечниками.

Когда-то давно, в самом начале войны, лесоводские военачальники попытались использовать против повстанцев крылатых аспидов. Гуннар даже передёрнулся от нахлынувших воспоминаний. Представьте только себе — летающую змею длиной саженей в двадцать и толщиной с конское тулово. Огнедышащую. Подчиняющуюся чародею, который устроился у неё на загривке и тычет палкой в незакрытые чешуёй проплешины. Подгорянам попервам нечего было противопоставить таким грозным противникам. Ну, разве что залпом из добрых тисовых луков попытаться зацепить мага-наездника. Их, к слову сказать, называли мастерами зверей.

Свои собственные чародеи в то время ещё не покинули Парящую Башню. Совещались, как быть и что дальше делать, спорили до хрипоты и, как поговаривали, до драк. А ведь могли бы молниями или огненными шарами попытаться разогнать проклятых аспидов.

Тогда начисто выгорели несколько кварталов в нижнем городе, а уж о превращённых в прах и золу сёлах с хуторами даже говорить не приходилось. И это с тем, что лесоводские капитаны и генералы утверждали в один голос — не сами, я через глашатаев, ясное дело, — что пришли освобождать простой люд от захвативших власть бунтовщиков.

Тогда один из вожаков ополчения вместе со старшим мастером кузнечного цеха придумал делать стреломёты. Вроде как привычная баллиста, но взводились они быстрее и заряжались сразу несколькими стрелами. Изобретателей звали Ингольф и Кьелл. Первым же выстрелом они свалили аспида прямо над городскими воротами. Правда, тварь, издыхая, успела сжечь и двоих смельчаков, и тех мастеровых, что были с ними. Но остались рисунки, остались подмастерья, помнившие, какие части нужно делать и как их соединять вместе. Работали, не покладая рук. За седмицу стреломётов заготовили достаточно, чтобы напрочь отбить у чародеев и их обученных гадов охоту летать к городу.

Аспид, он же тварь злобная, прожорливая, беспощадная, но трусливая. Боли не терпит. Достаточно зацепить его стрелой, как он сходит с ума, перестаёт подчиняться наезднику, которого может сбросить, а может и вовсе сдёрнуть с холки и сожрать. А мастера зверей тоже себе цену знают — умирать просто так никому не хочется.

Вот и пошла потеха. Издали завидев стреломёты или что-то их напоминающее, чародеи разворачивались и улетали восвояси, а если находился отчаянный или просто глуповатый, его сбивали. Озверевшие от боли гады жгли своих же. Конечно, и ополчению досталось, и селяне страдали... Но селяне всегда страдают, кто бы с кем не воевал. Им достаётся больше других. Посевы и дома жгут, скот угоняют или съедают, а самих убивают.

Зато когда лесоводских громил отогнали на три версты от городских стен и, наконец-то, оборудовали Засечную Черту, потери поумерились. Стреломётчики продолжали сторожить на стенах, но налёты аспидов прекратились. По засевшим за частоколом ополченцам били из катапульт и баллист, беспокоили арбалетчики и лучники, иной раз ходили в атаку псоглавцы. Эти, конечно, сильные, как три мужика, и боли почти не чувствуют. Убить их нелегко. Зато тупые, как дубовый чоп, которым затыкают бочки. Идут в полный рост, под ноги не смотрят. Лают что-то по-своему. Один из ополченцев утверждал, что понимает речь псоглавцев и перед боем они славят каких-то своих героев, давно погибших. Что-то вроде культа предков, как у людей в стародавние времена. Ему не верили, но мужик продолжал доказывать с пеной у рта. Вот и доумничался. Во время одной из вылазок его утащили. Наверное, сожрали. Что ещё могут делать псоглавцы с пленными?

Путь отряда Гуннара лежал вдоль Засечной Черты. Сигурд Циклоп называл эту дорогу мудрёно — рокада. Да, здесь остановили врага, больше шести лет тому назад, но война-то продолжалась. Герцог глядел на покрытое перелесками всхолмье родного края и сердце его обливалось кровью. Богатое и процветающее некогда Подгорье нищало на глазах. По-прежнему работали углекопы, плавили железо горновые, стучали молоты в кузнях, но торговля упала, почти прекратилась. Раньше-то всё Лесоводье обеспечивали, да ещё в соседние державы купеческие обозы шли. А что теперь? Что-то делается для собственных нужд. Самая малость уходит через горные перевалы дальним соседям. Конечно, контрабанда процветает, но от неё польза только тем, кто незаконно таскает товары через лазейки в Засечной Черте, а ни государству, ни всем подданным герцога никакой радости. Податей с гулькин нос. А ведь война. Армию содержать надо. Гуннар Второй с ног валится, выискивая деньги на жалование, на амуницию, на харчи ополченцам и фураж для коней. Спасали только две серебряные копи — маленькие, почти до конца отработанные, но лучше уж такие, чем никаких.

