Вернуться понарошку нельзя

Глава 1

Крупное красное солнце спускалось к горизонту. Жёлтое, поменьше, уже скрылось.

Ветер на этаже дул со всех сторон сразу: стен ещё не было. Опорные столбы по периметру, пустота между ними и вид на город.

Тихон снял шейный платок и убрал во внутренний карман.

На козлах лежало то, что ему было нужно. Пипетка. Льняная тряпка. Приплюснутый шёлковый мешочек, из которого он достал кубик и поставил в середину.

Кубик, помедлив, повернул одну из граней.

— Ну и пожалуйста, — буркнул Тихон.

Из строительного ящика у ног он вынул бутылочку тёмного стекла и поставил рядом с пипеткой. Жестянку с чем-то вроде золы. Ещё одну тряпку, посуше.

На левой брючине белая ткань успела собрать серую пыль. Он усмехнулся и ничего не стал с этим делать.

На краю козел положил книгу. Твёрдый переплёт, тёмная ткань, медная пряжка. Лента закладки торчала из середины. Одним углом книга легла на шёлковый мешочек.

Поехала. Тихон подхватил, положил ближе к центру, на сухое дерево.

Постоял. Потом всё-таки расстегнул пряжку.

Открыл на заложенной странице. Прочёл. Перечитал. Брови нахмурились.

Закрыл. Застегнул — не до щелчка.

Где-то каркнула ворона. Потом ещё одна, ближе. Наступила одна из тех длинных пауз, которые бывают в городе только на такой высоте.

Стройплощадка внизу зажгла первые огни. Тросы подъёмника дрогнули, натянулись. Зашуршали. Поехали вверх.

Тихон выровнял пипетку параллельно краю козел. Встал вполоборота к шахте. Разгладил манжеты.

Подъёмник остановился неаккуратно — на полпальца ниже уровня. Решётка отъехала.

Алексей шагнул, не глядя под ноги, и едва не споткнулся о край пола. Поймал равновесие, выдохнул.

— Выдра в гетр-р-рах! Здравствуйте. Извините, дома ребёнок, привык уже ругаться без мата…

Тихон кивнул на табурет у козел. Сам остался стоять.

Алексей был в светлом плаще не по сезону. Аккуратно подстриженная борода. Обручальное кольцо на правой руке, часы на левой. На лацкане, в кармашке размером с напёрсток, сидел сверчок. Рыжеватый. Лапки поджаты. Стрекотнул один раз — коротко, как будто откашлялся, — и затих.

— Мне сказали, к вам можно с… — Алексей оглядел пыльный пол, опорные столбы, город за ними. — С разным.

— Можно.

Алексей сел. Сверчок шевельнулся в кармашке, развернулся головой к Тихону. Алексей машинально накрыл его пальцем сверху — не зло, привычно, как закрывают крышку чайника.

— Я хочу стать невидимым, — сказал он быстро. — Хотя бы на день. Ничего криминального… Просто чтобы… от меня отстали.

Сверчок под пальцем дёрнулся. Алексей чуть прижал.

Тихон ответил не сразу. Подошёл к козлам, взял кубик в обе ладони. Кубик был тёплый.

— Кто смотрит? — спросил он, не поднимая глаз. — Постоянно или временами?

— Постоянно. — И поправился: — Не то чтобы.

Тихон повернул одну грань. Кубик поддался беззвучно.

— Кто-то конкретный? Или вообще?

— Вообще. — И опять: — Хотя…

Сверчок снова стрекотнул — на этот раз дольше, с вопросительной интонацией. Алексей вздрогнул, снял с него палец.

— Понимаете, — начал Алексей, — мне не от людей надо. Люди-то…

Тихон поднял глаза. Кубик в его руках стоял ровно, ждал следующего поворота.

— Договаривайте.

— Люди-то — нормальные. — Алексей развёл руками. — Они видят меня, здороваются. Про сына спрашивают. Не лезут.

— А кто лезет?

— Всё остальное.

Алексей задержал взгляд на всевидящей вороне у границы пола и неба. Птица сидела к ним спиной.

