Венок из дорог

1. Вода

Он опять лежал на низкой походной койке, уткнувшись лицом в полог шатра.

Поначалу Лэй решила, что он пытается вдохнуть хотя бы немного свежего воздуха – между пологом и землёй был изрядный зазор, – но поняла, что тоска по воздуху тут не при чём. Тот, кто ещё недавно был хозяином моря Гуанмин, просто не хотел ни на что смотреть.

Лэй вздохнула. Ещё пару дней назад он страшно её злил, но сейчас она слишком устала даже для злости. Спину ломило, глаза жгло – солнце, пыль, зной, – и она хотела только одного – спать. Хотела почти так же сильно, как сменить липкий, грязный, пропитанный потом и заляпанный чужой кровью чжицюй. Запаха Лэй уже не чувствовала, но знала, что от неё несёт, как от бездомной собаки.

Впрочем, менять одежду всё равно было не на что: сиятельный юаньшуай Сун Дуовэн, ками войны и полевой маршал Небесных земель, считал, что добьёт альвов за какой-то месяц. И что возиться с обозами и снабжением не имеет смысла.

То немногое, что осталось от сиятельного Суна, сейчас лежало в маршальском шатре и мало походило на ками. Бросать его в одну яму со всеми остальными, естественно, не стали. Единственный выживший сотник, Чэнь, прекрасно знал, что если он вернётся в Тяньцзин без тела, то почтенная Сун Тайжэн придёт в ярость. Без торжественного сожжения и траура обойтись никак нельзя. Конечно же.

Впрочем, ещё не известно, что будет с Сунами, вяло думала Лэй, глядя прямо перед собой.

Сквозь швы в тускло-буром пологе палатки просвечивало солнце. Она прикрыла глаза – надеялась, что в полумраке станет хотя бы немного легче.

Теперь, когда Суна Дуовэна нет… Он был ками войны больше трёх сотен лет. Старые семейства перегрызутся. Наверняка.

Щёку что-то задело, и Лэй вздрогнула от отвращения, дёрнула плечом. Опять муха. Мух около лагеря было великое множество, и она уже почти не слышала их жужжания – так же, как не замечала тяжёлого смрада.

Она снова вздохнула. Надо было закончить с обходом – и с раздачей питья. Подручных у неё было всего двое, и приходилось успевать повсюду: раздавать воду, готовить, переворачивать раненых, менять бинты, стирать бинты, сушить бинты, ходить, опускаться на колени, снова вставать, кричать на Кэ и Бяо – поначалу оба слабонервных идиота то и дело бледнели и блевали, – успокаивать тех, кто ещё был в силах бояться. Присматривать за альвами, которых ей велели подлатать, чтобы те дотянули если не до Тяньцзина, то хотя бы до допросов.

Всё кругом напоминало мутный, затянувшийся кошмар. Мухи, разваленные раны, ожоги, ожоги, ожоги, от которых несло сначала палёным мясом, а потом гноем, протухшая кровь, жара…

А ещё был он. Злой, молчаливый, чужой. И потерянный, словно ребёнок глубокой ночью.

– Эй.

Он не пошевелился, даже не вздрогнул – лежал, как камень, серый и неподвижный.

– Пить хочешь? Я воды принесла.

Он встрепенулся, словно нелепая длинноногая цапля, сел на койке. Лэй сунула ему в руки тонкую фарфоровую плошку, которую реквизировала из запасов маршала; по ходу отметила, что ожоги у дракона совсем зажили: на предплечьях и на груди остались только чёрно-алые шрамы, похожие на пятна писчей туши, – и ещё островки чешуи, тусклой, как старое серебро.

Ну, хоть кому-то уже не больно. И с водой повезло, устало подумала она. Ручей. А могло бы не быть и этого.

Он не пил – сидел, скрестив ноги, и неотрывно смотрел в плошку, словно его заинтересовала тонкая, дорогая роспись. Сосны, волны, синий, зелёный, золотой.

– Что тебе не нравится? – Лэй уперлась руками в поясницу, на пару мгновений запрокинула голову; снова встала ровно. Спину ломило. – Вода свежая. Пей, не бойся.

Он нахмурился. Посмотрел на неё.

– Не получается, – голос у него был тихим и хриплым, словно он был сильно простужен – или сорвал горло.

– Что?

– Вода меня не слышит. Ты можешь что-то сделать?

– Я уже говорила. Нет.

– Почему? Я же… Я Ао Чжун, сын бога-дракона, четвёртый из…

– Ты потерял море, – устало перебила его Лэй. – И теперь ты никто. Даже эта палатка, эта рубашка и эти штаны достались тебе только потому, что сотнику Ханю не повезло. И я бы на твоём месте не говорила о своём происхождении. И обо всём, что случилось, – она помолчала. – Пей давай. Ещё не хватало, чтобы ты себя жаждой уморил. Мне и без тебя есть чем заняться.

Он моргнул, медленно, словно не знал, как и зачем это нужно делать. Сжал пальцы. Раздался хруст; дракон брезгливо отбросил мокрые осколки – всё, что осталось от плошки с водой, – лёг обратно. И снова отвернулся. Молча.

Лэй выругалась; выбралась наружу, задёрнула за собой полог. Из палатки не доносилось ни звука.

* * *

Солнце взбиралось по небу всё выше, и Лэй ходила по лагерю, стараясь хотя бы иногда заходить в тень. Деревья росли только на дне ложбины, вдоль ручья, и худосочных вязов было слишком мало, чтобы тени хватило хотя бы для раненых. Палаток было ещё меньше, и они достались тем, кто не мог даже сидеть. И троим альвам, которых держали в крохотном шатре, где раньше коротали приятные вечера двое ординарцев маршала.

Она с подручными, конечно, обустроила импровизированные навесы – копья и ветки в землю, чжицюи и чаошены поверх, – но тень они давали сомнительную. И всё время падали, вызывая у солдат то смех, то ругательства. Лучше всего себя показали парадные одеяния почивших сотников и Суна Дуовэна. Лёгкий, плотный шёлк, широкие полы, широкие рукава. Хоть какой-то толк от чинов и званий.

Лэй не помнила, как закончила обход: ей то и дело казалось, что она дома, в Цичжоу, ходит по прохладным, тёмным коридорам родительского дома – и ищет кровать, чтобы можно было прилечь и отдохнуть. Но все комнаты были полны пыли и чьих-то стонов, пахли кровью, и спать там было решительно невозможно.

Она пришла себя незадолго до полудня, почему-то возле телеги со снятыми бортами, которую приходилось использовать для операций – вместо стола. Лэй присела на колесо; механически отметила, что никто удосужился окатить доски водой после вчерашней операции – у десятника Шу, совсем ещё мальчика, потерявшего глаз и добрую треть кожи, началась какая-то скоротечная гангрена, и пришлось ампутировать ему руку. Держали его четверо – Бяо, Кэ и двое солдат, которые ещё могли стоять на ногах. Если бы мальчик кричал, всем было бы проще. Но он не кричал.

Надо напомнить Бяо, пусть вымоет тут всё, подумала Лэй. Один Будда знает, когда и для кого телега понадобится в следующий раз. Может, никогда. Может, прямо сейчас.

Она закрыла лицо ладонями. Глаза жгло.

Чистое чудо, что за эту ночь никто не умер.

Никто, кроме альвов.

Один клинок казался невредимым, но с самого начала был безнадёжен: лёгкие и гортань у него были выжжены, и альв беззвучно задыхался, два дня и две ночи. Она ничего не могла для него сделать, даже как-то облегчить боль: ци на него не действовало, а морфий у неё давно уже закончился. Альв почему-то не терял сознания, и от его спокойного, понимающего взгляда ей каждый раз хотелось кричать. Глаза у него были зелёные, тёмные, как листва поздним летом. Этой ночью он всё-таки умер – и уже не мог на неё смотреть.

Вторая – женщина с чудесными волосами цвета меди и лицом нежным, как маска из костяного фарфора, – должна была выжить. Рассаженное до кости бедро Лэй ей зашила, и вполне прилично, глубокую колотую рану в правом боку – тоже. Но бинты почему-то ослабли, и за ночь альвиэ незаметно истекла кровью. Лэй старалась не думать о том, случайно ли сбились повязки, сама она их сорвала – или это сделал кто-то из солдат, побоявшись ткнуть её мечом в горло.

Третий альв, похожий на хрупкого подростка, с глубокой ссадиной на лбу, парой ожогов и, кажется, сотрясением мозга, просто исчез, и об этом она тоже старалась не думать. Надеялась, что он очнулся – и сумел уйти.

Часовые ничего не видели. И не слышали.

А в шатре ординарцев лежали два тела. И одна окровавленная подстилка, которую Лэй соорудила каких-то мешков. Кровь на мешковине засохла намертво, превратилась в каменную корку, и на неё не зарились даже мухи. Мухам хватало поживы в других местах.

Лэй открыла глаза, глянула в небо. Солнце стояло прямо над головой, и понятно было, что день будет таким же жарким, как и предыдущие.

Она встала; порадовалась что под ногами трава, а не голый камень. Ноги ныли почти так же сильно, как поясница. Лёгкие, мягкие туфли, прекрасно служившие ей целых пять лет, развалились ещё вчера, и теперь приходилось ходить босиком.

Лэй дошла до подобия командного пункта – складной столик под вязом, пара скамеек, – отозвала в сторону сотника Чэня. Тот выслушал её – и ничего не сказал, только кивнул в сторону – туда, где за восточным склоном пологого овражка солдаты уже выкопали длинную яму.

Лицо у сотника было похоже на измятый лист бумаги. Мёртвые альвы его не интересовали. Исчезновения – тоже.

* * *

Когда через пару часов Лэй снова заглянула к дракону, обливаясь потом и умирая от усталости, он так и лежал, отвернувшись к пологу.

Она разглядывала его – мышасто-серые волосы, длинные и почему-то очень чистые; жёсткие плечи; упрямо напряжённая спина – и думала, что проще всего будет взять и пойти к сотнику Чэню. Прямо сейчас. Сказать, что никакой это не случайный полукровка, а истинный дракон, который оказался между доблестной небесной армией и клинками. Объяснить – и смотреть, что сделает одуревший от усталости и страха сотник.

Прикажет приковать его к телеге, чтобы разбираться уже в Тяньцзине? Решит, что проще его прикончить, потому что никто из Сунов отродясь не верил в драконью «нейтральность»? Или просто не заметит, если кто-то из обозлённых солдат захочет отыграться на чужаке?

Лэй упёрла руки в бока.

– А ну-ка, вставай.

Он даже не пошевелился.

