Великий план

Глава 1. Плен

Камни здесь давно перестали быть камнями в привычном смысле — копоть въелась так глубоко, что стены будто состояли из одной сплошной тьмы, спрессованной веками. Забавно: сегодня вместо привычных факелов в держателях торчали кристаллы, безжизненно-холодные, без единой струйки дыма. То ли кто-то из магов не выносил гарь, то ли свет должен был оставаться «чистым» — ради ритуала, а не удобства.

Шестеро стояли по периметру фигуры, вычерченной на полу с той аккуратностью, за которой всегда прячется одержимость. Балахоны скрывали почти всё, кроме лиц — а лица были такими, что подсчёт лет казался бессмысленным занятием. Семьдесят, восемьдесят — какая разница, если морщины на этих лицах выглядели старше самих магов.

В центре, на постаменте, лежала сфера. Не безделушка, не украшение — тяжёлая, мутная, размером с приличную человеческую голову. Внутри неё что-то двигалось. Медленно, размеренно, с тем ленивым спокойствием, с каким бьётся сердце, ещё не осознавшее, что его вырвали из груди.

Пятеро магов держали барьер — тот выдавал себя лёгким дрожанием воздуха и характерным электрическим запахом, будто перед грозой кто-то разлил озон по всему помещению. Шестой стоял чуть впереди остальных. Слишком спокойный для человека, который явно знал, что сейчас произойдёт.

Барьер мигнул. Раз. Второй. А потом пространство внутри него просто… свернулось. Сложилось само в себя, как лист бумаги под невидимой рукой — и оттуда шагнул он.

Каэрзикс не любил эффектных появлений. Ни грохота, ни вспышек — просто мгновение назад там было пусто, а теперь стоял он. Рога, хвост с острым наконечником, крылья, сложенные за спиной с ленивой небрежностью, узоры на коже, пульсирующие в собственном, чужом для этого мира ритме. Янтарные глаза скользнули по залу с тем выражением, какое бывает у существа, оторванного от чего-то куда более занимательного.

Взгляд — на сферу. На магов. Снова на сферу.

Потом он облокотился на неё — непринуждённо, будто это была колонна в его личном дворце, а не артефакт, ради которого шестеро стариков угробили половину жизни. Скрестил руки. Уставился на магов с тем выражением, которое у смертных принято переводить как «я вас слушаю, и это уже одолжение с моей стороны».

Главный маг открыл рот.

— Ты должен…

— Шо?! — Каэрзикс распрямился так резко, что хвост хлестнул по камню, оставив на нём царапину. — Опять?!

Он молчал несколько секунд, и с каждым вдохом красные узоры на коже разгорались чуть ярче — будто раздражение имело физическое выражение и не собиралось это скрывать. Когтистая рука поднялась к основанию левого рога и потёрла его — медленно, с нажимом, точь-в-точь как человек трёт виски перед надвигающейся мигренью.

Пятеро магов держали барьер молча. Шестой ждал — с тем же ровным, ничего не выражающим лицом.

— Почему? — спросил демон, и в голосе что-то дрогнуло. Не угроза. Что-то более человеческое — усталое, неожиданное для него самого любопытство. — Почему именно меня, жалкие смертные? Почему всегда меня? Из всей бездны — конкретно меня?

— Потому что нам нужны твои знания, — ответил главный маг, — и твоя энергия.

Каэрзикс замер.

Ответ был мгновенным, чётким, без малейшей заминки — и при этом не имел ничего общего с тем, о чём демон спрашивал. Почему он? Почему снова? Почему из всей бездны выбрали именно его? На эти вопросы ответа не было — только констатация факта, будто разговор с самого начала шёл о другом.

Хвост замер в воздухе, изогнувшись, как вопросительный знак.

— Говори, — произнёс Каэрзикс после паузы. — Старик.

Главный маг шагнул чуть ближе к краю барьера — не вплотную, но так, чтобы смотреть демону в глаза без необходимости задирать голову.

— Мы создаём ловушку. Для очень сильного существа. Обычными методами нужную энергию не получить.

Демон слушал, сузив янтарные глаза. Это было непривычно. Совсем не то, к чему он привык за… сколько уже? Он и сам сбился со счёта.

— И всё? — произнёс он с тщательно отмеренным безразличием. — Просто ловушка? А как же, — он выпрямился, и голос вдруг приобрёл другие, тягучие, откровенно пародийные интонации, — «уничтожь моего врага», «сотри с лица земли эту страну», «дай мне власть над всем королевством»?

Никто не улыбнулся. Ни один мускул ни на одном лице не дрогнул.

— Ты будешь сотрудничать? — спросил главный маг. — Или нам просто отправить тебя обратно?

Пауза вышла короткой, но тяжёлой. Что-то здесь было не так — не в смысле опасности, а в смысле нелогичности происходящего. Беглый взгляд на барьер подтвердил: эти шестеро готовились долго и тщательно, и на импровизацию их поведение не походило совершенно.

— Допустим, — сказал Каэрзикс, растягивая слово, будто пробуя его на вкус. — Что я получу взамен?

— Свободу.

Слово упало в тишину подземелья и осталось там лежать, никем не поднятое. Маг не спешил ничего добавлять. Остальные пятеро стояли неподвижно, будто выточенные из того же камня, что и стены. Барьер едва заметно мерцал, как воздух над раскалённым песком.

— Когда закончишь, — продолжил главный, — барьер падёт. Ты будешь свободен в этом мире. Делай что заблагорассудится. Хочешь — сровняй город с землёй, хочешь — сей хаос, забирай души. Нам всё равно.

Каэрзикс молчал.