Гуннар скосил глаз на едущего рядом товарища по государственным заботам. Его тёзка поджал губы и глядел прямо перед собой. Видимо даже сейчас, на ходу просчитывал в уме, откуда возьмёт деньги и куда направит.

— О чём грустишь? — негромко, так, чтобы не услышали гвардейцы, поинтересовался Гуннар Первый.

— Вчера ходоки были. — Отвечал Гуннар Второй. — Из Малых Чертополошек...

— Это которые между нашей и их изгородями?

— Они самые. Живут, как заноза — никому не нужны, всем мешают.

— Нельзя так говорить. Это наши люди, — покачал головой герцог.

— Наши то они наши, а как им помочь? Лесоводцы точно помогать не будут...

Да, правители королевства, с которым Подгорье ещё не так давно составляло единое целое, не слишком тяготились заботами о подданных. Особенно, если их говор слегка отличался от привычного в столице и молиться они хотели по своему обычаю, а не как навязывало им большинство. Тех, кто оказались по эту сторону частокола, они просто убивали. Тех же, кто по тем или иным причинам перебрался на земли, подвластные королю Хуберту Пятому, они вообще ни в грош не ставили. Обращались хуже, чем со скотиной. Скотину бьют и работать заставляют, так хоть кормят и не унижают с утра до вечера. Гуннару доносили о нередких случаях, когда беженцев заставляли топтать ногами знамя или герб Подгорья, а то и мочиться на них. Ещё был случаи, когда уходящих со своей земли подгорян понуждали подражать псоглавцам — лаять, прыгать на четвереньках, славить каких-то героев.

— Принимай всех, Гуннар, — нахмурившись сказал герцог.

— Да своих бездомных уже девать некуда. И кормить нечем.

— Я сказал — принимай всех. Не хватит серебра на хлеб, можешь выносить из дворца всё, что захочешь. Можешь коня моего продать... — Он похлопал вороного по лоснящейся шее. — Меч мне оставь только.

— Да как скажешь, — пожал плечами Гуннар Второй.

И отвернулся, разглядывая птичек, весело порхающих на рябине, среди пооранжевевших, но ещё не спелых, гроздьев.

Дважды они обогнали обоз. Уставшие лошади и понурые ополченцы на козлах. В телегах, прикрытые рогожей, бочки с солониной, репа, капуста. Бойцов, охранявших Засечную Черту разносолами не баловали. Но они и не роптали. Каждый понимал — в державе не жирует никто, селяне вообще впроголодь живут. В городе чуть получше. Но и там никто с жиру не бесится. Даже герцог. Были, правда случаи, когда градоначальник, утверждённый новой властью, запускал лапу в казну. Но от таких избавлялись очень быстро. Одного ополченцы вываляли в смоле и перьях, а потом скинули в Моховицу с привязанным к ногам двухпудовым валуном. Второго для острастки кинули в подвал, потом били плетьми и прогнали за Засечную Черту, прицепив на шею дощечку с надписью: «Вору к ворам!» С третьим решили долго не париться — вздёрнули на ближайшей осине, да и дело с концом. После этого, как обрезало. Воровать перестали, в растратах замечены не были.

После обозов навстречу попался небольшой отряд пехоты. Полсотни копейщиков и два десятка лучников размеренно шагали колонной по четыре. Возглавлявший отряд бородатый коренастый ветеран с тремя нашивками за ранение приложил кулак к груди и уже открыл рот, чтобы скомандовать: «Смирно! Равнение направо!», но Гуннар махнул рукой — не надо, мол.

Герцог съехал на обочину. Свита поневоле потянулась за ним.

Мимо проходили ополченцы, грудью прикрывшие Подгорье от жестокого и непримиримого врага. Тёмноволосые, рыжие, седые. Бородатые, усатые и бритые, но с трёхдневной щетиной — отряд после службы на Черте направлялся в неглубокий тыл, на отдых в казармах. Пожилые, средних лет и совсем юные. Гуннар даже поразился, насколько молодо выглядели мальчишки. Лет четырнадцать-пятнадцать. Они выросли во время войны. Наверное, уже и не помнят, каково оно — мирное время. Выросли, возмужали раньше срока и отправились защищать отечество. Они не видели ничего, кроме войны. Они выросли на войне. Сколько их погибло? Скоро в Подгорье стариков станет больше, чем молодых, хотя и пожилые люди мрут — от голода, от болезней, от горя.