– Вставай, говорю, – Лэй подошла к койке, наклонилась, ткнула его в плечо, едва не охнув от боли в пояснице. – У меня есть кое-что, что тебе поможет.

– О. Лекарство? – он повернулся к ней; поднялся с койки, быстро и вполне бодро. Голову ему, правда, пришлось немного пригнуть, чтобы не задевать потолок палатки. – Или магия?

– Что-то вроде того.

* * *

Запах сбивал с ног.

Ао закрыл рот и нос рукавом – чужая рубашка дико и невозможно пахла гвоздикой, – но его всё равно едва не вывернуло.

Тухлое мясо, требуха, пепел, смерть.

В неглубокой, длинной, почти бесконечной яме лежали тела. Вповалку, как мешки с рисом. С трупов даже не сняли доспехи, и сталь сияла светло и празднично; слепила глаза отражённым солнцем.

Он зажмурился, хотел сглотнуть, но не смог – ему показалось, что рот полон свернувшейся крови.

Кто выкопал эту яму. И зачем. И откуда у них лопаты – не с собой же они их везли?.. Может, кто-то успел добраться до Лоуланя. Лошади же остались. Это у клинков все лошади уже пали. А у ками нет. Не все. Я видел, когда она меня сюда вела.

Ао переступил с ноги на ногу, сморщился. Над ямой нависал куст горицвета, кое-как удержавшийся за землю, – алые пятна цветов, пушистые листья, зелёные и сочные. Рядом с цветами басовито гудела степная пчела, и этот живой звук словно заслонял сытое жужжание мух.

Он решился снова посмотреть в яму – и похолодел посреди палящего зноя.

Внизу, полускрытый трупом какого-то ками, лежал Идвалл.

Куст горицвета пропал, пропала пчела, пропало всё – пылающее небо, пыль под ногами, яма, похожая на разваленную рану; и мир на миг заполнили воспоминания, прозрачные, как ключевая вода.

Ао ничего не видит и не слышит, с того самого дня, когда его едва не удушили рыбачьи сети; но чувствует, что матери, отца и братьев рядом уже нет, но есть кто-то ещё – один, с разумом чужим, пугающим и острым, как осколок стекла, и второй, у которого тёплые руки и мысли. Ужас сменяется любопытством, и Ао чудится проблеск света – солнце, листья, трель какой-то птицы, смех.

Он опять не может сменить облик – сидит на земле, дрожа от бессилия и боли, а Идвалл поит его чем-то горьким – и молчит так, что сразу понятно: ничего страшного не случилось; всё поправимо, всё ещё можно вернуть, а боль – ну, боль это такая мелочь, боль скоро пройдёт. И боль и правда проходит, растворяется в осенних сумерках, и теперь можно лечь в траву, и вытянуться во весь рост, и наконец-то начать дышать.

Зачем вы вообще мне помогаете? – Понятия не имею. – Ты что, не спрашивал? – Нет. Ты нуждался в помощи. – И всё? – Любому целителю этого достаточно. Мне тоже.

Вечер перед его отъездом; главный зал ард Эдайр, все почти разошлись; очаг немного дымит. Идвалл кому-то что-то объясняет про тонкости расстановки смысловых ударений в классической чжунгоуской поэзии – и улыбается, и отстукивает ритм пальцами. По всему, что подворачивается под руку.

Ао мотнул головой; вдохнул раскалённый, полный смерти воздух. Вгляделся.

Ладонь Идвалла была припорошена пылью – и уже тронута тлением.

Он бросился прочь, но сделал всего пару шагов – и рухнул на кучу земли, сухой, тёплой и шелковисто-мягкой, высохшей в пыль. Попытался подняться, но упал обратно; не сумел даже сесть: голова страшно кружилась, лоб словно стянуло железным обручем, и ужас бился об это невидимое железо, как зверь о прутья клетки. Отогнать страх и боль было некому. Сейчас – некому.

Ао лёг на бок, с трудом подтянул ноги к животу; зажмурился, заслонил лицо локтем – так, чтобы солнце не жгло ему глаза, – но мир равно высвечивало алым, алым и бурым, словно запёкшаяся кровь, и он приоткрыл веки.

Глаза слезились. Прямо перед лицом из пыли торчали корни травы, чуть шевелились от его дыхания, когда он вспоминал, что лучше хотя бы какой-то воздух, чем никакого. Ао всегда любил запах тёплой земли, но эта земля должна была засыпать мёртвые тела, там, в нескольких шагах он него, и он боялся, что это удушающее шёлковое тепло теперь будет мучить его во сне – если он не умрёт прямо здесь, в двух шагах от того, что ещё недавно было жизнью.

Он не мог ни встать, ни даже позвать на помощь. На него то и дело накатывала мутная тошнота; когда приступ проходил, Ао начинал дрожать. Он не понимал, как очутился здесь, посреди пыли и смерти, беспомощный и одинокий. Не понимал – и не мог понять: мысли исчезали, не успев появиться, всплыть на поверхность отчаяния.

Жужжали мухи; над миром стояло горячее марево.

Ао не шевелился, только дышал – пылью, горькими травами и отчаянием. Долго. Следил за тем, как земля и трава меняют цвета: белёсый от солнца, изжелта-зелёный, карий, густо-лиловый и синий – там, куда уже легли тени.

Когда солнце повернуло к закату, на один из комьев могильной земли выползла бронзовка, сиявшая, словно новая монета.

Он сел – очень резко, так, что у него закружилась голова. Подставил бронзовке ладонь. Та несколько мгновений шевелила усами, раздумывая, что делать; потом всё-таки забралась ему на руку. Ао кое-как встал, сделал шаг, другой; его покачивало, но он запретил себе падать. Дошёл до низких зарослей бересклета на самом верху балки, ссадил бронзовку на ветку. Бронзовка уползла куда-то за уходящим солнцем.

Ветра не было. Небо за спиной Ао мало-помалу темнело; внизу, в ложбине, под полумёртвыми вязами, слышались голоса – кажется, кто-то спорил, но слышно было, что спорят не всерьёз, а даже как-то весело. От ручья веяло обещанием прохлады.

Он потянулся к воде. Ничего не ощутил.

Страшно хотелось пить.

* * *

Под вечер Лэй сбежала из лагеря – недалеко, так, чтобы просто оказаться в тишине. Сделать вид, что ничего этого нет; и что ей не нужно возвращаться, и снова обходить раненых, и менять повязки, и не думать о тех, кто умер. И о тех, кому, может быть, ещё предстоит умереть.

Она поднялась на пологий склон – и ручей, и деревья, и невнятный гомон остались где-то за спиной. Впереди было только бесконечное поле, заросшее травой, высокой и упругой. Солнце почти село – и даже не слепило глаза, когда Лэй нашла подходящий пригорок, поросший низким боярышником, и уселась лицом к западу.

Она вытянула ноги, кое-как расправила подол чжицюя и нижней рубашки. От одежды разило кровью и потом, и здесь, среди трав и листьев, Лэй всё-таки почувствовала запах. Она подумала, что можно было бы вымыться в ручье – или остудить в воде уставшие ноги, или хотя бы нормально напиться, – но вставать и идти обратно была не в состоянии.

Она сидела долго; смотрела на заходящее солнце – оно клонилось к горизонту медленно, еле-еле, хотя с утра, казалось, мгновенно возникало прямо над головой, чтобы делать жизнь невыносимой.

Ноги болели. Одежда липла к телу. Хотелось спать. Почему-то было очень тихо, молчали даже кузнечики и цикады: над застывшими, словно каменными волнами травы висела тусклая, тёплая мгла, которая, казалось, глушила все звуки.

Но шаги Лэй всё же услышала. Услышала – и сразу встала. Знала, что это за ней; что кому-то из раненых стало хуже. Или, может, сотник Чэнь наконец-то решил разобраться, что случилось с альвами.

Но это был не ординарец, и не Чэнь, и даже не один из её подручных.

Сначала она подумала, что его как-то странно освещает рыжий свет заката, но нос, лоб и скулы у него и правда были пунцово-красными: похоже, обгорели на солнце. Рукава рубашки дракон предусмотрительно опустил пониже – так, чтобы они прикрывали чешую и шрамы от ожогов.

Он стоял у полумёртвого куста боярышника, молчал; кажется, что-то держал в ладонях – осторожно, словно птицу.

Лэй едва не заплакала от злости. И от бессилия.

– Diyu, что?! Что тебе нужно?

Он пару раз моргнул, словно с недоумением; подошёл ближе. Протянул ей плошку с водой.

Тащил через весь лагерь, от самого ручья, поняла Лэй. Упрямый кретин. Упрямый, упёртый, глухой и слепой кретин.

– Оставь меня в покое. Я уже сказала – я ничего не могу сделать. Ничего.

– Я помню, – он снова моргнул, снова – как-то удивлённо. – Просто подумал, что ты, наверное, устала. Вот, вода. Свежая. Пей, не бойся.

2. Дверь

Весна в Байдичэне началась как-то неожиданно рано, в середине месяца син-ю. Шуньли, гарнизонный лекарь, утверждал: дело в том, что Срединный мир оживает после войны – и ещё в том, что драконы ушли в предвечный океан. Шао-цзян Чу, слушая эти россказни, только вежливо кивал, хотя про себя думал, что лекарь, как и все даосы, малость не в своём уме. Война войной, а снег-то должен был лежать ещё дней двадцать, не меньше.

Самому Чу война пошла на пользу: боевых ками осталось всего ничего, и Яшмовый дворец решил, что небесным землям нужна ещё одна армия – Вторая – и новые полки в Срединном мире. Чу, прозябавший в среднемирской глуши уже лет тридцать, получил звание, полномочия и двести с лишним солдат.

Да, полк стоял в жутком захолустье; да, рекрутов приходилось набирать из местного сброда – полукровки, яогаи, совсем немного земных ками. И да, жалованье и сравнивать нечего было с тяньцзинским.

Но погода была неплохой, женщины – сговорчивыми; через месяц должны были зацвести вишни, потом сливы; а летом в местных ручьях отлично ловилась форель.

Ещё вчера шао-цзян Чу этому радовался. Но не сегодня. Не сейчас.

Он сидел у себя в кабинете, потел и смотрел на того, кто по-хозяйски устроился за его собственным столом.

Вообще-то он должен был приехать в Байдичэн только через двенадцать дней. Но что-то пошло не по плану – и сейчас преждевременный посетитель неторопливо пил предложенный ему чай, равнодушно разглядывал кабинет и молчал.

До Чу, конечно, уже дошли слухи, но он его всё равно неприятно поразил. Явный выскочка, явный анжань-полукровка, с холодным лицом и вызывающей, нервирующей манерой то и дело смотреть собеседнику прямо в глаза. Откуда он только взялся, думал Чу. И зачем, и сколько этот tā mā de анжань заплатил за своё звание – и за свою должность. О чём только думали дворцовые идиоты?..