Он смотрел на мага — долго, изучающе. Потом на сферу. Потом снова на мага, будто пытался найти на его лице хоть тень подвоха и никак не находил.

— Если это обман, — начал он медленно, и улыбка, появившаяся на его лице, была из тех, что не сулят ничего хорошего собеседнику, клыки в этой улыбке поблёскивали, — если это ловушка, если ты, жалкий…

Договорить ему не дали.

Все шестеро одновременно развернулись и направились к выходу — неспешно, буднично, как рабочие, закрывающие смену после исполненного, но не бог весть какого важного долга.

— И поторопись, — бросил главный через плечо, уже у первой ступени. — Предложение действует не вечно.

Шаги стихли где-то в темноте коридора. Затем — тишина, плотная и полная.

Каэрзикс остался один.

Хвост опустился на пол медленно, будто у него внезапно кончились силы держать его на весу. Красные узоры пульсировали ровно, почти лениво. Демон смотрел на сферу — та отвечала тем же взглядом, если можно было назвать взглядом мутное, неровно бьющееся нечто в её глубине.

Понял он на удивление быстро.

Не потому что ему объяснили — объяснили как раз скудно, обрывками. Но он чувствовал структуру заклинания так, как музыкант чувствует фальшивую ноту в знакомой мелодии — сразу, безошибочно, не разбирая партитуру. Незавершённые контуры расходились от сферы во все стороны и обрывались в одной точке. Там, где не хватало его. Не абы какой энергии. Именно его.

Почему именно его — он так и не понял. И, кажется, это было последнее, о чём он успел подумать связно.

Раздражение занимало его ровно до того момента, пока не начал работать.

Когда последний контур замкнулся, стало ясно: не хватает энергии. Его собственной. Он знал, что не должен этого делать. Знал — и всё равно не мог остановиться, как не может остановиться человек, слишком близко подошедший к обрыву ради вида. Энергия хлынула в структуру сама, будто искала выход всю жизнь. Сфера потемнела. Задрожала. Медленно поднялась над постаментом — а потом рванула вверх с такой скоростью, что демон успел лишь моргнуть. В потолке зияла дыра. Сверху посыпался камень — подземелье, в конце концов, оставалось подземельем. Барьер погас без вспышки, без звука. Просто исчез, как будто его никогда не было.

Тишина изменилась. Стала другой — пустой, ждущей.

Каэрзикс стоял неподвижно. Мелькнула мысль — стоило бы понять, что он вообще только что сделал. Мысль была разумной.

Мысль ушла так же быстро, как пришла.

Он был свободен. Он стоял в материальном мире, и где-то наверху, за метрами камня и земли, бурлила жизнь — он ощущал её, как ощущают тепло сквозь закрытые веки.

Что-то внутри сдвинулось с места.

Тело начало меняться — сперва медленно, будто нехотя, потом быстрее, словно долго сдерживаемая пружина наконец распрямилась. Силуэт разрастался. Рога вытянулись. Перепончатые крылья расправились рывком, и стены подземелья ответили сетью трещин. Кожа потемнела до пепельно-чёрного, а по ней побежали живые алые полосы — точно трещины в остывающей лаве, которая передумала остывать. Там, где раньше были руки, теперь хлестали воздух гибкие плети, и потолок подземелья перестал существовать под их ударами.

Следом не устояло то, что было выше.

Потом — земля.

Он вышел на поверхность в облаке пыли и грохоте оседающего камня: огромный, тёмный, горящий изнутри собственным огнём. Горизонт был рядом. Город — ещё ближе.

Разум ушёл — туда же, куда уходил всегда в подобные мгновения. Куда-то в сторону, переждать.

Остались только скорость, пламя между клыками и горящие руины там, где секунду назад стоял город.

Это и была его истинная суть.

И суть эта чувствовала себя превосходно.

Он двигался от окраины к центру — не потому что решил так, мыслить связно в этом состоянии почти не получалось. Просто центр был там, где сопротивлялись сильнее, кричали громче, где хоть что-то ещё стояло, вместо того чтобы падать сразу. Этого было довольно, чтобы выбрать направление.

Первыми пали склады у южных ворот. За ними — сами ворота. Дальше — жилые кварталы, тесные, деревянные, с узкими улочками, которые вспыхивали так охотно, будто всю жизнь мечтали именно об этом. Пламя вырывалось не при каждом шаге — иногда хватало самого шага. Мостовая рассыпалась под тяжестью, стены складывались сами собой, колодцы уходили под землю вместе с окружающей их почвой.

Где-то в пыли ещё кричали.

Где-то — уже нет.

Он шёл вперёд с тупым и полным удовольствием существа, которое наконец занимается тем, для чего создано. Хлысты в когтистых руках сметали то, что не успевало упасть само. Крылья раскинулись широко, и тень от них накрывала сразу несколько кварталов — тёмная, неровная, движущаяся.

Рыночная площадь в центре города была вымощена старым камнем — тяжёлым, укладывавшимся, судя по виду, несколько поколений назад, когда строили всерьёз и надолго. Фонтан в центре ещё работал. Вода бежала в чашу и оттуда — по желобку, в сторону. Спокойно. Почти нелепо.

Он поднял хлыст.

И замер.

Не потому что передумал.

Потому что небо над площадью изменилось.

Это случилось без предупреждения — так всегда бывает с вещами, которые не нуждаются в том, чтобы предупреждать. Воздух над центром города сжался, потом схлопнулся, потом раскрылся — и оттуда пришёл свет. Не мягкий, не рассеянный. Острый, направленный, тёплый, как металл на наковальне, и совершенно нестерпимый для чего угодно, что привыкло к темноте.