Но молодёжь — будущее любой державы. Вот ради этих мальчишек и стоит подписать мирный договор. Чтобы они перестали гибнуть, чтобы они вернулись к семьям, женились, растили детей, собирали урожай, трудились в мастерских, кузнях, добывали уголь и руду...

Олаф ждал их у поворота дороги. Рядом чернел остов сгоревшего ещё семь лет назад постоялого двора. Ну, как остов? Остатки стен в аршин высотой и закопчённая печная труда. Видимо тут постарался аспид, уж очень злое пламя жрало всё подряд, включая дубовые брёвна. Олаф ждал... Конечно, ждал, хотя и попытался изобразить удивление, когда герцог со свитой приблизились.

Мудрый, как сова, прозорливый, как орёл, и непредсказуемый, как гадюка, Олаф. Седой, подслеповато щурившийся, настолько сутулый, что казался горбуном. До войны, в той мирной жизни, что осталась в далёком прошлом, он тачал сапоги.

Никто и не подозревал, какие дарования прорежутся у простых людей, когда судьба заставит взять в руки оружие и встать на защиту родной земли. Кто-то возглавил отряды пехоты, кто-то командовал конницей или научился попадать точно в цель камнем, пущенным из требьюше.

Сапожник Олаф собрал вокруг себя лучших следопытов и разведчиков. Подгорья. Они просачивались сквозь позиции противника, бесплотной тенью скользили через многолюдные лагеря, проникали в штабные шатры и перехватывали гонцов с донесениями. Они приносили бесценные сведения о численности вражеских отрядов, их перемещениях, подготовке к наступлению или задуманных ложных атаках, о боевом духе лесоводцев, в конце концов. Они поджигали их амбары и уничтожали фураж, портили механизмы баллист и катапульт, захватывали в плен командиров и умели разговорить их.

И всем разведчиками руководил Олаф, бывший сапожник, сутулый и нескладный. Его память иной раз поражала цепкостью и глубиной, а умение сопоставить полученные сведения и сделать правильные выводы спасло не одну тысячу жизней как ополченцев, так и мирных жителей. Оружия он не носил. По крайней мере, на виду. Ну, короткий кинжал на поясе не в счёт. Это, собственно, не оружие, а так – колбасу или хлеб порезать.

Он отсалютовал Гуннару, прижав кулак к груди.

— Что интересное? — спросил герцог, ответив на приветствие.

— Ага, — кивнул Олаф. — Отойдём поговорим?

— Поговорим!

Гуннар спешился, бросил поводья на руки ближайшему гвардейцу, развернувшись спиной к дороге, зашагал в поле. Знал — командир разведчиков идёт следом.

Шагов через двадцать он остановился. Отсюда их разговор, если не орать, само собой, не услышит никто.

— Что ты хотел сказать?

Олаф потёр шею, как будто весь день просидел над дратвой.

— Они строят требьюше.

— То же мне новость! Они всё время строят требьюше. Им без этого скучно.

— Они строят огромный требьюше.

— Огромный?

— Больше любого, виденного до сих пор.

— А ума у них хватит? А то развалится их требьюше...

— Они выписали мастеров из Приморья. За большие деньги. Хороших мастеров. Настоящих, не жуликов.

— Думаешь, им это поможет?

— Не знаю. Они говорят — на двести саженей метать будет. А может, и больше.

— Быть того не может! — присвистнул герцог.

— Так говорят.

— Это очень далеко.

— Ничего. Я своих зашлю. Торвальда, хотя бы. А лучше Стена. — Олаф кивнул в сторону разведчиков. — Второй слева.

Гуннар пригляделся. Стен выглядел мелким и неказистым, как сельская лошадка в ряду боевых жеребцов. Стоял, позёвывая и крутил в пальцах охотничий нож.

— Он всё сделает, — продолжал Олаф. — Рассыплется их требьюше.

— Спасибо.

— Служу Подгорью.

Командир разведчиков замолчал, вглядываясь в опушку недалёкого леса.

— У тебя всё? — спросил герцог.

Олаф молчал.

— Всё у тебя. Я говорю?

— Не делай этого, — внезапно проговорил Олаф. Глухо и тяжело. Как через силу. И повторил. — Не делай этого, Гуннар.

— Я должен. Понимаешь, должен. — Герцог искренне верил в то, что произнёс. — Нам не выжить без мира.

— Нам не выжить, если заключишь мир.

— Неправда. Я останусь герцогом. Ополчение будет подчиняться мне. Ну, советника ко мне приставят из Лесоводья. Ну, пришлют десяток сборщиков податей. Зато торговать будем. Деньги сразу пойдут к нам. Купцы навезут тканей, зерна, мяса... Отстроим город. Сёла отстроим. Ну, позволим им несколько своих кирх восстановить. Убудет, что ли, от нас?