Чу пытался начать разговор уже дважды, и оба раза безрезультатно. Он выругался – про себя, – отхлебнул чая, кашлянул – и попробовал снова.

– Ещё раз прошу извинить за неподобающий приём. Мы не ожидали вас так скоро. Депеша из Тяньцзина говорила про двадцатый день син-ю, а подготовить всё за час-другой… Но мы сделаем всё, что возможно. Счётные книги можем передать вашим адъютантам хоть сейчас. Отчёты по личному составу тоже почти готовы.

Посетитель молчал. Смотрел прямо на Чу. Руки его лежали на столешнице совсем неподвижно, словно каменные. К чаю он уже не притрагивался, и пиала просто стояла между его ладонями.

– Набор рекрутов идёт по плану. У нас были небольшие… шероховатости, но сейчас всё в порядке. Возможно, мне придётся запросить дополнительные ассигнования – деньги здесь сильно подешевели, как вы знаете. Но жалованье мы выплачиваем вовремя. Всем. Хотя…

Чу поднёс пиалу ко рту, сделал несколько быстрых глотков. Язык всё время пересыхал.

– К смотру всё будет готово через две стражи. Ещё раз прошу прощения, но мы просто не ожидали вас так скоро. Вы понимаете, у кого-то строевая подготовка, три чжунвэя в увольнительной – нельзя же всё время держать их в гарнизоне, тут ещё не всё до конца обустроено, а они… В городе есть несколько хороших чайных домиков. Хороших по здешним меркам, конечно же. С Тяньцзином не сравнить, но…

Анжань отставил пиалу, сплёл пальцы в замок. Как-то тяжело оперся локтями на столешницу.

– Это очень интересно, спасибо. Но разве вы не хотите узнать, зачем я вообще явился?

– Я, в некотором роде…

– Меня интересуют ваши офицеры. Прикажите принести их личные дела.

Чу перевёл дух. Ничего. Ничего, может, всё ещё обойдётся.

– Да, конечно. Прошу меня извинить, я сейчас распоряжусь. Минуту.

Он вышел в приёмную. Глаза у всех адъютантов были круглые и испуганные.

– Ну, что? – Чу говорил тихо, чтобы его ни в коем случае не услышал посетитель. – Что-то получилось?

– Ничего. Заперлись в бараке, никого не пускают. Требуют… – шао-цзян шикнул, и адъютант понизил голос. – Требуют, чтобы его выпустили из-под ареста.

– Mā de, zhè hěn zāogāo! – простонал Чу. – Проклятье! Один к одному! Неси офицерские дела. Все, кроме… ну, ты понял. Паскуда! Такую свинью подложил! Ну что ему стоило устроить всё это днём позже? Сукин сын!

Папок было шестнадцать, и посетитель прочитал их все, от корки до корки: начал с личного дела шао-сяо Нэ, которое Чу предусмотрительно положил на самый верх, и закончил папкой какого-то младшего лейтенанта, из новеньких. Он перелистывал бумаги очень методично и аккуратно; каждую просмотренную папку клал на край стола, по левую руку. Стопка росла. Чу потел.

Выражение лица у его посетителя оставалось прежним. Никаким.

Когда папки закончились, он поднял глаза на Чу, и тот сглотнул. Взгляд был неприятный. Крайне.

– Шао-цзян, я понимаю, что полк создан всего два года назад – и в самом конце войны. Но у вас что, нет ни одного боевого офицера? Хотя бы лейтенанта? Кого-то, кто получил звание за боевые заслуги, а не за знание бинфа и красивый почерк?

Чу облизал сухие губы.

– Есть. Один.

– Почему вы не дали мне его бумаги?

Генерал понял, что ничего уже не обойдётся; снова облизал губы. И пожалел, что выпил чай слишком быстро.

– Он… Видите ли, он арестован.

* * *

Чжи скучал. Сигареты у него закончились; чуть тёплая бурда, которую ему принесли вместо кофе, окончательно остыла. Но кто-то не поленился сдобрить всё это мёдом, и кофе был сладким. Он тянул его потихоньку, стараясь растянуть на подольше. Сладости ему всегда нравились.

Когда на дне жестяной кружки осталась только густая чёрная жижа, Чжи вздохнул; отставил кружку подальше. Подложил руки под голову, откинулся на груду форменных туйцзинов, которую сам же и соорудил пару часов назад, когда его заперли в кладовой. Тюрьмы в гарнизоне не было, а домашний арест для какого-то чжунвэя шао-цзян Чу считал непозволительной роскошью. Впрочем, кладовая была раза в три больше комнаты Чжи в офицерском бараке. И куда как теплее.

По крыше стучал дождь; под окном кто-то тихо переговаривался.

Сержанты из интендантской роты, решил Чжи. Никто другой по гарнизону в середине дня не шляется. Проверить он не мог: окно было совсем высоко – и, к тому же, было забрано промасленной бумагой, а не стеклом.

– Выпить бы. Замёрз – сил нет.

– Угу.

– И льёт здорово.

– Угу.

– Лучше бы снег шёл. Меньше сырости бы было.

– Всё, весна, – короткий смешок. – Вечером по колено в грязи стоять будем.

– Может, и не будем. В штабе какая-то суетня. Всех офицеров к Чу вызвали.

– Ну?! Зачем?

– А хрен его знает. Но я сам видел. Шао-сяо Нэ в парадном туйцзине, а оба глаза подбиты. И вся рожа распухла. Умора, да и только.

Умора, подумал Чжи. Ага. Обхохочешься. Ну и вляпался же я. Дурак, дурак!.. Но извинений они не дождутся. Cāo zhège.

Он сжал и разжал ладони. Ссадины на костяшках пальцев подсохли, стали из ярко-красных бурыми. Чжи потрогал челюсть. Щека уже не болела. Похоже, даже синяка не будет. Драться майора Нэ явно не учили. Или учили, но только в офицерской школе. Учителя фехтования там никакие. А чтобы голыми руками, так этого и вовсе никто не умеет. Чистокровным ками драки не пристали.

С улицы потянуло табачным дымом. Чжи поразмышлял, не свистнуть ли у сержантов пару сигарет, но рама окна, скорее всего, была закрыта наглухо, как ей и положено. К тому же на груде формы было тепло и уютно, и вставать не хотелось.

– Смотаемся вечером в «Дэньло»?

– На какие шиши? Жалованья сто лет ещё ждать.

– Может, так отпустят? В долг?

– Ага, как же.

– Ну, хоть выпьем чего.

– Ладно.

Если повезёт, думал Чжи, отделаюсь выговором и штрафом. Но мне не повезёт. Зачем я влез вообще? Мог бы сразу понять, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Но её было так жалко. Ну, положим, Пао был скользкий сопляк, подхалим и вор – и попал к вербовщику пьяным, и вёл себя, как свинья, и получил по заслугам. Но на кой Нэ ей-то об этом рассказать решил? Чем она виновата? Сыновей не выбирают. А Пао мёртв.

Чжи и сам не любил лгать, особенно в такие минуты, но по-другому не мог. Не в этот раз.

Он обложил Нэ отборной бранью, увёл женщину в канцелярию, наорал на конторщика и заставил выдать ей пятьдесят лянов – якобы в счёт жалованья, которое не успел получить Пао, – и всю дорогу от канцелярии до ворот рассказывал ей, как Пао любили в полку. А она дрожала, и плакала, и молчала, и волосы у неё совсем выбились из-под гребня, и белого в них было куда больше, чем чёрного. Она так ничего ему и не сказала, только под конец дотронулась до обшлага его рукава – руки у неё сильно дрожали – и ушла.

От этого Чжи стало так муторно и стыдно, что он разыскал шао-сяо Нэ – тот как раз шёл из канцелярии вместе с Хо и Тунем – и съездил ему по физиономии. Сначала справа, потом слева. Прихвостни Нэ стояли с открытыми ртами – и даже не попытались помочь начальству.

А всё-таки хорошо получилось, подумал он. Ну, то есть плохо, конечно, но хорошо.

Голосов под окном уже не было, сигаретного дыма – тоже: дождь утих, и сержанты разошлись по своим делам.

Когда в замке повернулся ключ, Чжи привстал было, но тут же снова лёг: всех адъютантов и ординарцев Чу он прекрасно знал в лицо – и это был не один из них. Какой-то незнакомый офицер – китель без знаков различия, длинные мышастые волосы. Полукровка, долговязый и прямой, как доска. Разжаловали его, что ли, лениво подумал Чжи. Но волосы-то он не остриг. Что он тут забыл? Тоже под арест попал?

Офицер глянул на Чжи, потом шагнул через порог. Ему пришлось наклониться, чтобы не задеть макушкой притолоку.

Дверь лязгнула; снова повернулся ключ. Чжи вздохнул.

Офицер устроился на скамье у стены, закинул ногу на ногу, сложил руки на коленях. Сапоги у него были совсем новые, блестящие, но все в грязи.

– Ну, что, сидишь? – спросил он.

Чжи тут же его возненавидел. Что именно с офицером было не так, он не знал, но уж высокомерного штабного болвана видел за десять ли.

– Отвали.

– Нравится бить старших по званию?

Dìyù, с досадой подумал Чжи. Кто ему сказал? Зачем? Он что, из военной полиции?

– Нет, не нравится.

– А в чём тогда дело? Любишь лишний раз отдохнуть?

Чжи сел, повёл плечами.

– Сказал же: отвали!

– …Или у тебя давно денег из жалованья не вычитали?

– Нет.

– …Или, может, у тебя язык отвалится, если ты извинишься?

– Qù nǐ mā de!

Офицер не ответил – разглядывал Чжи. Будь в кладовой чуть темнее, он бы совсем слился со стеной: серый туйцзин, серые волосы. Только лицо белое. И глаза тёмные. И брови.

– Твой взвод отказался выходить на построение. Весь, начиная с кухаря и заканчивая сержантами.

– Недоумки, – сказал Чжи. – Им же хуже будет. Чу рехнётся от злости.

Офицер кивнул.

– Рехнётся, факт. Он уже пытался их уговорить, но они заперлись в бараке. С оружием.

– Ō cāo, zhè tài zāogāole!

– Чу выразился примерно так же, – офицер немного помолчал. – Что интересно, все трезвые. Даже кухарь.

Чжи его уже не слушал – встал; подошёл к двери, пару раз ударил по ней кулаком. Дверь не дрогнула.

– Эй! – он повысил голос. – Эй, вы, там! Я извинюсь, ну! Открывайте!