Она упала вниз не как падают — как опускается что-то, что само решает, где будет стоять.

Золотая броня. Белоснежные крылья в полном размахе. Нимб над головой горел ровным светом, который не колебался ни от ветра, ни от жара пожарищ вокруг. Меч в руке был обнажён, и белое пламя на клинке не трепетало — оно просто было, спокойное и абсолютное. Ростом она ему не уступала. Почти.

Взгляд — прямой, без единого лишнего движения.

Он её почувствовал. Как чувствовал всегда. Этот холодный, выверенный, совершенно непоколебимый фон где-то на краю восприятия — и в ту же секунду всё встало на места. Сколько раз это было? Он не мог вспомнить. Не потому что не умел считать. Просто в какой-то момент память его всегда подводила.

Он знал, что сейчас будет.

Она ударила без слов.

Без предупреждения. Без паузы. Без каких-то иных признаков того, что ангел вообще намерен выяснить, чем тут занимаются, прежде чем занять активную позицию по этому вопросу. Просто белое пламя, и скорость, и удар, от которого земля под ногами пошла трещинами — не под его ногами, под всеми ногами в радиусе, который сложно было оценить сразу.

Он едва успел.

Разум вернулся. Вот так — сразу, как всегда возвращается в этот момент. Не постепенно, не с трудом. Просто щёлкнуло что-то внутри, и хаос отступил на шаг, и за ним оказалось соображение, и интерес, и всё то, что делало схватку с ней не просто разрушением, а чем-то другим.

Лучшим.

Он это знал. Не хотел знать — знал.

Их схватки всегда были такими. Это было честно, и жестоко, и каждый раз длиннее, чем предыдущий раз, и каждый раз в конце одно и то же — она изгоняла его. В любой форме. Любым способом. Всегда.

Она никогда не говорила с ним. Он пробовал. Несколько раз пробовал заговорить — просто из интереса, просто чтобы посмотреть, что будет. Она не отвечала. Она вообще никак не реагировала на то, что он говорил, — как будто его слова были частью разрушений вокруг, которые нужно остановить, но не нужно слушать.

Сейчас было то же самое.

Площадь перестала существовать в первые несколько минут — фонтан ушёл вниз на второй удар, камень мостовой разлетелся, стены домов вокруг сложились одна за другой. Они двигались. Он двигался — тяжело, резко, с силой, которая оставляла кратеры там, где раньше были кварталы. Она двигалась иначе — точно, без лишнего, с таким расчётом, словно каждое движение было выверено заранее, и запас этих выверенных движений не кончался.

Почти не кончался.

Оба замедлились примерно к тому моменту, когда день сменился ночью три раза, и от города мало что оставалось, кроме пыли и запаха гари. Тело его ещё держалась — но раны были широкие, глубокие, и там, где белое пламя касалось, оно не гасло само. Её броня была иссечена. Нимб горел так же — ровно, без колебаний, — но это, кажется, единственное, что оставалось в полной мере неповреждённым.

Он отбил. Она ушла. Он ударил. Она закрылась.

А потом он думал.

Это случалось редко. Не потому что он был не способен — потому что обычно в момент схватки думать было незачем, схватка сама знала, куда идти. Но сейчас что-то не складывалось. Что-то зацепилось и не отпускало, и он никак не мог поймать, что именно.

Они всегда заканчивались так. Он разрушал. Она появлялась. Они бились. Она изгоняла его. Каждый раз. Каждый призыв.

Каждый призыв.

Он сопоставил.

Это заняло секунду. Не потому что выводы были сложными. Потому что он раньше не давал себе труда сложить это вместе. Не было повода. Теперь повод появился, и выводы сложились сами, и были неприятными, и на удивление чёткими.

Притормозил.

— Стой, — прорычал он. — Что-то не так!

Голос в этой форме был другим — он шёл откуда-то снизу, из грудины, с той глубиной, при которой трескается камень поблизости, если не успел треснуть по другим причинам. Но смысл слов остался тем же.

Она не остановилась.

Разумеется. Он не ждал, что остановится. Но сказать было нужно — хотя бы потому что иначе выходило, будто он не понял, а он понял.

Клинок пришёл сбоку — туда, куда он не успел. Всегда туда, куда не успеваешь. Она это знала лучше, чем он знал сам.

Белое пламя было холодным изнутри.

Он горел — и в этот раз, как в каждый предыдущий, последнее, что осталось, пока физическая оболочка рассыпалась и форма уходила, была клыкастая усмешка. Не из злобы. Просто потому что он знал: это не конец. Это никогда не было концом. Она это тоже знала — и, наверное, именно это её и злило, хотя он никогда не видел, чтобы она злилась открыто. Только эти движения — выверенные, точные и с каждым разом чуть более резкие, чем должны были быть.

Он исчез.

Она стояла в том, что осталось от города.

Держалась из последнего. Броня — иссечённая, местами оплавленная у краёв там, где пламя добралось прежде, чем она успела закрыться. Крылья не раскрывались в полную ширину — что-то там было повреждено, и она знала это точно, как знаешь о всяком повреждении, которое мешает, но не валит с ног.

Меч погас. Не сразу — постепенно, как гаснет огонь, которому больше нечем питаться.

Она выпрямилась. Осмотрела то, что было вокруг. Провела быстрый и привычный холодный расчёт: угроза устранена, потери допустимые. Дело сделано. Покинуть материальный мир было разумно. Единственно разумно.

Она начала переход.

Это должно было занять мгновение. Переход всегда занимает мгновение.

Он занял мгновение.

А потом что-то пошло не так.