— Знаете, открываешь утром дверь — а тебя уже встречают. С прогнозом. С маршрутом. Со списком. Знают, чего я завтра захочу. И в воскресенье. И через неделю. Я ещё думать не начал — а они уже.

Сверчок в кармашке шевельнулся. Алексей не заметил.

— Понимаю.

Тихон снял пиджак. Положил на угол ящика. Закатал рукава.

На предплечьях, ближе к локтям, были пятна. Бурые, выцветшие, неровные — какие остаются от чего-то, что въелось давно и больше не отмылось.

— Под невидимостью вы имеете в виду не плащ. Вы хотите, чтобы с вас сняли направляющую руку.

Алексей кивнул. Быстро, благодарно. Как будто перевели с трудного языка.

Тихон взял бутылочку тёмного стекла. Откупорил — пахнуло мокрой землёй и чем-то ещё, лекарственным. Набрал пипеткой. Капнул на верхнюю грань. Она впитала, потемнела на секунду.

То же — на нижнюю.

Кубик процедуру снёс смирно.

Тихон отложил пипетку. Взял жестянку. Большим и указательным пальцем снял щепоть золы, втёр в оставшиеся боковые грани. Растёр сухой тряпкой.

— Сейчас поверну, — сказал он не Алексею, а как будто кубику. — И по домам.

Положил ладонь. Выдохнул. Повернул.

Грань пошла плавно, без щелчка, и встала в новое положение — окончательно.

— Только…

Тихон не отнял ладони от кубика. Поднял глаза.

— Только чтобы они меня всё-таки узнавали. — Алексей смотрел на свои колени. — Я ведь не чужой им. Я свой. Просто чтобы не вели.

Тихон не отводил взгляда от ладони на кубике.

Кубик был тёплый.

Попробовал грань назад — на пол-оборота. Не дрогнула. Боковую. Тоже.

Угловой блок верхней грани торчал выше остальных. На волос.

— Поздно. — И тише: — Заклинило.

Ворона вскинула голову. Развернулась всем телом. Пересела на полшага ближе.

В нагрудном кармашке Алексея сверчок стрекотнул — длинно, на ноту ниже обычного, требовательно.

Алексей медленно накрыл кармашек ладонью. Нервно облизнул чешуйчатый лоб.

— Я, наверное, пойду.

Тихон не ответил.

Прилетела вторая ворона. Потом третья — с хлопком крыльев, как ставень на ветру. Остальные подсаживались тихо.

Алексей не торопясь подошёл к подъёмнику. На сигил вызова ладонь легла машинально.

Сигил — тонкая полоска серебра по бетону — вспыхнул. Не мигнул, пропуская своего, как делал обычно. Загорелся ровно и не гас.

Алексей подождал. Попробовал снова.

Тот же ровный свет — требовательный, без объяснений. Так не горят у своих.

Подъёмник стоял за решёткой. Свободный. Сигил можно было пересилить — бумагой, знакомыми. Сегодня, завтра. А потом?

Он оглянулся. Ворон прибавилось.

Алексей убрал ладонь с сигила. Повернулся. Пошёл к козлам.

Тихон ждал. Рукава закатаны. Пиджак накинут на плечи.

— Я поторопился. Не дослушал. Сделал вас неизвестным для всех оберегов.

Алексей молчал.

— Это я поправлю, но нужна будет ваша помощь.

Алексей сел.

Тихон скинул пиджак на ящик.

— Два варианта есть. Первый — разжать. Шаг за шагом, теми же поворотами, в обратную сторону. К точке, с которой начали: узнают на пороге, посоветуют погоду. Но кубик после этого станет пустой игрушкой — больше он для вас ничего не сможет. Вернуться понарошку нельзя, такое возможно только раз за всю жизнь.

Алексей посмотрел на кармашек. Сверчок молчал.

— Второй — разобрать. Не грани крутить, а вынуть и сложить заново. Полностью собрать самостоятельно. Своими руками.

Тихон повернул кубик к Алексею, ткнул пальцем в выступающий блок.