Из-за двери по-прежнему не доносилось ни звука. Куда все подевались, со злостью подумал он. Может, этот знает?

Он обернулся. Офицер по-прежнему сидел на скамье – кажется, даже не пошевелился. Смотрел на Чжи. Очень спокойно.

– Даже если всё обойдётся, Чу тебе этого не забудет.

Чжи фыркнул.

– А то. Нэ – сын его племянницы. Двоюродной.

– Откуда ты знаешь?

– Это Байдичэн. Тут все всё знают.

Чжи ещё раз стукнул по двери; подёргал дверную ручку. Без особого успеха. Он знал, что за дверью кто-то стоит, но толку от этого не было. Ему не отвечали. И отпирать не собирались. Чжи огляделся. Может, окно выломать, подумал он. Чем чёрт не шутит, вдруг получится. Только бы они глупостей не наделали.

– Так, – офицер поднялся на ноги, подошёл к двери. – Предположим, тебя сейчас выпустят. Что будешь делать? После того, как извинишься – и образумишь своих?

– Не знаю.

– Не думал перевестись в другой полк?

– Куда это?

– Например, в Тяньцзин.

– В Тяньцзин? – Чжи стало смешно. – Тебе сказки для балаганов сочинять надо. Вмиг прославишься. Кто меня в Небесные земли-то возьмёт?

– Я.

– Что значит – ты?

Офицер не ответил; постучал в дверь – небрежно, согнутым пальцем.

– Открывайте.

Дверь распахнулась.

В коридоре было не продохнуть от любопытных. Шао-цзян Чу стоял прямо напротив двери – с ключом, – и вид у него был какой-то растерянный; по бокам маячили двое адъютантов, за ними виднелись удивлённые лица штабных. Чуть в стороне стояла незнакомая сухощавая ками в тяньцзинском генеральском туйцзине – золотые нашивки, золотой кант, золотые пряжки ремней. Лицо у неё было жёсткое, словно каменное.

Ого, успел подумать Чжи. Вот почему в штабе суета.

Долговязый офицер обернулся, чуть прищурил глаза.

– Выходи, шао-сяо. Не робей.

– Ты что, слепой? – спросил Чжи. – Я не майор, я лейтенант. Чжунвэй.

– Если я сказал, что ты майор, – значит, ты майор. Иди к своим. К началу десятой стражи вместе со взводом явишься к штабу. С походным снаряжением и в соответствующей форме. Свободен.

– Wǒ lēi gè qù?! Я не…

– Исполнять, – голос у женщины в генеральской форме был невыразительным и очень пугающим. На Чжи она не смотрела; зато смотрела на офицера в кителе без нашивок. – Да-цзян Лун, все готовы. Начнём, когда прикажете.

* * *

Тяньцзин оказался совсем не таким, как представлялось Чжи. Но ему понравилось. Чайные домики и яо’эр в Небесных землях были куда лучше, чем в Байдичэне. Харчевни – тоже. Но больше всего ему нравились кондитерские, и после вылазок в город Чжи всегда возвращался в гарнизон с пакетами, полными махуа, засахаренных фруктов и пирожков с хондоу.

Сослуживцы и приятели над ним посмеивались, но ничего не говорили.

3. Папка

В кабинете командующего было светло, холодно и шумно: дверь в приёмную не закрывалась до конца, и оттуда то и дело доносились голоса адъютантов, ординарцев, офицеров и вестовых, ругань и смех. Тоу ждал, пока да-цзян Лун обратит на него внимание, – и то и дело вздрагивал: ещё не успел привыкнуть к гарнизонному шуму. И подозревал, что не привыкнет.

Стол да-цзяна был завален бумагами – папки, свитки, снова папки, письма, несколько бамбуковых табличек. У дальней стены, под светлым квадратом, оставшимся на стенной панели от какого-то свитка, стоял столик со стойкой для оружия; справа от двери – диван, блестевший новой чёрной кожей. На диване, развалившись, сидел какой-то полукровка. Тоу глянул на него только раз, искоса. Короткие волосы; квадратная челюсть. Денщик или вестовой.

Тоу стоял перед командующим, опустив глаза, но то и дело ненадолго вскидывал взгляд; не мог удержаться. До этого он видел да-цзяна Луна всего один раз, и то из окна – на него указал один из лейтенантов. Видеть среднемирского полукровку – слово «анжань» Тоу терпеть не мог – в туйцзине боевого ками было странно. Странно и непривычно. Отец, конечно, рассказывал Айхао о том, почему и зачем Яшмовый дворец решил создать Вторую армию, но сейчас это не помогало.

Командующий перевернул очередную страницу, вздохнул. Волосы у него были серые и длинные.

Хоть бы он их в приличный гуань собрал, а не в эту варварскую косу, мимоходом подумал Тоу. Был бы больше похож на чистокровного.

Мысль была случайной, но Айхао тут же ощутил стыд. Он же предлагал мне отказаться от этой практики – через генерала Лэнг. И отец предлагал. И наставники в академии предлагали – даже были готовы провести жеребьёвку заново. Но я решил остаться. Из обыкновенного любопытства.

– Да-цзян Лун, вы хотели меня видеть?

Командующий оторвался от бумаг; посмотрел на Айхао, совсем отсутствующе, и тот сообразил, что да-цзян попросту не помнит, кто он такой. И не может помнить: они ещё ни разу не разговаривали.

Тоу поклонился. Чуть ниже, чем это требовала ситуация.

– Си-шэнь Тоу, стажёр из академии законников. Ваш ординарец сказал мне явиться сегодня, в начале шестой стражи.

– Так. Да. Конечно.

Да-цзян закрыл папку, бросил её на стопку каких-то документов. Стопка зашаталась и накренилась, но командующий вовремя придержал бумаги рукой – и оползня не случилось.

– Майор Ло упоминал, что ты готовил его к тяньцзинскому экзамену на офицерский чин. Устав, легисты, военная классика, что-то в этом роде.

Тоу растерялся.

– Да, но… У нас в академии, конечно, были основы, вот и... Но я…

– Я хочу, чтобы ты кое-кому помог. Как раз с классиками.

Тоу постарался ничем не выдать разочарования. Он уже собрался сказать, что был лучшим в своём выпуске – и что предпочёл бы заниматься чем-то стоящим, а не вдалбливать бинфа в голову очередному отпрыску очередного тяньцзинского семейства. Но промолчал; вежливо кивнул.

– Так, – командующий посмотрел куда-то за его спину. – Майор Чжи Чжуанлян.

Тоу оглянулся – дверь, диван, – снова глянул на да-цзяна.

– Он в приёмной?

Командующий чуть прищурился – то ли недовольно, то ли с интересом. Денщик за спиной Тоу кашлянул. Айхао оглянулся – и заметил то, что должен был бы заметить сразу. Нашивки на туйцзине – три чёрных полосы. Шао-сяо. Майор.

Тоу обмер от неловкости.

Чжи Чжуанлян медленно поднялся на ноги, выпрямился – высокий, по-простецки крепко сложенный – и дружелюбно ощерился. Глаза у майора были цвета тёмного граната. Лицо – широкое и смуглое, совсем яогайское.

Айхао коротко поклонился. Майор кланяться не стал – с размаха хлопнул его по плечу. Ухмыльнулся ещё шире. От него веяло злостью. Тоу знал, что шао-сяо с удовольствием ткнул бы его кулаком в ухо. Или в печень.

– Всё, – командующий взялся за какую-то очередную папку. – Про детали договоритесь между собой сами. Свободны.

Когда они вышли в приёмную, шао-сяо Чжи даже не посмотрел на Тоу – кивнул адъютантам командующего и ушёл. Очень быстро.

* * *

– Откуда у него вообще деньги, чтобы здесь есть? Это офицерская харчевня, чёрт возьми.

Час был обеденный, и почти все места в харчевне были заняты. Тоу сидел за столом вместе с тремя офицерами Первой армии. Все трое были подтянутыми, аккуратными и угрожающе-изящными: боевые ками, пусть и из не самых известных небесных родов. И все трое искоса посматривали на столик в дальнем углу. На Чжи Чжуанляна.

Больше всех говорил шао-сяо Тан; говорил – и подливал всем молодой улун.

Тоу смотрел в свою пиалу, молчал и слушал. Как всегда. Его мнением офицеры обычно не интересовались, но в свою компанию приняли как-то сразу, в первый же день его практики. Обычно они обсуждали дворцовые новости, дворцовую поэзию и дворцовую музыку – и, иногда, чайные домики, но исключительно приличные. Речь про армию и армейские дела зашла впервые.

– Ну, откуда деньги, понятно. У гвардейских же тройное жалованье.

– Было бы за что столько платить, – Тан поморщился. – Кого и от кого они защищать будут? И как – с таким личным составом?

– О. Я тоже кое-что слышал. Он же в Байдичэне чуть ли бунт не устроил. Вместе со своим взводом.

– А чего вы хотели? Какой из него майор? Его и в офицерскую школу приняли только потому, что тамошний старший наставник был не в ладах с шао-цзяном Чу. И через экзамены его так же протащили. Назло Чу. Срединный мир, глушь. Провинциальные нравы.

– Я не уверен, что он читать умеет.

Тоу поднял глаза от пиалы; увидел три улыбки, одинаково тонких. И одинаково неуместных.

– Не понимаю, как ему вообще гвардию доверили.

– О, не вам одному интересно. Шао-цзян Шикоу даже спрашивал – у да-цзяна Луна.

– И что тот?

– Сказал, что всё равно, какого цвета кот, лишь бы хорошо мышей ловил.

– Нет, я всё понимаю, – Тан оглянулся; понизил голос. – Анжани нужны. После того, что случилось с Сун Дуовэном, с нашей армией… Конечно, Яшмовый дворец обеспокоен. Нас же осталось всего ничего. Но этот! Он же дубина дубиной. Вы слышали, как он говорит?

– Слышал. Половину слов не разобрать.

– Да, ужасный акцент.

– Тише.

Шао-сяо Чжи встал из-за стола, пошёл к выходу. Приветливо кивнул паре каких-то лейтенантов, сидевших у столика в проходе, с непринуждённой беззаботностью бросил подавальщику монету – через ползала. Лян сверкнул серебряной рыбкой, упал прямо в ладонь парнишки. Тот заулыбался. Видно было, что он доволен. Майор наверняка сильно переплатил. Здешние обеды столько не стоили.

Шао-сяо скользнул взглядом по Тоу, по офицерам – совершенно равнодушно, словно смотрел на стену. И вышел из харчевни, не оглянувшись.

– Вульгарный выскочка, ничего больше, – Тан облегчённо вздохнул, потянулся к чайнику. – Си-шэнь Тоу, а вы что думаете?