— Нельзя лесоводцам верить. Врут, как дышат. Не делай этого, Гуннар! — Олаф возвысил голос. — Господом заклинаю! Не жить нам!

— Так ты за себя боишься, что ли? — герцог приподнял бровь. — Не бойся. Я особо оговорю. Командирам ополчения — полное прощение. Ополченцам — полное прощение. Всем, кто мне служит, — полное прощение.

— Да не за себя! — бывший сапожник тяжело вздохнул. — За Подгорье! Выведут нас. Как хозяйка мышей. Может, не сразу. Ты помнишь, как их канцлер говорил?

— Рандольф, что ли?

— Он самый. Рандольф — собака бешеная.

— И что он говорил?

— А ты вспомни. В самом начале войны. Когда ещё аспидов не запускали. Когда Засечной Черты не было. Ну?! Вспоминай!

— Да не помню я. Что ты пристал? Скажи уже, не томи душу.

— Скажу. Он говорил... Когда мы поднялись. Против их ереси. И против самодурства поднялись. Говорил королю — обещай им всё, что угодно, а вешать будем потом.

Гуннар вспомнил. Да, мерзковатый, липкий и скользкий какой-то, канцлер, будто его в жижу от гнилой капусты макнули, увещевал тогда короля. Он не хотел войны, а Хуберт Пятый хотел. Рандольф понимал, что война ослабит королевство. Он готов был на любые уступки, но с оговорками и условиями. И в пылу увещеваний уж оговорился так оговорился. «Вешать будем потом!» Потом, то есть, когда повстанцы — тогда ещё просто разрозненные повстанцы, а не ополченцы — согласятся и успокоятся, их надо уничтожить. Разумно, хотя и достаточно по-сволочному. Всё это Гуннар знал.

— Рандольфа недавно удар хватил, — сказал он. — Правая рука и правая нога отнялись. Ни один маг-знахарь не смог поднять. Так и лежит. Теперь там канцлером Арвид. Он с юго-востока. Он должен с пониманием относиться...

— Должен? — Олаф прищурился. — Ты же знаешь лесоводцев. Они, кому должны, всем прощают.

— Да прекрати, дружище. — Герцогу уже начала надоедать эта беседа и мрачное настроение Олафа. Тут у самого кошки на душе скребут, и этот туда же — сыплет на раны соль. — Ты мне знаешь кого напоминаешь?

— Кого?

— Того, кто на молоке обжегшись, на воду дует.

— Нет. Просто я — старая пуганная ворона.

— Значит, пора прекращать пугаться. У нас сила! У нас ополчение! Да что там ополчение?! Это давно уже настоящая армия. За нами народ. Он нам верит. Но и мы не можем над ним издеваться. И так седьмой год люди не живут, а выживают. Ты о стариках подумал? А о детях? А о молодёжи, что за перевалы уходит? Потому как у нас работы на всех не хватает. Купцы дело бросают. Концы с концами свести не могут. Мастеровому тоже, если не для войска работает, проще на паперть выйти. Ты о них подумал?

— Думал. Но только не для того мы семь лет назад восстали, чтобы самим голову в петлю совать.

— Олаф, послушай меня. — Гуннар нахмурился и сжал зубы. — Мы им раньше не дали себя раздавить. Неужели сейчас позволим безнаказанно убивать? Договор есть договор. Из соседних держав посланники приедут. Они будут всё видеть, всё слышать. Нарушит Хуберт Пятый мирные соглашения, ни один король ему руки не подаст. Но и мы настороже будем. Думаешь, я им палец в рот суну? Как бы не так!

— Так ведь суёшь.

— Сую, но в левой руке кинжал держу. Попытаются откусить, получат полторы пяди стали в кишки. Тебе это понятно?

— Ладно, езжай, — неожиданно сдался Олаф. — Ты — герцог, тебе виднее.

Махнул рукой и, подволакивая ногу, пошёл к своим.

Гуннар скорым шагом обогнал его. Не говоря ни слова вспрыгнул в седло и дал коню шенкелей. Вот же старый сапог! Растравил душу! Мало герцогу своих забот и невесёлых мыслей, так и этот туда же!

Коней гнали и всё равно к месту встречи с магами приехали с опозданием. К счастью, представители Парящей Башни ещё не появились. Гуннар приказал ждать, не рассёдлывая коней, и вскоре об этом пожалел. Время бежало, солнце ползло по небосводу, а магичек всё не было. Чем они там занимаются, во имя всех святых?! Носы, что ли, пудрят по третьему кругу? Или наряды примеряют, чтобы сразить насмерть лесоводских колдунов?