Энергия, которая должна была рассеяться и собраться уже там — в привычном пространстве, где нет пыли и гари и оплавленных краёв брони, — столкнулась с чем-то. Не грубо. Без рывка. Просто стена, которой не должно было быть. Ровная, плотная, выстроенная так тщательно, что первые несколько мгновений она не поняла, что это вообще такое.

Потом поняла.

Клетка.

Она оказалась в пространстве, ограниченном со всех сторон. Не физически — она была энергией, не формой, форма осталась позади вместе с руинами. Но это не имело значения, потому что клетка была выстроена под неё именно такой — под энергию, под то, что она есть без оболочки.

Барьер стоял плотно. Без единой щели, которую можно было бы нащупать. Она щупала. Обошла по периметру раз, другой. Ровно. Профессионально. Без малейшего просвета.

Потом она почувствовала, из чего это сделано.

Демоническая энергия. Чужая, тёмная, знакомая по схваткам так хорошо, что она узнала её раньше, чем успела подумать об этом. Не просто использованная — вплавленная в структуру клетки намеренно, слой за слоем, с пониманием того, как именно она устроена и что именно нужно использовать, чтобы держать её здесь.

«Каэрзикс».

Не вслух. Просто мысль, и в ней было всё сразу — понимание, и нечто, что другой назвал бы раздражением, и ещё что-то, чему она не дала названия, потому что оно не относилось к делу.

Он переиграл её.

Не в схватке — в схватке никогда. В схватке они всегда заканчивали одинаково, и оба это знали. Но он думал. Пока они бились, каждый раз эта ухмылка. Он всё спланировал. И использовал… смертных…

Снизу, сквозь барьер, она видела помещение — огромное, увенчанное куполом, с колоннами, что уходили ввысь по всему периметру. Кольца колонн обступали клетку со всех сторон, и на каждой ровно и тихо горел знак. Внизу стояли маги — шестеро, старые, с лицами людей, привыкших разменивать десятилетия. Только держались они совсем не так, как подобает мудрецам.

У одного в руке был кубок. У другого — тоже. Они переговаривались, и слова долетали наверх обрывками: она слышала смех, что-то о том, что всё прошло лучше, чем они рассчитывали, что барьер держит и надо бы проверить ещё раз, на всякий случай. Один проверил. Кивнул остальным. Ему налили.

Они смеялись — по-настоящему, громко, совсем не так, как смеются старики, которым положено смеяться тихо и редко. Один хлопнул другого по плечу. Кто-то произнёс тост — она не разобрала слов, только интонацию.

Она смотрела сверху.

Молчала.

Барьер держал. Это было очевидно, и попытки прощупать его не дали ничего нового. Её энергия не восстанавливалась — напротив, утекала. Медленно, по капле, но неотвратимо. Это тоже было очевидно.

Внизу маги праздновали. Вино убывало в кувшинах. Кто-то окосел, опустился прямо на каменный пол у колонны, и протянул ноги с совершенно неподобающим для такого церемониального одеяния видом.

Она наблюдала за ними. Смотрела, как они пьянеют. Как бьют по барьеру, как хвастаются, что вот-вот станут новыми богами.

А потом они ушли, оставив её в полной тишине.

И только время.

Только время было на её стороне.

* * *

Глава 2. Безумный маг

Вот только время было понятием относительным, а барьер — абсолютным.

Она не знала, сколько прошло. Не знала, сколько её ещё осталось. Эти два вопроса были единственными, на которые она не могла ответить, и от этого они становились единственными, которые имели значение.

Энергия уходила. Медленно, равномерно, с той же неотвратимостью, с какой вода уходит из треснувшего сосуда, — не потоком, а по капле, и каждая капля забирала с собой что-то, чему она не могла подобрать точного названия. Не силу. Не память. Что-то между ними — то, что делало её собой.

Она давно приняла материальный облик.

Не боевой — тот, другой, привычный и простой. Девушка в белом одеянии и с белыми крыльями, сложенными за спиной. Золотой брони не было. Меча не было. Нимба не было. Она не знала, зачем приняла именно эту форму. Просто замерла в ней — и осталась.

Иногда маги приходили, но они никогда не говорили. Просто проверяли барьер — обходили по периметру, касались знаков на колоннах, кивали друг другу — и уходили. Деловито. Буднично. Как проверяют замок на амбаре.

Они менялись.

Она видела это — и понимание пришло не сразу, но когда пришло, оно было точным и окончательным. Старики молодели. Не все сразу. Сначала один — тот, что проверял барьер чаще других, — пришёл без посоха, который раньше носил вместо палки. Потом у другого исчезла седина. Потом третий двигался так, как не двигаются люди, разменявшие восьмой десяток, — легко, быстро, без той осторожности, с которой старое тело обходится с каждым шагом.

Она понимала, куда уходит её энергия.

Глупцы действительно решили жить вечно. Украденными годами, чужим светом, разменянным на то, чтобы не стареть. Она не чувствовала к ним ненависти. Не потому что не умела — потому что ненависть была бы признанием того, что они имеют значение, а они не имели. Они были инструментом.

Чьим — она знала.

Она ждала.

И время шло.

* * *

В этот раз всё было по-другому.

Шаги она услышала задолго до того, как увидела кого бы то ни было, — зал с куполом усиливал звук, и каждый шаг приходил к ней дважды, прямой и отражённый. Шаги были одиночными. Это уже было непривычно: обычно приходили парами, иногда втроём. Один — никогда.

Он вошёл из-за дальней колонны — один из шестерых. Она узнала его. Хоть лицо и изменилось до неузнаваемости. Тот, кто некогда лежал окосевший у колонны, кто был стариком с тяжёлыми веками и спокойным ртом человека, привыкшего к послушанию. Теперь же выглядел лет на двадцать пять — не больше. Скулы обострились. Волосы потемнели. Глаза стали ярче — непривычно яркие для человека, почти янтарные в свете горящих знаков на колоннах.