Айхао отодвинул стул, встал.

– Я думаю, что никто из вас не осмелится сказать ему всё это в лицо. И уж тем более – назвать его анжанем, – он аккуратно положил на стол пол-ляна. – Прошу меня извинить.

Тоу догнал его только перед самым зданием штаба.

– Шао-сяо! Шао-сяо Чжи!

Тот обернулся, с явной неохотой.

– Что?

Он не улыбался, и Тоу невольно заметил, что майор при оружии. И что роста в нём не меньше пяти с лишним чи.

Айхао подошёл ближе, сцепил руки перед собой. Жест наверняка выглядел нервным, но сделать Тоу ничего не мог. Руки у него взмокли.

– Шао-сяо Чжи, я был с вами… невежлив. И прошу за это прощения. Поверьте, это вышло невольно. Я просто не ожидал… Вы, конечно, можете отказаться, но я бы всё-таки хотел помочь. С тем, о чём говорил да-цзян Лун. С подготовкой к экзамену на чин. Если это уместно. Вы…

– «Ты», – перебил его шао-сяо. – «Ты». И без званий.

Тоу замялся. Сбежать бы, с тоской подумал он. Извиниться перед да-цзяном Луном, сказать отцу, что я не справился, – и всё-таки пойти на практику в другое место. Почему, почему я не отказался?..

– Я был лучшим в своём выпуске. И очень неплохо разбираюсь в бинфа, особенно в ранних. Ло хорошо всё сдал. Шестнадцатое место. Если вы… – майор вскинул брови, и Тоу исправился: – Если ты захочешь, то я помогу. С классиками.

– Ладно.

Айхао перевёл дух. Настороженность, любопытство – и ни капли злости. Похоже было, что шао-сяо очень отходчив. А, может, его просто что-то заинтересовало. Или Тоу, или перспектива худо-бедно сдать экзамен.

– Когда бы вы… Когда бы ты хотел начать?

– Сейчас.

– О, – Тоу оторопел. – Но мне нужно подготовить план занятий, списки литературы. И какие-то материалы.

– Сегодня это не понадобится.

– Почему?

– Потому что начнём мы не с классиков. Знаешь какое-нибудь хорошее заведение в городе? С едой и прочим?

– Знаю. Но…

– Блеск. Пошли. А то здешняя харчевня мне уже обрыдла. И здешнее общество тоже. Выпивка с тебя.

* * *

Тоу, конечно же, подготовил и план занятий, и списки литературы, и даже выписки из бинфа для первых трёх занятий. Пронумеровал страницы, уложил бумаги в любимую папку – тонкое дерево, лак, серебро, – чтобы ничего не помялось и не перепуталось. Выписки из бинфа он сделал тушью разного цвета – чёрной, синей, зелёной, – по темам. Чёрный – общая философия, синий – примеры тактических ситуаций, зелёный – описания оружия и техник боя.

Ему нравилось, как всё получилось. Нравилась папка. Но только поначалу.

Он носил эту папку с собой уже целых двадцать семь дней – и Чжи ни разу не согласился туда хотя бы заглянуть.

Майор водил его в харчевни и в чайные домики разной степени убогости; заставлял гулять по городу и рассказывать про каждую улицу; даже уговорил Тоу выбраться на праздник весенней луны в Жэнжу – в Жэнжу!.. – где на Чжи то и дело косились, но никто так и не осмелился сделать ему замечание ни по поводу его манер, ни по поводу выражений, которые он употреблял, глядя на праздничные фейерверки и праздничную толпу.

А ещё были лотки с уличной едой и лавки со сладостями. Шао-сяо поглощал леденцы, шацима и кунжутные шарики в каких-то чудовищных количествах, и Тоу оставалось только удивляться, как и куда всё это помещается.

– Ну, что молчишь? Кофе не нравится?

Айхао вздохнул. Кофе он не любил, сладкое тоже, но Чжи такие мелочи не волновали: он захотел в кондитерскую – и они пошли в кондитерскую, и спорить было бесполезно.

Тоу старался не прикасаться к липкому столику, чтобы не перемазать рукава чжицюя, и думал, что до экзамена, наверное, осталось дней десять, не больше; что он переоценил свои способности к дипломатии и уговорам; и что хорошо было бы пойти домой и упасть в кровать. Спал он в последнее время неважно. Сроки поджимали; Тоу нервничал, уговаривал, упрашивал, улещивал – и был близок к тому, чтобы начать умолять, – а дело с классиками так и стояло на месте.

Чжи подцепил целый брусок ци-ба, щедро политый каким-то тёмным сиропом; отправил этот сладкий ужас в рот. Довольно зажмурился, разом всё проглотил. И погрозил Тоу тонкой двузубой вилкой.

– Прийти в «Фэнми» и ничего не съесть – это преступление. Ну хоть махуа попробуй!

– Благодарю. Я сыт.

– А я нет.

Чжи выразительно глянул в сторону прилавка. Хорошенькая продавщица тут же зарумянилась. Продавец тоже. От взглядов шао-сяо искрило на всю кондитерскую.

Безнадёжно, подумал Тоу. Это безнадёжно, но я всё равно попробую. Ещё раз.

– Может, получится сегодня позаниматься? Хотя бы немного?

– Дался тебе этот экзамен! Ты что, так да-цзяна Луна боишься?

– Дело не в этом.

– А в чём?

– В Первой армии.

– Эти-то мудаки тут с какого бока?..

Тоу поморщился. Ругался Чжи непрерывно, но законник к этому так и не привык. За все двадцать семь дней.

– Они уверены, что ты провалишься. И что экзамены в Байдичэне ты сдал только потому, что директор офицерской школы был не в ладах с генералом Чу.

– Ага. Понятно. И что?

– Их следует поставить на место. То, что они говорят и думают… Это и недобро, и несправедливо.

Чжи сунул в рот последний кусок махуа, задумчиво похрустел; отряхнул пальцы от крошек. Махнул рукой продавщице, указал на кофейник. Когда девушка принесла кофейник со свежим кофе, майор её не обратил на неё никакого внимания. Налил себе полную пиалу, посмотрел сначала на опустевшие блюдца, потом на Тоу.

– Ну, ладно. Давай, показывай, что тут у тебя.

– Вот. Я составил план занятий. Думаю, лучше двигаться хронологически. Сначала первые энциклопедии, потом – бинфа, потом – стратегемы и их интерпретации. Но начнём, с чего захочешь. Это не принципиально.

Чжи пил кофе. Внимательно смотрел в папку, переворачивал страницы; пару раз одобрительно хмыкнул. Когда кофейник опустел, майор закрыл папку, аккуратно застегнул – застёжка в его пальцах казалась крохотной, – пристроил всё сбоку от блюдца из-под махуа. На блюдце золотилась лужица мёда.

– Хороший план, – Чжи кивнул. – Подробный. Мне нравится.

– С чего начнём?

– Ни с чего.

– Почему?!

– Экзамен был позавчера.

Тоу онемел. Чжи, между тем, с сожалением посмотрел на пустые тарелки и блюдца, поднялся на ноги.

– Тему дурацкую дали, конечно. «Качества полководца». Ну, там, Мяо Бинь, «тот, чьё командование ограничено волей государя, будет побеждён», – майор потянулся, хрустнув суставами. – Старьё. Сейчас всё по-другому, особенно в Срединном мире. Пришлось выкручиваться. Сыма Чжанцюй. Баланс тактики и стратегии – залог успеха. Двадцать листов исписал.

– И что? Неужели прошёл?

Чжи одёрнул туйцзин.

– Ага. Третье место.

– Третье?.. – неверяще переспросил Тоу. – Кандидатов же было сорок с лишним!

– Ну… Да, третье. А что такого? Я эту нудь ещё в Байдичэне вызубрил. А то меня шпыняли все, кому не лень. Учёные, вроде тебя. Ну, я и… Но всё равно – спасибо. За помощь.

– «Помощь»?! – Айхао вскочил, грохнул кулаками по столу. Тарелки вздрогнули; папка свалилась на пол. – Zhēn jiànguǐ! Я чуть умом не тронулся! Ночей не спал! А ты?!.. Третье место?! Да ты этих клятых классиков наизусть знаешь! Какого хера?.. Какого хера ты мне голову морочил?!

Чжи улыбнулся; пожал плечами. Поднял папку. Из папки торчал лист с цитатами из Сунь Цзы бинфа, похожий на высунутый язык.

– Да так. Интересно было, знаешь ли ты хоть одно ругательство.

4. Перстень

Скатерть была белой, как цзяосянская бумага, свет – мягким, музыка и голоса – тихими, вино – отменным.

Шэн кивком отпустил распорядителя; откинулся на спинку стула. Хотел выпить гуоцзю одним махом, но удержался: тонкие горные вина целыми пиалами хлестали разве что яогайские торговцы, нажившиеся на контрабанде из Срединного мира. И ещё, по слухам, почтенная Сун Тайжэн. Все считали, что она так и не оправилась после войны. Мнения по поводу причин разнились, но все сходились на том, что гибель старшего сына была наименее важной из них.

Цзинчен пригубил подогретое вино. Вздохнул, очень тихо. Так, чтобы никто не заметил.

Всё пошло наперекосяк ещё с утра.

Сначала Шэн порезался, когда брился, – к счастью, совсем незаметно, под подбородком. От злости он бросил бритву в раковину, и старое лезвие всё-таки не выдержало – лопнуло, словно стеклянное; разлетелось на дюжину осколков.

Где достать новую бритву, Шэн не знал. А доставать было нужно, причём срочно: светлая, с рыжиной щетина выдала бы его с головой.

Он успешно изображал из себя небесного ками – уже семь лет, – чистокровного, чистокровнее некуда. Внешность у него была вполне подходящая, а надменная тяньцзинская манера держаться и столичный выговор дались ему так легко, словно специально для него были придуманы. Цзинчен обзавёлся приятелями и знакомыми из тяньцзинских ками; закончил яшмовую академию; получил чин цзиньши… А теперь всё могло пойти прахом из-за одной-единственной мелочи.

Шэн запаниковал, нелепо и отчаянно.

Бриться ему нужно было редко – раз в десять-двенадцать дней, – но легче от этого не становилось, и он долго смотрел в зеркало, забыв, что надо смыть с лица остатки мыльной пены; перебирал варианты действий. Пройтись по лавкам, торгующих среднемирскими диковинками? Поспрашивать у каких-нибудь людей в предместьях? Срочно ехать в Хайкоу?.. Решить Цзинчен ничего не решил, но немного успокоился.

