Великодушие

Глава 1

Все праздники великого Колеса года связаны с огнем. Только осенью и зимой огонь посвящен мертвым, а весной и летом – живым. Так верят люди. А во что верят фейри – какая разница? Главное, чтобы костры в мире людей горели и звали к себе, как сегодняшней ночью.

Королева Лета по прозвищу Одуванчик смотрела из окна, как во дворе под присмотром множества нянек людского рода играют её дети с отцом, фейри по прозвищу Бархат. А в её жилах уже пел огонь Бельтейна.

Она вздохнула – её избранник, принц-консорт Бархат был красив, учтив, безумно влюблен в неё и податлив, как глина. В её руках он был тем, что хотела она, и их жизнь была похожа на вечный праздник. Но иногда приходит понимание, что то, что хочешь ты, совсем не совпадает с тем, что нужно миру. Принц был податливой глиной и не нашлось огня, чтобы придать ему форму. Дети, рожденные от него, были всего лишь глиной, когда королеве Лета нужен был неуступчивый камень или острое, причиняющее боль железо – железо никто не попытается сломать или подчинить себе. Кроме людей, конечно. Эти умели многое.

Хорошо, что наступает Бельтейн. Огонь будущих костров уже кипел в крови королевы. Уже звал за собой, обещая жар любви, только отдайся на волю весенних жарких костров.

И королева отдалась – она сняла корону из одуванчиков, загадывая желание и сдувая рассыпавшиеся лепестки короны с рук, чтобы они летели по ветру, ища того, кто способен воплотить её желание.

Ночь в мире людей – это всего лишь ночь в мире людей. Тьма, свет костров и людские ароматы. Чудесной ночь делает присутствие фейри – как мелких фей, так и высших динни ши или небесных танцоров, щедро делящихся своей магией с миром людей. Этот Бельтейн не был исключением – множество фейри пришло веселиться в мир людей – встречать нелепого ряженого, одетого в костюм Рогатого бога, и такую же Триединую богиню.

Хорошо, что Бельтейн – это не нелепые верования людей. Главное в Бельтейне – это зов огня, это жар, разгорающийся в крови, это безудержная песнь любви и красоте.

Королева, одетая в простые одежды из лунного льна, бродила среди людей и фейри, не узнаваемая никем – без короны она была одной из многих.

Она бродила, а жар в крови нарастал с боем барабанов, с игрой веселой скрипки, с бесконечной пляской людей. Кровь вскипала и просила любви. Огонь, рвущийся в небеса, пел песню страсти, обещая щедрый подарок, если она доверится. А королева ждала – её не устаивал ни небесный танцор, склонившийся перед ней в поклоне, ни синекожий изящный человек Минча, подаривший ей жемчужину с морского дна, ни игривый сильф, ни потерявший голову от песни огня ганконер или непонятно как забредший сюда дуллахан. Ей нужен был тот, кто подарит ей дитя крепче камня, дитя острее холодного железа, дитя сильнее самых дикий ветров.

И он пришел. Из туманов, куда боятся заглядывать даже самые бесстрашные динни ши. Из холодных ветров. Из осенних первых заморозков, сковывающих ничуть ни слабее зимних морозов. Одинокий путник ночью даже не подозревает, что его может убить легкий свежий осенний ветерок.

Он пришел в плаще из листьев. В короне из инея, покрывавшего и его длинные, спадавшие ниже плеч волосы цвета крыла ворона. Он пришел в одеждах из тонкого лунного шелка, но этот шелк не разрубить даже самым острым клинком, выкованным в кузнице Гоибниу.

Он пришел и поклонился королеве, как равной:

– Не меня ли звала, о прекрасная дева?

Он протянул ей руку в приглашении, и из его сильных пальцев полетели прочь лепестки из её короны.

Она прищурила глаза, рассматривая его – лицо его было скрыто за полумаской в виде клюва ворона.

– Кто ты?

– Тот, кого ты звала, – сказал он, и голос его был подобен позднему осеннему грому. Не больше, но и не меньше.

– Как зовут тебя? – допытывалась она – королева обязана знать, кто будет отцом её будущего ребенка.

– Назови как хочешь – можешь Осенью, можешь Шальным ветром, можешь Удалью, можешь Рыцарем...

Она сухо сказала:

– То есть имени у тебя нет.

Это её не устраивало.

Он рассмеялся, и его смех разлетался во все стороны искрами, из которых рождалось пламя в сердцах людей. Только что несло то пламя, Одуванчик не поняла. Что поселилось в сердцах людей той весенней ночью, она хотела бы знать, но не в её силах это было. Это было что-то непонятное, что-то не свойственное фейри, в их языке не было такого слова. Но это совершенно точно было что-то исключительно сильное — уж это понять королева Лета могла.

Она уже не ждала ответа на свой вопрос, но незнакомец все же сказал:

– Да, моя госпожа. Имя мне не дали – тогда еще не умели говорить, к моему сожалению. Или не понимали, кто я. Это тоже верно.

Она нахмурилась:

– Ты... Изначальный?

Именно у них не было имен, им их придумали позднее.

– Не думаю, моя госпожа. – Его рука все так и был протянута к ней. – Ты звала – я пришел. Так ты доверишься мне?

Она вложили свои чуть дрожащие пальцы в его ладонь – она не понимала его и боялась. А это значит, что от того, кого боишься, совершенно точно родится дитя острее железа, тверже камня и сильнее ветра. Он склонился в поклоне, чуть дуя на её пальчики и согревая своим теплом.

– Кажется, ты не знаешь, для чего нужен Бельтейн? – улыбнулась королева.