Походка была странной. Она объяснила себе это тем, что возраст ушёл, но не манера двигаться. Молодое тело несло себя с какой-то осторожной скованностью, словно мышцы помолодели, но забыли, как двигаться правильно и естественно. Плечи слишком широко. Шаг короче, чем нужен человеку с такими ногами. Мелочи. Она замечала мелочи — не потому что хотела, а потому что больше было нечем заняться.

И он нёс книгу.

Большую. Толстую. В потёртом кожаном переплёте, который выглядел значительно старше своего нынешнего владельца. Перо торчало из-за уха — длинное, гусиное, с обкусанным кончиком. Он прижимал книгу к груди обеими руками, как прижимают что-то, без чего боятся заблудиться.

Он не пошёл к знакам на колоннах. Не стал обходить периметр. Не кивнул и не повернулся уходить.

Он подошёл к барьеру. Вплотную. Остановился. Немного почесал голову с левой стороны. И уставился на неё.

Несколько секунд он просто смотрел — с тем выражением, которое бывает у людей, обнаруживших в ловушке для медведя что-то совершенно другое и пока не решивших, хорошо это или плохо. Моргнул. Ещё раз. Склонил голову набок. Моргнул снова.

— А где твой бублик?

Он покрутил свободной рукой над собственной головой, изображая круг. Пальцы описали неровную дугу и вернулись к книге.

Илариэль смотрела на него.

Тишина продлилась ровно столько, сколько нужно, чтобы слово «бублик» повисело в воздухе древнего зала с куполом и колоннами, побывало всюду и не нашло себе места нигде.

С ней не говорили. Столько лет — ни слова, ни обращения, ни даже взгляда, который предполагал бы ответ. Она была вещью. Источником. Сосудом, из которого тянут, не интересуясь мнением содержимого. И первое, что ей сказали за всё это время, было: «А где твой бублик?»

Она не нашлась что ответить. Не потому что не могла — потому что ни один из возможных ответов не подходил к вопросу, а отвечать неточно она не умела.

Маг, видимо, почувствовал неловкость. Или что-то внутри него дёрнуло — резко, как хватают за рукав, — потому что он вдруг осёкся, моргнул совсем по-другому, торопливо, растерянно, и раскрыл книгу. Полистал. Нашёл нужное место, ткнул пальцем в первую строку и беззвучно прочитал её про себя, шевеля губами.

Потом сел.

Быстро. Резко. Просто опустился на каменный пол, скрестив ноги, одним движением — так, как не садятся люди, которые помнят, что у них когда-то болели колени. Книгу положил перед собой. Разгладил страницу ладонью.

— Кхм.

Пауза.

— Меня зовут Альтемиус. — Он произнёс это с такой интонацией, словно проверял, правда ли. Посмотрел в книгу. Кивнул самому себе. — Да. Меня так зовут. И я хочу задать несколько вопросов.

Снова пауза. Он посмотрел на неё снизу вверх — она стояла, он сидел — и изобразил улыбку. Самую широкую. Самую искреннюю. Такую, какая бывает у людей, которые очень стараются выглядеть дружелюбно, но понятия не имеют, как это работает на практике.

— Ты ведь не против?

Она смотрела на него.

И поняла.

Не сразу — понимание пришло слоями, один за другим, каждый чуть тяжелее предыдущего. Походка старика в молодом теле. Глаза, которые слишком яркие. Улыбка, которая не умещается на лице. Книга, в которую он заглядывает, чтобы вспомнить собственное имя.

Он терял разум.

Украденные годы вернули плоть, но не вернули то, что в ней жило. Или — что вернее — забрали то, что жило в ней раньше, а взамен не дали ничего, кроме молодого тела, которое не знало, куда себя деть.

— Печально, — сказала она.

Голос её был ровным. Чуть ниже, чем можно было ожидать — после стольких лет молчания он звучал иначе. Непривычно. Как инструмент, который берут в руки после долгого перерыва.

— Ты вернул молодость, смертный, но разум твой тебя медленно покидает. Итог закономерен. Вы не способны контролировать то, чего не понимаете.

Он обрадовался.

Именно так — обрадовался. Как будто она сказала ему комплимент. Как будто слова «разум тебя покидает» были лучшим, что он слышал за последнее время. Глаза вспыхнули, и он подался вперёд, хлопнув ладонью по раскрытой книге.

— Да! Именно! Я знаю о своей проблеме. Именно поэтому у меня есть вот эта штука. — Он поднял книгу обеими руками и продемонстрировал её так, как демонстрируют новорождённого — с гордостью, граничащей с ликованием. — Книга называется. Позволяет организовать мысли. Очень удобно. Рекомендую.

Он развернул фолиант к ней обложкой. На потёртой коже было выдавлено единственное слово, но она не могла его прочитать — слишком стёрлось. Впрочем, судя по толщине, там хватало мыслей на несколько жизней.

Она вздохнула.

Человек перед ней был ненормальный. Это было очевидно, как очевидны бывают вещи, на которые не нужно тратить рассуждения. Ненормальный, и с книгой, и почему-то пришёл к ней, и почему-то говорит — впервые за всё время.

— Сколько? — спросила она. Голос остался ровным, но что-то в нём изменилось — и она сама не сразу поняла что. Заинтересованность. Мелкая. Непрошеная. — Сколько времени я здесь?