Семь лет назад в Парящей Башне произошёл большой скандал. Не только обычные люди разделились на тех, кто поддерживал королевскую власть, и тех, кто выступил за свободу Подгорья, когда столица начала немилосердно притеснять его жителей, а в ответ на мирные протесты выслала войска. Маги тоже разошлись в оценке событий. Тогда они заперлись и две седмицы не покидали своего обиталища. Редкие прохожие видели, как Башня, обычно зависавшая над полями на высоте двух-трёх локтей, то взлетала на добрый десяток саженей, то едва ли не врезалась в землю, стремительно снижаясь. При этом она ещё и раскачивалась, словно пьяный углежог, возвращающийся из харчевни. В окнах то и дело вспыхивали цветные огни, и поди догадайся — убивают друг дружку чародеи или просто так развлекаются от скуки. Воздух вокруг Башни пропитался магией настолько, что искрил и среди белого дня в нём вспыхивали сполохи молний.

Когда всё закончилось, сооружение опустилось достаточно низко, открылись резные двери и оттуда на зелёную травку спрыгнули семь магов-мужчин. Гуннар помнил их всех поимённо — Ингмар, Сигер, Фритхоф, Хагнир, Хрольф, Эйнар, Эрленд. Седые, чернобородые и рыжие. Постарше и помладше. Один — низенький коротышка, а двое, как колодезный журавль — длинные и тощие. Волшебники понуро прошагали полторы версты до ближайшего постоялого двора, где старший из них — Ингмар — сыпанул, не скупясь, серебра. Им вывели осёдланных коней. С тех пор в Подгорье маги-мужчины, если и появлялись, то не с добром. Заявлялись с запада, поддерживая штурмующих Засечную Черту лесоводцев. А в Парящей Башне утвердились навсегда магички.

Спору нет, помогали он повстанцам. Очень помогали. И врачеванием, и поиском подземных вод, и в боях не один раз приструнили магов с противоположной стороны. Ещё в далёком детстве Гуннару объясняли — женская магия сильнее мужской. Женщина ближе к корням, к земле. Там где чародей вырывает силу у природы, отбирает её в борьбе, волшебница просто черпает полными горстями, не прилагая особых усилий.

К одному только никак не мог привыкнуть герцог — к женской необязательности. Ну, казалось бы, имеют дело с магией! Это вам не шуточки шутить! А они всё равно ведут себя, как белошвейки или прислуга в большой гостинице. То заболтаются о чём-то своём, увлекутся, забудут обо всём на свете и опоздают. То не выполнят в срок обещанного, а в ответ на обвинение томно закатят глаза — ну, ты же понимаешь, мы девочки, что с нас взять?

Девочки! Самой младшей без малого семь десятков стукнуло. А верховной магичке, Бригитте Над-Полем-Солнце столько, что, как говорится, люди так долго не живут. Точный возраст она скрывала, а Гуннар стеснялся уточнить, но слухи ходили в народе, что Бригитта получила своё прозвище ещё при прапрадедушке нынешнего короля Лесоводья. Тогда в северном воеводстве разгулялись трупоеды. Расплодились до невозможности. Не оставляли в покое ни единого кладбища. Люди взмолились — ну разве можно так над почтенными предками издеваться? А упыри не гнушались разрывать и свежие могилы, и старые, где только сухие кости оставались, и несколько раз врывались в склепы, оберегающие покой самых знатных семей. Бригитта вступила в бой с чудовищами и победила. Неким образом — магичка так и не призналась, к какому средству прибегла — она выманила в полночь всех трупоедов на широкое поле между лесом и грядой холмов. А потом зажгла в небе огненный шар — яркий, слепящий словно солнце в летний полдень.

Известно, что упыри прекрасно видят в темноте, но яркий свет воспринимают крайне болезненно. Даже факел может их отпугнуть, а уж лучи, подобные солнечным, по всей видимости, вонзаются в глазницы, будто раскалённые прутья. Трупоеды жмурились, падали на землю, закрывая морды широкими лапами с длинными тупыми когтями. Катались по пахоте и выли от боли. И тут сотня стражников с гизармами и алебардами без труда перебила всех. Помогала и Бригитта. Молниями и малыми огненными шарами, которые запускала с ладони с превеликой ловкостью, как обычная баба лепит вареники. Почти три сотни положили тогда и перевелась эта нечисть. Не совсем, конечно, исчезала, но докучать и черни, и знати перестала. Слов нет, волшебница сильная и мудрая. Но это осознаёшь до тех пор, пока не придётся ждать её на обочине дороги, а глупая гордость не позволяет спешиться и расседлать коней.

Долго ждать. Срывая зло на окружающих. Размышляя, как ты будешь выглядеть, опоздав на переговоры.