Потом он добрых полстражи возился с официальным чжицюем: сидел чжицюй хорошо, на Цзинчене всегда всё сидело, но подобрать украшения к новой одежде – и, заодно, к печати цзиньши – оказалось непросто. В конце концов Шэн остановился на перстне с небольшим, причудливо огранённым аметистом, решив, что безделушки в данном случае не обязательны. Для выхода в свет должно было хватить цжицюя – и печати.

Перед самым уходом к нему явился посыльный из архива милостивой Гуаньинь – с поклонами и нарядной денежной шкатулкой. Шэн не стал с ним разговаривать – и шкатулку не взял. Эту тягостную сцену, с небольшими вариациями, они играли каждый месяц – все те годы, пока Цзинчен учился в яшмовой академии. Он надеялся, что после получения чина всё это прекратится, но надежды были напрасными.

В довершение всего, до «Тао-си» пришлось идти пешком. Он предпочёл бы нанять повозку и доехать хотя бы до Синего моста, но денег от последней учебной премии осталось всего ничего, и пришлось делать вид, что он гуляет по набережной и любуется видами. Хотя любоваться было нечем: вишни уже отцвели, пасмурный день клонился к вечеру, и по Хэнь-хэ тащились только баржи, груженные дровами.

Шэн устал, и замёрз, и был взвинчен донельзя, но сейчас… сейчас всё было идеально. «Тао-си», дорогое вино, небесные ками.

Знакомых в зале было не очень много, но за столиком у огромного, от пола до потолка, окна сидел сам бу-чжань Гао с семейством – жена, три сына, две дочери; а недалеко от них – достопочтенный Юань с официальной любовницей.

Шэн изящно подхватил пиалу; снова пригубил вино.

Он знал, что на него смотрят. Незаметно; так, чтобы ни в коем случае не оскорбить его излишним любопытством. Знал – и был уверен, что производит нужное впечатление: блестяще образованный, красивый, успешный, надменный небесный ками, и близко не похожий на полукровку. На нищего стипендиата, да ещё и из Срединного мира.

Цзинчен надеялся, что такое же впечатление сложится и у шоу-си Чун. Начальница следственного управления Гуаньинь должна была принять его через два дня, и Шэн порадовался, что портной всё-таки успел дошить официальный чжицюй. Вряд ли шоу-си Чун примет на службу кого-то, кому заказан вход в приличные тяньцзинские дома. Полномочия следователи наверняка получали не просто так. И жалованье тоже.

Шэн неторопливо пил; украдкой разглядывал посетителей. В разговоры вслушиваться даже не пробовал: ни о чём важном в таких местах не говорили. И, кроме того, все беседы велись чрезвычайно тихо и сдержанно. Повышать голос считалось чрезвычайно дурным тоном – хоть на улице, хоть в дорогой харчевне, хоть за стенами собственного дома.

Рядом кто-то расхохотался.

– …Представляешь? Я думал, она меня с потрохами сожрёт! Но ничего, обошлось. Цянбэй.

Акцент был ужасным, голос – громким и непринуждённым. Шэн осторожно скосил глаза – и не сразу поверил тому, что видит.

По левую руку от него, всего через один столик, сидел яогай-полукровка. Он был одет в парадный майорский туйцзин – серебряные пуговицы, серебряное шитьё, – но это ничего не меняло. Широкое, загорелое, как у портового грузчика, лицо; коротко обрезанные волосы. В лучшем случае – ками на четверть. А то и меньше.

Видно было, что ему не по себе – и что в то же время ему здесь очень нравится. И что сам себе он тоже нравится.

Полукровка был не один – с ним сидел небесный ками, очень сдержанный и грациозный, в безукоризненном синем чаошене, расшитом журавлями. Законник, понял Шэн. С полным патентом. Интересно, как он связался с этим отребьем. И сколько яогай ему платит. И за какие именно услуги.

Шэн не удержался, фыркнул. Майор тут же глянул на него, но Цзинчен и не подумал отворачиваться, демонстративно оглядел его с головы до пряжки ремня.

Шао-сяо выпрямился:

– Что?

Глаза у него были наглые.

– У вас интересное произношение, – вежливо сказал Шэн. – Оригинальное, я бы сказал. Настолько оригинальное, что вам не мешало бы говорить потише. Особенно в приличных местах.

– Не понял.

– Я не удивлён.

Цзинчен отвернулся; смотрел в пространство, ничего и никого не видя. Знал, что это ещё не всё; знал – и ждал следующего действия пьесы. И, конечно же, дождался: майор подошёл к его столику.

– Больно ты умный. А ну, вставай.

– Зачем?

– Затем, что я не бью сидячих.

– Чжи, – голос у законника оказался очень мягким, – не надо.

– Отойдите, шао-сяо, – Шэн поставил пустую пиалу на стол. – Иначе вас отсюда выведут.

– Кто? Уж не ты ли?

– Нет, – Цзинчен махнул рукой распорядителю. – Счёт. И охранников.

Майор прищурился, упёр руки в бока.

– Ссыкло.

Армейский стоял совсем близко, но Шэн знал, что ничем не рискует: никто бы не решился поднять руку на цзиньши. Только не в Тяньцзине. Он встал, положил деньги на маленький поднос, который протянул ему подавальщик. Посмотрел на майора, учтиво улыбнулся.

– Анжань.

– Что-о?!..

– Чжи, – снова подал голос законник, – не связывайся. Пожалуйста.

– Ага.

Майор скрипнул зубами; отвернулся, сунув руки в карманы.

За следующие полторы секунды Шэн успел сложить воедино несколько разрозненных фактов и наблюдений: вульгарный среднемирский акцент; совсем новая форма; еле заметная скованность, словно шао-сяо сомневается, то ли он делает и говорит. Армейский приехал в Небесные земли совсем недавно, из какой-то жуткой провинции, – и потому понятия не имеет, что перед ним цзиньши.

Вывод был верным, но запоздал.

В глазах вспыхнуло; Цзинчен упал, ударился об пол спиной, потом затылком. Всё на мгновение потемнело, а когда он проморгался, главный зал «Тао-си» кружился – огни, огни, лица, огни, крики, снова огни – и не собирался останавливаться. Шэн увидел где-то сбоку, то ли справа, то ли слева, пару высоких ботинок на шнуровке – сияющая кожа, толстая подошва. Казалось, что ботинки ухмыляются.

Он тряхнул головой, сел. Его тут же схватили за отвороты чжицюя – ткань затрещала, – рывком подняли на ноги.

– А ну-ка, повтори. А то я что-то не расслышал.

Майор скалился – кошачья ухмылка, пародия на веселье, – дышал на Шэна табаком и дорогим вином. Горный рис, трёхлетняя выдержка, лёгкий привкус ши-цзы.

Шэн облизнул рассечённую губу, покрепче упёрся ногами в пол – и ударил в ответ. Удар вышел не ахти какой, кулак едва скользнул по скуле, – но майор отшатнулся, отпустил его.

– Анжань, – повторил Шэн.

Он одёрнул разорванный чжицюй; сплюнул кровь на пол. Щека горела, нижняя губа кровила и начала распухать. В лицо лезли волосы – похоже, яшмовой шпильке конец. Ну и чёрт бы с ней.

Майор потрогал ссадину – перстень Шэна разодрал ему скулу, – и ухмыльнулся ещё шире.

– Та-ак, – протянул он. – Тебя, похоже, давно не били.

Шао-сяо с треском пнул стул, чтобы не мешал; оттолкнул подбежавшего охранника – тот мешком рухнул на чей-то стол, свалил посуду. Фазан с лотосами, блюдо крабов, механически отметил Шэн. Двенадцать лянов. Ужасная безвкусица.

– Стражу! – тонко крикнул кто-то. Оставшийся на ногах охранник мгновенно испарился – исчез за дверями.

Всё смешалось. Вокруг голосили, майор шёл на Шэна, расслабленно опустив руки. Цзинчен опрокинул ему под ноги свой столик – полетели осколки, – сгруппировался, развернулся к шао-сяо боком, упёрся ногами в пол. Боли он не чувствовал, только лёгкость во всём теле. В горле и висках билась слепая, звонкая, какая-то чужая злость.

Откуда ударит, думал Шэн. Справа, слева? Скорее слева – короткий бросок, короткий замах. Главное – не подпускать его близко.

Майор обошёл остатки столика, шагнул к Цзинчену, ощерился. Кто-то схватил шао-сяо за плечо; он резко и коротко отмахнулся – удар, вскрик. Шэн воспользовался заминкой; отступил – так, чтобы между ним и майором оказался ещё один стол, – но шао-сяо про него уже забыл.

Законник – тот самый, в дорогом синем чаошене – зажимал ладонями нос. Пальцы и верхняя губа у него были в крови; глаза круглые, как у совы. И совершенно дикие. Вот кого точно давно не били, решил Шэн. Может, вообще никогда. Порода. И деньги. Большие.

– Ō cāo! Голову запрокинь.

Злое, звенящее напряжение исчезло; рассыпалось на привычные звуки и цвета. Публика гомонила, но уже не так взволнованно; подавальщик тащил полотенца и миску со льдом; шао-сяо усаживал приятеля на уцелевший стул. Шэн заметил, что туйцзин у майора лопнул под мышкой – по шву, после первого удара.

– Вот. Держи. Сейчас полегчает.

Законник что-то пробормотал, совсем неразборчиво: ему мешал полотняный кулёк со льдом, прижатый к лицу. Майор набычился.

– А я сто раз говорил: не лезь мне под руку.

– М-м.

– Ты ещё легко отделался.

– Конечно. Ох…

К Шэну подплыл распорядитель. Чёрный чаошен стелился за ним изящным шлейфом, и ками был похож на скворца.

– Достопочтенный цзиньши, – тихо зашелестел он, – я понимаю, что заговаривать о деньгах сейчас несколько неудобно… Но чжэцзянский фарфор… И мебель…

Денег у Шэна не было. Последние девять лянов – стоимость трёх пиал горного рисового гуоцзю, дороже которого в Тяньцзине просто не было, – он уже отдал подавальщику.

На него смотрели все, абсолютно все – бу-чжань Гао, Юань с любовницей, распорядитель, какие-то незнакомые ками – и надо было хоть что-то сказать, но лицо у Шэна словно окаменело, и он не мог даже нахмуриться; только чувствовал, что краснеет – мучительно, до слёз, словно одним махом выпил кувшин байцзю. Будь это какая-нибудь средней руки таверна, где его никто не знает, он бы просто сказал, что у него нет с собой денег – и дал бы хозяину расписку. Ну, или предложил бы в качестве платы перстень. Но здесь…

– Эй, – к ним подошёл майор. – Я заплачу. За всё. Сколько?

– Тридцать лянов.