— О! — Он оживился ещё больше, хотя, казалось, дальше было некуда. — Сто. Может, сто десять. Я не записал, — признался он с таким тоном, словно речь шла о том, что он забыл купить хлеб. — Но там…

Он ткнул пальцем куда-то вверх, в сторону купола.

— …целую цивилизацию отстроили. Новый город. На том самом месте. Стены, башни, рынок. А в кратерах — там, знаешь, где от нас… ну, от всего… от всего этого остались ямы — так вот, в них пруды теперь. И уточки плавают. Настоящие. С утятами. Ты должна это увидеть!

Пауза. Очень короткая.

— Кхм.

Он одёрнул себя. Буквально — дёрнул плечами, словно кто-то невидимый хлопнул его по затылку, и уткнулся в книгу. Пробежал пальцем по строчкам. Нашёл нужную.

— Скажи. — Голос стал другим. Серьёзнее. Как будто он читал вопрос, а не задавал его. — Что будет, когда поймут, что ты пропала? Тебя придут спасать?

Она молчала. Секунду. Две. Достаточно, чтобы он начал нервничать, но недостаточно, чтобы начать ёрзать.

— Зачем тебе это знать?

Ровно. Без давления. Вопрос вместо ответа — и в этом вопросе было больше, чем в любом ответе.

— Что-то пошло не по плану, — сказала она. Не спросила. Констатировала. — Где Каэрзикс?

Он моргнул.

— Не знаю я ничего. Мы призвали, потом ушёл он. Сто лет назад ушёл. Да. — Он произнёс это с таким убеждением, что на мгновение ей почти захотелось ему поверить. Почти. — А вопросы задаю, потому что я в тупике. И не знаю, как поступить. — Он посмотрел на неё, и в глазах мелькнуло что-то, что не вязалось ни с книгой, ни с улыбкой, ни с бубликом. — И вообще. Тебя мы пленили, а не Каэрзикс. Прими это.

— Вы?

Слово вышло тихим, но в нём была тяжесть, которая не нуждалась в громкости.

— Вы все полагаете, что это ваш план и ваших рук дело?

Она подошла к краю барьера. Не вплотную — насколько позволяла клетка. Крылья за спиной чуть шевельнулись. Впервые за долгое время.

— Тогда ты ничего не знаешь о Каэрзиксе.

Он захлопнул книгу. Одним движением — резко, как захлопывают дверь. Подался вперёд.

— Вот именно! Просвети меня!

Она смотрела на него сверху вниз. На сидящего перед ней человека с книгой на коленях, с пером за ухом, с глазами, которые горели нетерпением, — и думала. Она долго не говорила ни с кем. Она думала, что это не имеет значения. Сейчас она была не уверена.

— Каэрзикс не простой демон, — начала она.

Альтемиус открыл рот.

— Он демон, — продолжила она, прежде чем он успел вставить слово. — Но не из тех, которых вы можете себе вообразить. Бездна — это не место, смертный. Это структура. Слои, один глубже другого, и каждый следующий — темнее, старше и безумнее предыдущего. То, что вы знаете о ней, — поверхность. Первые несколько ступеней лестницы, которая уходит так далеко вниз, что нижние ступени забыли о существовании верхних.

Альтемиус слушал. Рот так и оставался приоткрытым.

— Каэрзикс — лорд одного из таких слоёв. Не верхних и не нижних. Слой Забвения — так его называют те немногие, кто знает о его существовании и не сошёл с ума от этого знания. — Она помолчала. — Он вынашивает план. Какой — я не знаю. Мой разум не в состоянии его объять. Я пыталась. Каждый фрагмент по отдельности выглядит бессмыслицей, а вместе они не складываются ни во что, что я могу распознать. Но он есть, этот план. И он масштабнее всего, с чем мне приходилось сталкиваться.

— Масштабнее, — повторил Альтемиус. Не вопрос. Проба слова на вкус.

— Он принимает формы, — продолжила она. — Не одну и не две. Каждый раз, когда его призывают в материальный мир, он становится чем-то иным. Разные тела. Разные способности. Разные инструменты разрушения — и каждый подобран под конкретный мир, под конкретную слабость. Он изучает. Он запоминает. Он становится сильнее. С каждым разом — немного сильнее, немного точнее, немного ближе к чему-то, что я не могу увидеть целиком.

Альтемиус смотрел на неё. Выражение его лица менялось с такой скоростью, что за ним было сложно уследить. Сначала — желание возразить. Потом — усмешка, готовая стать смехом. Потом что-то похожее на попытку уткнуться в книгу и сделать вид, что ничего не слышал. Потом снова желание возразить. Пальцы одной руки барабанили по обложке. Другая рука чесала область виска.

— Я сталкивалась с ним девятьсот девяносто девять раз.

Пальцы замерли. Он выхватил перо из-за уха — так, будто услышал что-то чрезвычайно важное, — открыл книгу и принялся выводить названное число на чистой странице. Вернее, увлечённо скрёб пером, высунув язык, потому что чернильницы поблизости не оказалось.

— Непостижимая система. Каждый раз — новый мир. Каждый раз — разрушение, и я приходила, чтобы остановить его. И каждый раз, — она помолчала, и в этом молчании было что-то, чему она не дала бы названия, даже если бы захотела, — каждый раз он позволял мне его изгнать.

Альтемиус прочитал, что нацарапал, и тут его будто осенило.

— Девятьсот… — он выдохнул. — Девятьсот девяносто девять? Серьёзно?

Он уставился на неё. Потом на число. Потом снова на неё.

— Ты чё, считала?!

— Я веду учёт, — сказала она. — Это разные вещи.