И снова ждать.

Долго ждать.

Срывать зло...

Первым приближающихся магичек заметил Сигурд. Самый зоркий, хоть и одноглазый. Он окликнул Гуннара и указал плетью на северо-восток. Герцог и сам то и дело поглядывал в том направлении, но сейчас отвлёкся.

Бригитту на сером иноходце он опознал сразу. Её сопровождала Хильда — чародейка помоложе и послабее. Она выполняла при хозяйке Парящей Башни обязанности доверенной помощницы. Тем и была полезна. Чуть позади рысили вооружённые лёгкими пиками и арбалетами гвардейцы Башни. С недавних пор тоже женщины. Кому-то казалось смешным, что волшебницы набирают охрану из слабого пола, кто-то удивлялся, что им нужна стража — зачем же, если вы сильномогучие чародеи? Но Гуннар всегда отшучивался — во-первых, это красиво. И красота заключалась вовсе не в обтягивающих кавалеристских штанах, которые носили гвардейцы, сидящие в сёдлах по-мужски. Нет, в этом тоже. Но главным оставались всё-таки начищенные до блеска нагрудники и лёгкие шлемы-шишаки, цветной плюмажи флажки на пиках.

Герцог не высказал упрёков приблизившейся волшебнице, но, видимо, скорчил такую гримасу, что она первым делом заявила:

— Ну, извини. Опять мне их успокаивать пришлось. Как дети малые...

Бригитта вздохнула. Глядя в её некрасивое лицо... Гуннара всегда удивляло, что глава Парящей Башни напрочь лишена женской привлекательности. Казалось бы, если взять отдельные черты, то никаких уродств не увидишь, но, сочетаясь воедино, они давали странный итог — позариться на Бригитту мог бы только изрядно наглотавшийся самогона наёмник. Но, глядя в её некрасивое лицо, он поверил сразу. Волшебники вообще не от мира сего, а уж о волшебницах и говорить не приходится. Что они там не поделили? Чей черёд протирать магические шары? Или, как обычно, заспорили, кто больше родину любит?

Гуннар кивнул и ткнул коня шпорами. Следовало торопиться. И без того потеряно слишком много времени. Не пришлось бы краснеть перед недругами, с которыми, в кои то веки, удалось сговориться.

К счастью, к месту встречи они подоспели вовремя. На том берегу Моховицы только-только начинали спешиваться послы Лесоводья. Кто прибыл на встречу, пока не разобрать, но видны чёрно-красные флажки гвардейской тысячи и синяя с жёлтой полосой хоругвь короля. В этом месте Моховица разделялась на два рукава, оставляя посредине безлесный намывной остров. Голый, как плешь, только кое-где приземистые кусты и побеги каких-то деревьев, чьи семена принесла река. Обычно все переговоры проходили здесь. Подгорцы и лесоводцы добирались на остров в лодках — по три человека с каждой стороны. Оставшиеся на восточном и западном берегу маги, приглядывали, чтобы не случилось какой неожиданности. Стрелков боялись мало — река достаточно широкая, а вот какого-либо чародейства вполне можно было ожидать.

В лодку сели два Гуннара и Бригитта. Так договорились изначально. Со стороны Лесоводья тоже ждали волшебника, и герцог ничуть не удивился, разглядев длинную рыжую с сединой бороду Ингмара, старого знакомого.

Приплыли. Отпустили плоскодонки и гребцов, медленно сошлись посреди острова. Переговоры переговорами, но никто здесь не доверял друг другу слепо. Меньше полагаешься на честность противника — дольше проживёшь.

На этот раз прибыл сам канцлер! Шутка сказать — будут подписаны долгожданные соглашения, которые положат конец войне. Ну, по крайней мере, начнётся замирение. Арвид, в отличие от Гуннара — выходца из черни, происходил из мелкопоместных дворян. Род не древний, но в последние годы быстро разбогатевший. Новый канцлер Лесоводья учился за границей всяким благородным наукам — риторике, философии, астрономии... Даже за море путешествовал к знаменитым профессорам на пару лет. Пошло ли оно на пользу или нет, неизвестно, но в народе его любили больше, чем злого, желчного и вечно пьяного Рандольфа. Даже здесь, в Подгорье, относились с пониманием. Молодой, выученный разным наукам, не чуравшийся общения со шпильманами и художниками. Даже сам иной раз брал в руки лютню. Говорил открыто, по-доброму. Много улыбался и вслух, не стесняясь, ругал войну и действия своего предшественника.

Они сошлись на середине острова. Гуннар Второй установил маленький стол и складной стул для герцога. Сопровождавший Арвида военный советник Хемминг Картавый сделал то же самое для канцлера.