Шао-сяо присвистнул. Вытащил из-за пояса кошель; выгреб содержимое из всех карманов – сигареты, зажигалка, пакетик дешёвых леденцов, какая-то медная мелочь. Отдал распорядителю и кошель, и медь. Распорядитель кивнул, еле-еле; брезгливо сгрудил всё это на поднос одного из подавальщиков, не потрудившись пересчитать деньги.

Майор ухмыльнулся.

– Сдачи не надо.

Шэн был готов провалиться сквозь землю, и когда в зал с топотом ввалились четверо стражников с давешним охранником, он пошёл прямо к ним – хотел разобраться хотя бы с этим, – но шао-сяо схватил его за рукав.

– Не дёргайся.

– Что?..

Стражников перехватил законник в синем – он был невысоким, и всё ещё держал в руке нелепый, свёрнутый из полотенца кулёк со льдом, и не успел стереть с лица кровь, – но каким-то образом у него получалось смотреть на стражников сверху вниз.

– Пошли отсюда. Тоу разберётся. Язык у него будь здоров подвешен.

– Тоу? Из ками справедливости, что ли?

– Ну.

На улице было холодно и мокро; над каждой лавкой и чайной сияли фонари; небо между домами казалось чёрным провалом.

Шао-сяо встал прямо у огромного окна «Тао-си» – видимо, собирался ждать приятеля, – закурил. Шэн знал, что надо делать: степенно дойти до конца квартала, сделав вид, что ничего не случилось; потом незаметно и быстро свернуть на улицу Бай-е – и добраться до дома тихими, тесными и тёмными переулками, где можно было не опасаться встретить кого-то из знакомых.

Он не двинулся с места.

Майор дымил сигаретой, беззастенчиво разглядывал прохожих. Прохожие на него не смотрели. На Шэна – тоже. Разбитые в кровь лица и порванную одежду замечать не полагалось. Злая, весёлая лёгкость куда-то делась. Разбитая губа болела, как проклятая; левый глаз начал заплывать. Чжицюй был безнадёжно испорчен. Денег на новый не было, и в чём теперь идти на встречу с шоу-си Чун, он не знал.

– Дай и мне тоже.

Шао-сяо покосился на него, полез в карман, достал картонку с сигаретами. И зажигалку. Смотрел, как Шэн пытается закурить. Получалось у Цзинчена плохо: зажигалку он держал в руках второй раз в жизни. Когда сигарета всё-таки начала тлеть, он вдохнул дым; закашлялся. Попробовал ещё раз; не удержался, сплюнул. Во рту саднило.

– Не затягивайся, а то сблюёшь с непривычки.

– Сам разберусь.

Майор пожал плечами; глянул на правый рукав своего кителя. Рукав еле держался.

– Yīqiān gè cāodàn! Отметил присвоение звания, называется. Dìyù!

– Ничего, новый выдадут.

– Ага. Парадная форма – только за свой счёт. Я и за этот-то еле с портным расплатился.

– Вот же суки.

– Кто?

– Да так. В целом.

Сигаретный дым лез в глаза, и Цзинчен поморщился; махнул ладонью перед лицом. Шао-сяо переступил с ноги на ногу; осторожно толкнул Шэна плечом.

– Ты что, правда цзиньши?

– Да.

Майор потрогал ссадину на скуле; улыбнулся.

– Удар правой бы тебе нормально поставить. А так ты ничего. Ну, для небесного ками.

Шэн затянулся; бросил окурок подальше – рыжая искра прочертила светлую дугу, упала под ноги какому-то ками в густо-зелёном судейском чаошене.

– Я анжань.

5. Венок

– Эойн, ну что ты возишься?.. Долго ещё?

Он не обратил на неё внимания – отрезал очередной кусок бечёвки, тщательно перемотал стебли медуницы, – и Риэн вздохнула. Перебросила яблоко из руки в руку, потом подбросила его повыше. Поймала. Яблоко было отличное. Она берегла его всю зиму – и полвесны.

– Не мельтеши, пожалуйста.

Она положила яблоко на стол; подпёрла голову рукой, стараясь, чтобы рукав не попал в пятна травяного сока. Платье было совсем новым. И непривычным. Густо-синий шёлк, мелкий речной жемчуг по вороту, рукавам и подолу. Широкий пояс. Совсем чжунгоуское.

– Ты что, обязательно сегодня этим должен заниматься?

– Травы, собранные в бельтэн, хороши для жизни.

– Бельтэн и сам по себе хорош для жизни, – она помолчала. – Почти все уже собрались. Сяоэр с сёстрами обещали что-нибудь танцевальное изобразить, даже кунхоу принесли. А Дайбо двадцать бутылок байцзю привёз.

– Двадцать?.. Йолль умрёт от счастья.

В мастерской Эойна было тепло, и душно, и пахло всем сразу: травами, свежими и сухими, спиртом, старым деревом, водой, пеплом. И – еле уловимо – эфиром. Эфир эффективнее морфия, вспомнила Риэн, но применять его без магии опасно. Эойну уже полгода не приходилось никого оперировать – с того самого дня, когда до ард Овайн добрались выжившие клинки Иварра. Их едва их не поубивали, прямо у границы холма, но Лиам вовремя заметил, что это не ками.

– Тебе помочь?

– Я почти закончил. Сиди.

– Зачем всё это?

– Через месяц ты мне ещё спасибо скажешь. Пить белое без настойки из медуницы – только зря вино переводить.

– Я его и так не пью.

– Ну, значит, начнёшь.

Тепло и запах трав усыпляли. Риэн подавила зевок; поднялась на ноги. В узкие окна било солнце, и казалось, что сейчас разгар лета. Она наклонилась, подняла с пола пару листков, узких, как наконечники стрел; растёрла их между пальцами. Запах казался сладким и терпким одновременно. Может, и правда будет хорошо с белым вином, подумала она.

Эойн молчал; щелкал ножницами – обрезал жёсткие нижние части стеблей.

Она потянулась, пошла бродить по мастерской. У Эойна всегда находилось что-то новое – то книга, то свиток, то банка с плодами, похожими на глаза. Одно время он много работал с опием, но экспериментировать на Риэн отказывался. Хотя она предлагала. И в шутку, и всерьёз. Опий был куда лучше спиртного.

На этот раз долго искать новое не пришлось.

На столике у шкафа, там, где обычно теснились склянки с настойками и вытяжками, теперь лежал венок из гвиалля – яркие зубчатые листья, тонкие стебли, белые чашечки цветов. Эойн, наверное, сплёл его не меньше месяца назад, когда упорные первоцветы только пробивались сквозь мёртвую листву.

Эойн обернулся, смущенно кашлянул. Риэн улыбнулась. Уна Гвиалль экх Овайн ей нравилась.

– Они же давно отцвели.

– Да. Каждый день приходилось… – лёгкий взмах рукой. – Но вроде бы получилось.

Эойн подобрал со стола последние стебли медуницы; перевязал их бечёвкой. На стол падала яркая, похожая на искры труха – мелкие цветы уже подсохли и начали осыпаться. Он повесил худосочный пучок рядом с остальными. И так и стоял – спиной к ней, – кажется, смотрел куда-то вниз.

– Риэн.

– М?

– А что, если она скажет «нет»? Что мне потом делать? С венком? И с собой?

Она протянула руку к венку; осторожно дотронулась до листьев, до одного из цветков. Белые, невесомые лепестки; жёлтая сердцевина. На пальце осталась пыльца, золотистая и нежная, как шёлк. Тонкая магия живого; самая сложная, какая только может быть. Риэн её не ощущала – не могла ощутить, – но она была прямо перед её глазами. Из всех экх Эдайр так умел только Эойн. И ещё Идвалл. Когда-то.

– Не бойся. Не скажет.

– Ты как-то уверенно говоришь. Слишком уверенно.

– Я же видела, как она на тебя смотрит.

Снаружи послышался какой-то шум – кажется, кто-то что-то тащил, то ли стол, то ли скамьи. Костры вокруг площади сложили ещё вчера, несколько куч дров – тоже. Интересно, сколько вина осталось, мимоходом задумалась она. Къорраан говорил, должно хватить с лихвой. Но кто его знает.

Эойн, кажется, успокоился; отошёл от стойки и теперь споласкивал руки в тазе с водой – оттирал с пальцев травяную зелень. Она подала ему кусок тряпки, сходивший за полотенце – и испещрённый разноцветными пятнами. Дистилляты, эликсиры и вытяжки порой бывали самых неожиданных цветов.

– Красивое платье.

– Цинфэн привезла, ещё в прошлом году, – Риэн подхватила яблоко; сжала его в ладони. – Зачем-то.

– Тебе идёт.

– Не смейся надо мной.

Эойн удивлённо вскинул брови; бросил тряпку в угол, не глядя.

– Почему? Тебе и правда очень идёт такой оттенок синего. Глаза становятся совсем… Невероятными. Словно море.

Она улыбнулась.

– У тебя точно такие же. Хочешь, одолжу платье?

– И кто над кем смеётся?.. – Эойн заулыбался в ответ; снял с рукава пару присохших лепестков. – Но платье красивое. Правда. Почему ты его не носишь?

– А зачем?

– Не знаю. А яблоко это тебе зачем?

– Для радости.

– Ну, вот, ты сама и ответила.

* * *

В хранилище стоял лёгкий сумрак: все окна выходили в тесный внутренний дворик, и солнце заглядывало сюда только по утрам. Было очень тихо, и Риэн казалось, что ни в этом зале, ни во всём арде нет ни души.

Но Айлмар, конечно же, был где-то здесь. Всё то время, которое оставалось у него после совещаний, обсуждений, разбирательств с чистыми, разъездов и сна, он проводил в архиве ард Овайн. Искал старые планы укреплений, записи разведки, счета и чертежи – всё, что могло бы им пригодиться. Хотя бы теоретически.

Иногда ему помогали Йолль, Къорраан и Уна, но с прохладцей. Къорраан предпочитал придумывать новое, а Йолль и Уна считали, что в изменившемся мире пользы от всего этого не будет. Считали – и регулярно высказывались на эту тему. Сама Риэн ничего не говорила. И, когда могла, рылась в старых пергаментах, свитках и книгах. Чаще всего ночью. Днём хватало других дел.

Альвиэ перекинула яблоко из руки в руку. Кожура была тугой и крепкой, и оно звонко ударилось о ладонь.

– Айлмар?

– Я здесь.

Она прошла мимо нескольких рядов стеллажей, у шкафа с чертежами свернула направо. Айлмар сидел за одним из столов, у узкого окна, и его почти не было видно из-за стопок пергаментов и плотно сшитых тетрадей, в каких механики и числовики обычно делали свои расчёты. У Йолля таких была целая гора. Правда, всё же поменьше этой.