— Да ты… ты… — он замахал рукой с такой энергией, что перо вылетело и упало на пол, чего он даже не заметил. — Да ты одержимая! Ты одержима этим демоном! Без одного тысяча раз — и ты считаешь каждый!

— Веду учёт.

— Кхм.

Он осёкся. Подобрал перо. Сунул обратно за ухо — с третьего раза, с промахом.

Она была серьёзна. Разумеется, серьёзна. Что-то в ней на мгновение стало чуть жёстче — как будто давая понять: это не тема для шуток.

— Это не смешно, — сказала она. Голос вернулся к прежнему — ровному, тихому, с той тяжестью, которая приходит от знания, а не от силы. — Ты жив только потому, что ему это нужно. Вы все живы потому, что ему это нужно. Вы делаете за него всю работу в этом мире. Вы думаете, что это ваш план. Вы думаете, что контролируете энергию, которую украли. Но вы не контролируете ничего. Вы — руки, а он — голова. И он это знает. А вы — нет.

Альтемиус молчал. На этот раз молчал по-настоящему — без попыток возразить. Просто сидел и смотрел на неё, почёсывая левую сторону головы. Странный жест. Она видела это уже трижды за их ненормальную встречу. Три раза пальцы поднимались к одному и тому же месту — чуть выше виска, у линии волос — и тёрли с нажимом, как трут виски при головной боли.

Потом уткнулся в книгу. Пролистнул страницу. Другую. Третью. Пробежал глазами список, который, судя по длине, занимал не одну страницу. Закрыл.

Список вопросов потерял смысл. Она видела это по его лицу — по тому, как оно менялось, пока он листал. Каждая строчка была написана до того, как он пришёл сюда. Каждый вопрос предполагал определённый порядок мира, в котором шестеро магов построили ловушку и поймали ангела, и всё идёт по плану, и нужно лишь уточнить детали. Ни один не предполагал, что план — чужой.

— Хорошо, — сказал он наконец. Голос стал тише. — Допустим. Допустим, всё так. Что ты сделаешь с нами, если освободишься?

— Ничего.

Он ждал продолжения. Она видела, что ждал.

— Заберу свою энергию. Годы сделают остальное.

Тишина.

— И всё? — Он подался вперёд. — Никакой мести? Совсем ничего? Мы держали тебя в клетке сто лет. Мы тянули из тебя жизнь. Мы…

— Вы ничего не решали, — перебила она. — Вы были орудием.

Он открыл рот. Она не дала ему заговорить.

— Месть — это признание причинённого вреда равным себе. Молния не мстит дереву за то, что оно стоит. Она ударяет и уходит. Вам не нужна моя месть, смертный. Вам нужна моя жалость, но я не могу вам дать и этого. — Она помолчала. — Не потому что не хочу. Потому что это не моя природа. Я не создана для мести. Я создана для того, чтобы вещи были правильными, и когда я заберу то, что принадлежит мне, вещи станут правильными. Вы постареете. Вы умрёте. Не от моей руки — от своей собственной. От тех лет, которые вы должны были прожить и не прожили. Это не наказание. Это равновесие.

Альтемиус сжал руки. Пальцы на них побелели. Она видела, как в нём борются несколько вещей сразу — желание закричать, желание швырнуть книгу в стену, желание разорвать её страницу за страницей и смотреть, как бумага падает на камень. Челюсть сжалась. Разжалась. Снова сжалась.

Он взял себя в руки.

Это стоило ему усилия — видимого, почти физического. Как будто кто-то внутри него схватил что-то тяжёлое, непослушное, готовое вырваться, и удержал. С трудом, но удержал.

Он посмотрел на книгу. На свои руки. На неё.

Потом открыл книгу снова. Перелистнул до исписанной страницы. Последняя запись. Самая важная. Провёл пальцем. Провёл ещё раз. Дважды.

Закрыл.

— Скажи, — начал он, и голос его стал другим. Аккуратным. Подобранным, как подбирают слова те, кто знает, что следующая фраза может обрушить потолок, и не хочет, чтобы обрушилось. — Что бы ты сделала, если бы узнала, что Каэрзикс попал в твою ситуацию? Вот точно такую. Такая же клетка. Такой же барьер. Сидит, ждёт, энергию тянут. Что тогда?

Он поднял руку, опережая её молчание.

— Это мысленный эксперимент. Позволит мне понять вашу природу. Больше ничего.

Вопрос заставил её задуматься.

Не надолго. Но достаточно, чтобы это было заметно, и она знала, что он это заметил, и ей было всё равно. Вопрос был глубже, чем она ожидала от человека, который минуту назад спрашивал про какой-то бублик.

— Для начала — освобожу, — сказала она.

Альтемиус моргнул.

— Освободишь. Демона.

— Да.

— Того самого демона, который разрушает миры. Которого ты изгоняла девятьсот девяносто девять раз. Того, кто, по твоим же словам, устроил всё это. Его — освободишь.

— Да.

Он открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, и она видела, что это будет длинно, и шумно, и с жестами, и решила не дать ему такой возможности.

— Ты спросил о природе. Я отвечаю о природе. — Она стояла прямо, крылья за спиной сложены, руки вдоль тела. — Существо в клетке — любое существо в клетке, поставленной без права и без суда, — есть нарушение порядка. Не потому что клетка плоха сама по себе. Клетка — инструмент. Она бывает справедливой. Но справедливая клетка ставится тем, кто имеет на это право, по закону, который выше обоих — и того, кто запирает, и того, кого запирают. Здесь этого нет. Здесь шестеро смертных решили, что их желание жить вечно достаточное основание. Это не суд. Это воровство.

Она помолчала. Одно мгновение.