Представители держав уселись. Помощники тот час же выложили на столы подготовленные заранее договора, написанные красивым почерком на двух листах пергамента. Одинаковые — буква в букву. Внизу место для подписей.

Гуннар ещё раз пробежал глазами по строкам, украшенным замысловатыми завитушками. Каждая из них — плод долгого обсуждения, споров, разногласий и взаимных уступок.

Первое положение договора. Незамедлительное прекращение всех боевых столкновений, как в рукопашную, так и стрельбы из луков и арбалетов. Немедленное отведение от Засечной Черты всех требьюше, баллист и катапульт. Запрет на полёты аспидов, грифонов и боевых орланов. С седоками и без.

Второе — запрет на использование боевой магии в пределах трёх вёрст к западу и к востоку от Засечной Черты. Парящая Башня управляется советом волшебниц, обитающих в ней, и никакое вмешательство из столицы в их деятельность не допускается.

Третье. Обмен всеми пленными, полная амнистия всех ушедших в ополчение, неподсудность их законам Лесоводья.

Четвёртое — восстановление торговли как сухопутным, так и речным путём. Хождение монет, чеканенных в Подгорье на всех землях Лесоводского королевства наравне с собственными деньгами. Две трети от податей, собираемых в Подгорье, там же и остаются.

Пятое. Религиозную конфессию жители Подгорья выбирают себе сами, исходя из своего желания, обычаев и привычек. Никакое понуждение к выбору церкви недопустимо. Присутствие в землях Подгорья тайных церковных служб Лесоводья запрещено.

Шестое — власть в Подгорье принадлежит герцогу. Герцог избирается народом Подгорья и может быть смещён лишь народом Подгорья, либо отстранён по болезни или старческому слабоумию.

Седьмое. В подчинении герцога Подгорья остаётся нынешнее ополчение, которое будет носить наименование армии Подгорья. Дозволено размещать на землях Подгорья гарнизоны армии Лесоводья, но лишь с согласия герцога. Городская стража набирается из числа подгорян, из Лесоводья допускаются лишь сыскари по уголовным делам.

Ну, вот, кажется и всё. Больше четырёх лет ушло на подготовку и согласование семи разделов договора. И ещё два года на то, чтобы вразумить знать и особо рьяных вояк по ту сторону Засечной Черты. Всё это время Гуннар ломал голову — можно ли доверять лесоводцам? Советовался с Бригиттой, старшинами цехов мастеровых, купеческими гильдиями, спорил и убеждал командиров ополчения, говорил с народом на площадях. По мирной жизни истосковались все — от магичек до последних нищебродов, ютящихся на городских свалках. Гуннар чувствовал. Решение далось очень тяжело, но иного выхода не было.

Война непосильным бременем легла на сердца, души, тела и кошельки людей Подгорья. Как чёрная мара наваливается на спящего. И так же, как мара, война грозила удушить остаток жителей. Те, кто не погибли в кровавый первый год, не умерли от голода в год второй, ознаменовавшийся великим неурожаями, сейчас всерьёз подумывали, что перебраться куда-нибудь за горы — не такой уж плохой выход. А ведь это плохо, просто ужасно, когда потомки живут не там, где находятся могилы их предков. Исключительно во имя них, думая только них, Гуннар окончательно решился на подписание мирного договора с врагом.

Вешать собрались? Ну-ну... Поглядим, как у вас это получится. Герцог остаётся в Подгорье, армия при нём, да и народ уже научен горьким опытом — в этот раз возьмутся за косы, топоры и вилы гораздо быстрее, не будут тянуть до последнего, как семь лет назад.

— Не соблаговолит ли выборный герцог, — сладким голосом протянул Арвид, — скрепить подписью мирный договор?

— Одновременно с канцлером!

Гуннар с силой, будто пронзая врага мечом, макнул в чернильницу гусиное перо. Подождал, пока тяжёлая капля упадёт обратно, и размашисто поставил подпись на пергаменте. Благо, грамоте обучен, не смотрите, что из простолюдинов.

Арвид, изящно оттопырив мизинец, расписался на своей копии договора.

Хемминг и Гуннар Второй слаженно, будто нарочно отрабатывали движения, поменяли пергаменты местами.

И снова герцог ткнул пером в чернильницу. Удалось обойтись без клякс — любо-дорого поглядеть.

Бригитта и Ингмар заверили подписи договаривающихся сторон своими. Маг живёт дольше обычного человека, ему привыкли доверять больше.

— Поздравляю, герцог! — Арвид протянул руку. — Большое дело мы сделали!

Гуннар пожал вялую мягкую ладошку без всякой искренности. Раз надо, значит надо, и нечего отлынивать.