– Нашёл что-нибудь?

– Нет, – он дёрнул головой, отбросил со лба прядь волос. – Есть несколько интересных вариантов компоновки револьверной рамы, но кроме этого…

– Понятно. Может, закончишь на сегодня?

– А что такое?

– Бельтэн же. Уже костры зажгли.

Айлмар опустил взгляд, переложил с места на место бумаги. И показался ей страшно уставшим, почти затравленным.

– В чём дело?

Он посмотрел на неё. Смотрел долго, с каким-то странным выражением лица, которого она не знала, – не усталость, и не веселье, и не досада, и даже не безразличие. Словно ждал, что она что-то скажет – или что-то услышит в сумрачном молчании. Сердце забилось, быстро и беспорядочно, словно птица.

– Что? Что не так?

– Я проверил порох.

Птица замерла, потом упала наземь бессмысленным комком перьев.

– Понятно.

– Хватит на пять сотен патронов. Может, на шесть, если Къорраан сможет сделать какие-то облегчённые версии.

Риэн осторожно положила яблоко на край стола. Сцепила руки перед собой.

– Айлмар, мы же всё спланировали. Если где-то в Срединном мире есть нужная технология, то мы её найдём. Йолль с Лиамом поедут в Шэньду, я возьму на себя Хайкоу. Всё получится.

Он чуть нахмурился.

– Я мог бы поехать с тобой.

– Я справлюсь, – она ответила резче, чем собиралась. В горле пересохло. – Сама. Ты не знаешь ни одного яогайского диалекта. А договариваться придётся именно с ними. С гильдиями. Ты что, думаешь, они не станут иметь со мной дело?

Он отвёл взгляд; ничего не ответил. Веки у него покраснели от пыли. И от усталости.

– Айлмар, хватит. Брось свои бумаги, иди на площадь. Сегодня бельтэн.

– Это не бельтэн, – он скривился. – Лисы и яогаи? Чистые? На бельтэне, в арде клинков?

– Ну и что? Или надо выставить всех вон? Чтобы можно было сделать вид, что мы всё ещё в ард Эдайр?

– Нет, – сказал Айлмар. – Нет, конечно. Просто всё изменилось. И мне… тяжело. Тебе, наверное, тоже.

Ей было невыносимо смотреть на него – вот так, в лёгких сумерках, среди обманчивой весенней тишины; один на один. Но отвести взгляд Риэн не могла.

– Нет, – она покачала головой. – Изменилось не всё. Кто-то ведь плетёт венки. Для кого-то. Несмотря ни на что. Ясень…

– Что?

Айлмар вскинул на неё глаза – внимательный, настороженный, – и она пожалела, что назвала его именем сути. Это было лишним. И неуместным.

Боится, что я что-нибудь у него попрошу, устало подумала Риэн. Конечно. Чего ещё от меня ждать.

– Делай, как знаешь. Но если ты не придёшь к кострам, это заметят. Всё-таки… всё-таки это бельтэн. Когда ещё мы соберёмся – так, чтобы все вместе?

– Ладно. Может, позже.

– Позже. Само собой.

Риэн вышла из хранилища; закрыла за собой дверь, очень тихо. В длинном, гулком коридоре было пусто и светло. Она подошла к окну.

Откуда-то донёсся смех, потом хлопок и шипение – кто-то зажёг фейерверк. Все, конечно, были уже на площади: сидеть под крышей в бельтэн никто бы не стал. Даже если бы случилась драконья гроза – с ураганом, ливнем, градом и молниями во всё небо. Впрочем, драконьих гроз можно было уже не бояться.

За пыльными квадратами стекла догорал золотой день: над деревьями висела дымка, высвеченная клонящимся к закату солнцем; молодые листья сияли, словно лакированные, и её отражение – бледное лицо, тёмный блик шёлка – казалось призрачным. Ненастоящим.

Риэн прикрыла глаза; глубоко, прерывисто вздохнула. Снова посмотрела на весенний свет; на себя саму.

Ничего не изменилось.

* * *

Айлмар дотянулся до яблока. Оно было зелёным, крупным, крепким – и всё ещё тёплым. Есть яблоко он не стал – прижал к щеке. Смотрел в окно, на густеющие тени.

Откуда только она его достала, думал он. Последние же ещё в конце зимы доели. Сморщенные, мелкие и кислые. Может, привезла из какого-то арда. Или с юга. Она всё время где-то пропадает. Всё время где-то не здесь. И всё время одна. Ни разу не согласилась, чтобы… Saith uffern! Проклятый порох!.. Ей так хорошо в синем.

Когда стемнело, он не стал зажигать лампу. Чертежи и старые записи его уже не интересовали.

Костры горели на главной площади – четыре, по одному в каждом углу. В центре, между ними, стояли столы, скамьи – и ящики для тех, кому скамей не хватило. Под дубом у дома Овайна устроились лисы – Сяо-эр и три его сестры, – наигрывали что-то весёлое и лёгкое. Музыка была похожа на молодое вино. То тут, то там слышались гортанные голоса яогаев. Тянуло дымом, аиром, радостью и запахом свежего хлеба. Ни дичи, ни рыбы, конечно же, не готовили: этот бельтэн был для всех. Для чистых альвов – тоже.

Айлмар ходил между кострами, улыбался; отвечал на кивки и приветствия. Знал он не всех: в ард Овайн то и дело приезжали выжившие клинки из других кланов. А ещё чистые альвы, которых бросили подыхать в Срединном мире, как и клинков. Дальние поселения; бедные, ничего не значащие семьи.

Если так и дальше пойдёт, придётся расширять ард, думал он. И не известно ещё, получится ли. Хотя должно получиться. Это не порох. Йолль всё рассчитает; Къорраан и Нэрис подвинут границы.

Кто-то сунул ему в руку кружку с элем – он не успел заметить, кто.

Раздался смех, громкие весёлые голоса. У дуба сдвигали в сторону столы – освобождали место для танцев.

Он улыбнулся – себе, тёплому вечеру, смутной радости. Огляделся – поверх голов.

Уна тащила Эойна за руку – танцевать, конечно же. Венок из белых цветов то и дело сползал ей на глаза, но снимать его она явно не собиралась. Лиам стоял в сторонке – с его ладони вспархивали разноцветные огненные мотыльки, разлетались над площадью. Къорраан тащил откуда-то очередной бочонок. Нэрис хохотала – ей что-то рассказывала незнакомая альвиэ, судя по светлым волосам – откуда-то с западных островов. Йолль пытался вытащить пробку из бутылки, причём отнюдь не с вином. Вина он не признавал.

Айлмар ещё раз обошёл всю площадь; постоял у каждого костра – совсем недолго, только для того, чтобы как следует разглядеть всех, кто там был. И понять, кто ушёл. Кто – и с кем.

Ему по-прежнему улыбались; кое-кто – вполне недвусмысленно. Он не улыбался в ответ.

А почему бы, собственно, и нет, зло думал он. Сегодня бельтэн. Какого чёрта.

Под дубом вспыхнула разноголосица струн, и Айлмар посмотрел в ту сторону. Две лисы заново настраивали гуцини, третья пробовала флейту. Арфа Сяоэра стояла без хозяина; сам лис в чжицюе, ярком, как пламя, бродил между столами; крутил головой. Заметил за одним из столов какого-то яогая – судя по татуировкам, из горного клана.

– Эй! – Сяоэр свистнул. – Эй, Дайбо! Риэн не видел?

– Видел. Она уехала.

Лицо лиса вытянулось.

– Как – уехала?

– Обыкновенно, – яогай пожал плечами. – Конь, седло, сумка дорожная.

– Она же только через пару дней собиралась.

– Не знаю. Какие-то дела у них там с Йоллем.

– Йолль-то здесь. Вон, байцзю хлещет. А я с ней потанцевать хотел.

Яогай ухмыльнулся.

– Со мной потанцуй.

– Мечтай больше!

Сяоэр смешливо сморщил нос, отвернулся.

Над площадью всё так же летели мерцающие мотыльки; поднимались выше домов, выше деревьев – и умирали в темноте.

* * *

Риэн вернулась в ард Овайн позже, чем рассчитывала, – через два месяца, – но никто ничего ей не сказал.

Айлмар, кажется, остался доволен: с порохом всё получилось на редкость хорошо. Она выкупила у гильдий две селитряных шахты; Йолль подобрал подходящий по фактуре хлопок – короткий плотный пух, которым можно было заменить древесину. Пару раз у них бывали неудачи, но, спасибо Къорраану, все отделались лёгкими ожогами. Лиам смеялся и говорил, что огневиков бы из них не вышло.

Эойн напрочь забыл и про медуницу, и про белое вино: ему было не до того. Уне тоже.

Сяоэр долго и со вкусом на неё дулся, но Риэн подарила ему резную подвеску-лису – из белого хотанского нефрита – и была прощена.

Венок из листьев ясеня, который лежал в её комнатах с бельтэна, к тому времени совсем засох. Риэн, как всегда, сожгла его в очаге – и на этот раз даже не плакала.

Мини-глоссарий

Бельтэн – бельтайн; я понимаю, что все умные и в курсе, но мало ли, кто-то не опознал.

Бу-чжань (部长) – министр, глава департамента и пр. (кто-то высокопоставленный, короче).

Гвиалль (валл. gwiall) – ветреничка лесная; вид весенних анемонов («имя сути» у Уны, одной из экх Овайн).

Кунхоу (箜篌) – китайская арфа (сейчас мало отличается от концертной европейской).

Си-шэнь (習生) – стажёр (должность Тоу при штабе свежесозданной Второй армии).

Тао-си (桃溪) – персиковый источник (название пафосного ресторана, который облюбовал Шэн).

Фэнми (蜂蜜) – мёд (название одной из любимых кондитерских Чжи).

Ци-ба (糍粑) – китайская сладость; небольшие сладкие лепёшки или брусочки из очень мягкого & клейкого рисового теста, сильно напоминающие японские ширатама данго; обычно подаются с каким-нибудь сиропом и посыпкой из соевой муки.

Шао-сяо (少校) – майор.

Шао-цзян (少将) – генерал (в тексте; но это уже все выучили, хех); а так-то генерал-майор / младший генерал.

Шацима (沙琪瑪) – манчжурская сладость, больше всего похожая на нашенский чак-чак.

Ши-цзы (柿子) – хурма.

Шоу-си (首席) – директор, шеф (должность Чун Лянь).

Юаньшуай (元帥) – главнокомандующий в танском Китае; полное название – тянься бинма юаньшуай (天下兵馬元帥), но для рассказа это как-то ту мач.