– Кажется, – с усмешкой сказал незнакомец в маске выпрямляясь, – кто-то сильно спешит.

Он взмахнул полой своего плаща, и тот рассыпался осенними листьями, окружая их с королевой золотым ураганом. Из него вышли не создание Туманов и не королева Лета. Из него вышли в простых льняных одеждах человеческий парень и дева ему под стать.

Они веселились всю ночь: танцуя, несясь в диком вечном хороводе, выпивая до дна чаши полные верескового меда, целуясь и распевая песни, прыгая через костер и просто смеясь – в темные, расшитые звездными узорами небеса. Наслаждаясь каждой минутой жизни – человеческая жизнь коротка и непредсказуема, и королева Лета отдавала себе отчет – она может умереть в любой миг, каждый удар её сейчас человеческого сердца может оказаться последним. И от этого каждое прикосновение было желаннее и острее.

Только с первыми лучами солнца, когда ни она, ни он не чувствовали под собой ног, они уединились вдвоем далеко от еще веселящейся толпы, в диких лугах, где цветет вереск. Ему было не время цвести, но когда хочет королева Лета, вереск подчиняется и цветет. Потом сюда, на этот холм, будут приходить женщины и молить о долгожданном дитя. И иногда им не будет отказано – в память о зачатом в Бельтейн королевском принце тверже камня, вольнее ветра.

...И с таким же ветром в голове – иногда, глядя на проделки сына, вздыхала королева Лета.

Бельтейн стих со своими кострами и безудержным весельем, с жаром в крови и желанием любви.

Он ушел обратно в Туман, так и не показав своего истинного лица. Так и не сказав своего настоящего имени. Так и остался в памяти Осенью, Ветром, Инеем, Удалью, Рыцарем, жаркими нескромными поцелуями и неожиданно нежными, знавшими все об искусстве любви руками.

Пришло лето – жаркое, урожайное, подарившее богатый Ламмас. Королева Лета в этот праздник опять тайно ушла в мир людей. Надеясь на встречу. Но он не пришел.Видимо, эта встреча в Бельтейн была из тех, что бывают раз в жизни.

Дитя под сердцем Одуванчика росло быстро и уверенно, к осени уже во всю пиная под ребра – родиться должен был богатырь, не иначе. Принц-консорт только умилялся новому будущему принцу, рассказывая тому на ночь истории о путешествиях и приключениях. Он и знать не знал, что дитя не его. Королева Лета решила, что это не обязательно.

Пришла осень с золотыми листьями и прозрачными небесами, с песнями улетающих птиц и тоской в сердце. Пришло его время. А он опять не пришел.

Надвигался Самайн – его он не мог пропустить. Наверное.

Только перед Тейндом, пришедшемся на этот Самайн, на ладони королевы Осени расплылась болью печать Подати. И Одуванчик, и принц-консорт, и весь Благой двор застыли от боли и не знали, что делать.

Все знали – Тейнд беспощаден. Его нельзя умилостивить или отговорить. Его можно обмануть, даруя вместо выбранной подати другое существо, чаще всего человека. Но в этот Тейнд не нашлось желающих умереть за королеву и будущее дитя.

Это Тейнд – говорили они, когда она шла на место своей гибели – в центр круга из костров.

Это справедливость – говорили они, когда она прощалась взглядом с тем, что ей было дорого.

Тейнд знает, чей путь пришел к концу – утешали они себя, чтобы жить было проще. Человеческого понятия совести у них не было, так что верили они в свои слова совершенно искренне.

Ему виднее – говорили они, даже когда её рука старательно закрывала свой живот в попытке защитить неродившееся дитя.

Она не хотела умирать в этот Самайн. Она хотела увидеть свое будущее дитя. Она хотела узнать, кто рождается у изначальных.

Вот тогда пришел он – туманом, ветром, холодным инеем и безжалостным презрением к тем, кто позволил будущей матери взойти на эшафот Тейнда.

Он пришел, чтобы заменить её, отдать свою жизнь – жизнь бессмертного и изначального за неё и свое дитя.

Первыми не выдержали огня Тейнда одежды и его маска в виде клюва Ворона. Тогда королева Лета первый раз увидела его лицо: теплые карие глаза, твердые черты, бесшабашная улыбка, даже у умирающего. Все это потом она видела не раз, у своего сына, родившегося в Имболк.

А потом он и сам, вслед за маской и одеждой из золотых листьев, сгорел в огне Тейнда, и никто не знал, возрождается ли дар изначального в новых фейри?

Так погибла осень.

Так пропало из нашего мира и мира фейри что-то важное, что рождается только осенью – спокойствие и мудрость, всепрощение и желание стоять до конца.

Его звали Великодушие – то, что непонятно фейри. То, что в тот Бельтейн зародилось в душах и сердцах людей. То, что на годы пропало из мира. Тогда казалось, что навсегда.

А в Имболк, когда в мире людей еще завывали метели, у королевы Лета родился малыш – дитя Бельтейна, Самайна и Имболка. Тот, кто однажды возродит двор Осени, возвращая в мир надежду и спокойствие, великодушие и всепрощение – то, чем был его отец.

Ветер в голове и жажда приключений – это все же от матери достались Тенедару. От Одуванчика, склонной к безумным эскападам, как, например, отдать ветру свои чаяния в надежде, что они окажутся в нужных руках.

Склоняясь над колыбелькой, где спал малыш острее железа, крепче камня и сильнее ветра (или сам как ветер, тревожно летящий над миром?), она иногда плакала. Иногда она хотела надеяться, что его отец однажды откроет дверь детской со словами:

– Что-то я задержался в пути...