Назад возвращались окрылённые. Казалось, кони вот-вот взмоют в поднебесье, будто заморские грифоны. Дорога стелилась под ноги, как скатерть-самобранка и закопчённые печные трубы вызвали не уныние и ненависть, а желание засучить рукава и приводить Подгорье в порядок. Пора, давно пора решительно вымести метлой голод, разруху, нищету. А потом Подгорье заживёт новой жизнью. Сытой, богатой и счастливой.

Последующую седмицу герцог носился, сбиваясь с ног и выматывая подчинённых, по подвластным ему землям. То туда, то сюда... Хотелось проследить за всем. Как отводят требьюше лесоводцы и как отходят гарнизоны ополчения, обустраиваясь в местах за несколько вёрст от Засечной Черты. Как пошли первые купеческие обозы — с рожью и просом, яблоками и капустой, битой птицей и свиными тушами оттуда и с углём, железом, кованными изделиями отсюда. Как Ингмар с двумя сотоварищами едва ли не полдня простояли у Парящей Башни, но так и не выпросили встречи с Бригиттой, а Башня поднялась повыше и улетела в сторону гор. Как въезжали сборщики подати из лесоводской столицы и сыщики, вселяясь в отведенные им для жилья и службы дома. Встречал пленных подгорцев и провожал уходящих из неволи их бывших врагов.

Спал он в эти дни совсем мало. Только голову на подушку опустит, как уже снова пора вскакивать на ноги и прыгать в седло.

В начале второй седмицы Гуннар Второй поймал пробегавшего мимо герцога за рукав и угрюмо буркнул:

— Олаф пропал...

— Сам или с отрядом? — на миг отвлекаясь от державных забот, спросил Гуннар Первый.

— Да кто его знает? Знаю, что пропал.

— Так разузнай. Потом доложишь.

О данном ближайшему другу и соратнику поручении герцог вспомнил дней через пять. Послал за Гуннаром и не дождался казначея.

Зато явился Сигурд и, старательно отводя единственный глаз, подал рапорт, где просил освободить его от должности капитана гвардии в связи с открывшимися старыми ранами и преклонным возрастом.

— Ты же всего на три года меня старше! — возмутился Гуннар.

— Устал, — потупившись, промямлил Циклоп. — Очень устал. Поеду в деревню к родне. Буду есть землянику лукошками и молоком парным запивать.

Скрыв недовольство, герцог отпустил гвардейца, поставив росчерк поверх его писанины. Через некоторое время услыхал стук копыт, затихающий за воротами дворца.

Нет, убеждал он себя, они не предатели, они просто очень устали. Не всем дано без сна и отдыха вершить дела державы. Ничего, скоро заскучают от безделья и обратно попросятся. А там ещё посмотрим — брать или подыскать молодых и напористых на эти же должности.

Но, как ни хорохорился герцог, а обида въелась в душу, как ржавчина в сталь, оставленную в сырой земле. Да и усталость брала своё. Хоть и выносливый, а всё же не двужильный. Гуннар мог слушать, что ему уговорят, и не понимать, мог задремать сидя, решив недолго отдохнуть, что случалось всё чаще.

Так и вышло в тот вечер, когда его разбудили грохочущие на лестнице сапоги.

Гуннар не успел подняться, как дверь распахнулась и вошли купцы из Лесоводья, с которыми он только вчера говорил, расхваливая работу местных мастеров. В руках у них были арбалеты, наведенные герцогу прямиком в грудь.

— Именем его королевского величества Хуберта Пятого! — отчеканил старший из них. Как же его зовут? Ах, да... Сверр. Мастер Сверр. — Именем закона Лесоводья! Ты арестован! Сдать оружие!

Гуннара охватило странное оцепенение. Или отупение? Ему казалось, что он смотрит со стороны на комедию, разыгранную лицедеями на рыночной площади. Интересно, чем она закончится?

Переодетые в купцов лесоводские гвардейцы истолковали его неподвижность по-своему. Один просто дёрнул за спусковой крючок. Арбалетный болт вошёл герцогу в плечо. Вспышка боли вернула к действительности. Он схватился за меч, но поздно — навалились гурьбой, скрутили, вырвали оружие, связали руки, потащили во двор...

Вечерело. Солнце клонилось к окоёму, но давало достаточно света, чтобы разглядеть верёвки, перекинутые через верхнюю балку надвратной башни. В двух петлях болтались избитый до неузнаваемости, в изодранной сутане Людвиг, епископ Подгорский, и Сигурд, так и не добравшийся до своей земляники.

Одна петля оставалась свободной.

«Обещай им всё, что угодно, а вешать будем потом!» — подумал Гуннар.

Донецк, ДНР

август-сентябрь 2019