— Вот этот. Надавите.

Положил кубик на козлы. Отступил. Ещё шаг. Встал спиной к небу и городу.

Алексей подошёл к козлам. Положил палец на выступающий блок. Чуть надавил.

Кубик рассыпался. Мягко, как карточный домик.

— Ёжики колючие!

По козлам разъехались детали — угловые, рёберные, серединные. Между ними легли ленты. Тонкие, разных цветов. Карандашом на каждой — его почерком: «дом — сын», «сын — работа», «магазин — дом», «аптека суббота».

Алексей посмотрел на Тихона.

— Как собирать?

Тихон пожал плечами.

Алексей не отвёл взгляда.

— Это не мой кубик. Устройство тут не главное. Руки помнят ощущение. Работайте ими.

Алексей посмотрел на свои руки.

Взял угловой блок. Повертел — не лёг. Взял другой, рёберный. Этот лёг в ладонь ровно, сам попросился на место.

Кубик подсказывал. Блок за блоком. Алексей брал ленту, смотрел, вкладывал между блоками — или в сторону, на козлы. Брал следующую.

«Аптека суббота» легла в сторону. «Воскресенье утром». Одно из расписаний.

Последний блок сел без подсказки.

Кубик стоял ровный, цельный. Выступа на углу больше не было.

Сбоку каркнули — коротко, в пустоту. Ещё раз — дальше. Этаж стремительно пустел.

Тихон подошёл к козлам.

— Деньги я с такой работы не возьму. Но если сами захотите — расскажите случай. Никому не рассказанный. Живой. Ваш.

Расстегнул пряжку, раскрыл книгу.

Слева — чужой почерк, плотно. Справа — пусто.

Алексей сел на табурет. Посмотрел на потолок.

— В университете задавали доклад. Про местного писателя. Я учился в регионе, в столице республики, — писатель был наш, но его никто не читал. Я с ним связался. Он ответил. Как-то быстро договорились. Он приехал к нам в аудиторию. Сам, вместо доклада. Вообще мне десять минут выделяли, а мы целую пару с ним общались, задавали вопросы. Преподаватель ругался потом — за самоуправство.

Алексей улыбнулся, но тут же спохватился и посмотрел на Тихона.

— А через неделю он умер, писатель этот. Он, оказывается, болен был. Мы до этого вообще о нём не слышали. Писал так себе. Но он так радовался… Получается, я ему случайно последнюю встречу с читателями устроил.

Алексей замолчал.

На правой странице убористым почерком была записана история — до края.

Тихон положил ладонь поверх и улыбнулся Алексею:

— Принято.

Книгу оставил открытой.

Подъёмник остановился внизу. Решётка отъехала.

Алексей вышел на площадку перед стройкой. Огни дальних кварталов ровно светились. Воздух пах мокрой землёй и дождём, который уже пролил где-то дальше.

Навстречу шёл рабочий в каске. Скользнул взглядом. Прошёл.

Не отвернулся. Не остановился. Просто прошёл.

Алексей повернул к улице. Сверчок в нагрудном кармашке шевельнулся, устраиваясь. Молча.

На перекрёстке Алексей встал. Никто не сказал «налево будет короче» или «до аптеки прямо».

Он замер. Посмотрел в одну сторону. В другую.

Пошёл налево.

За углом остановился. Постоял. Снова пошёл.

На этаже ветер стих — или устал. Тихон мыл руки водой из бутылки.

Вытер льняной тряпкой, той, что посуше. Опустил рукава, застегнул манжеты, оба по порядку. Пиджак лёг на плечи — белый на белое.

Шейный платок остался в кармане — пусть лежит.

Подошёл к козлам. Книга лежала раскрытая. Слева — чужое, плотное, чернила уже выцветают. Справа — Алексеево, до края листа, ровно.

Тихон прочёл левую страницу. Прочёл правую. Вернулся к левой — одну строчку.

Закрыл. Застегнул пряжку — до щелчка.

Далеко внизу, по мокрому асфальту шёл человек.

Шёл сам.