— Поэтому — освобожу. Сначала. А потом Каэрзикс получит то, что ему причитается. Такой порядок вещей. Я буду сражаться с ним. Я изгоню его из этого мира, как изгоняла из каждого предыдущего. Потому что он демон, и он несёт разрушение, и моя задача — остановить это. Но задача и клетка — разные вещи. Одно не отменяет другое. Я могу сражаться с ним и при этом признавать, что держать его в клетке без суда — неправильно. Это не противоречие. Это и есть порядок.

Тишина.

— Это не милосердие, — добавила она, потому что видела, как он начинает думать не в ту сторону. — И не сочувствие. Я не сочувствую Каэрзиксу. Мне нечем ему сочувствовать. Но порядок не спрашивает, нравится ли тебе тот, кого он защищает. Он просто есть.

Альтемиус стучал пальцем по обложке книги. Не нервно — ритмично, как стучат, когда думают, и мысли не торопятся складываться.

— Порядок вещей, значит, — произнёс он негромко. — Хм.

Палец остановился. Начал снова. Остановился.

— Как я говорил, — голос стал серьёзным. Не тем серьёзным, которое он изображал раньше, — настоящим, тяжёлым, идущим откуда-то из-под рёбер, где шутки уже не помещаются. — Я на распутье. И я знаю, как тут всё устроено. Каждый знак на каждой колонне. Каждый контур. Каждую точку, в которой барьер крепится к структуре. Я мог бы выпустить тебя прямо сейчас.

— Но, — сказала она.

Он дёрнулся. Как от щелчка.

— У вас всегда есть «но». У каждого смертного, который приходит к краю правильного решения и стоит там, глядя вниз. — Она смотрела на него без осуждения. Без тепла. С тем ровным вниманием, с каким смотрят на вещи, которые есть. — Ты мог бы просто сделать то, что правильно. Разрушить барьер. Очистить свою душу. Хотя бы начать. Но ты не делаешь.

Пауза. Короткая, точная.

— Я вижу. Ты боишься. Ты боишься меня.

Он не шевельнулся. Только пальцы на книге сжались чуть крепче.

— Ты скрываешь это за книгой, за вопросами, за мысленными экспериментами. Но это страх. И бояться — нормально. В этом ваша сила.

Его покоробило. Видимо — как будто что-то внутри него сжалось и не разжалось обратно. Лицо на мгновение стало таким, каким бывает, когда не знаешь, как реагировать, когда кто-то попал в самую точку, не подозревая, куда именно попал. Челюсть двинулась. Глаза метнулись вбок — к колоннам, к знакам, к выходу.

Потом что-то в нём переключилось.

Она видела это — видела, как контроль никуда не делся, но что-то другое встало поверх него, вспыхнуло, загорелось, и лицо его изменилось так быстро, словно кто-то перевернул страницу, и на новой странице было написано совсем другое.

— Эм. Да, — сказал он, и голос вдруг стал быстрым, торопливым. — Боюсь. Вот именно. И не только тебя. Что со мной будет? Ну, что будет в общем смысле — я уже понял, спасибо, ты доходчиво объяснила, годы, старость, равновесие, всё это. Но я про здесь и сейчас. — Он ткнул пальцем в пол. — Допустим ты меня не тронешь и просто уйдёшь. Прекрасно. А мои… коллеги найдут меня. Они не глупые. Не настолько глупые. Они поймут, кто это сделал. И я понятия не имею, что со мной сделают за это… предательство.

Последнее слово он произнёс так, как произносят слово, которое пробуют на вкус впервые и не уверены, нравится ли.

— Значит, ты пришёл, чтобы всё исправить, — сказала она. Не вопрос. Констатация.

— Да.

— И ты ищешь защиты. Смертный.

— Исправить — да. Гарантий… — Он сглотнул. — Да.

Она молчала.

Он ждал. Книга лежала на коленях, раскрытая на странице с вопросами, но он туда не смотрел.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я не в лучшей форме. Далеко не в лучшей. Но я обещаю защиту. От тех угроз, что будут в моих силах. Но учти. Годы всё равно уйдут. Это не предмет обсуждения. А пока ты жив, останешься под моей защитой.

Он оживился. Моментально, целиком, как оживляется существо, которое услышало именно то, что хотело услышать, и теперь хочет услышать это ещё раз, только подробнее.

— Защиту? — Он подался вперёд и вытащил перо. — Это как? Как оно работает? Это клятва? Договор? Надо записать? У меня есть перо. И бумага. Много бумаги. Мы можем составить…

— Нет.

— …документ, скрепить подписями, может, печатью…

— Нет.

— …чернил нет… кровью, я читал, что кровью тоже можно…

— Смертный.

Он замолчал.

Она выдохнула. Медленно. Так выдыхают, когда вспоминают, что собеседник — не враг и не союзник, а человек, чей разум уходит по капле, и моменты ясности сменяются чем-то, что ясностью назвать уже нельзя.

— Мне не нужна бумага, — сказала она. — И перо. И печать. И кровь. Ангел не лжёт. Не потому что не хочет. Потому что не может. Ложь — это искажение порядка, а я и есть порядок. Или то, что от него осталось. Когда я говорю «ты под моей защитой» — это не слова. Это факт. Такой же факт, как-то, что камень падает вниз, а огонь жжёт. Ты можешь не записывать это в книгу. Ты можешь забыть, что я это сказала. Ты можешь потерять разум до последней крупицы. Это не изменит ничего. Слово дано. Слово есть.

Он моргнул. Потом ещё раз. Рука с пером медленно опустилась.

— У вас нет… лазеек? — спросил он с интонацией человека, который привык, что лазейки есть всегда.

— Лазеек.

— Ну. Мелкий шрифт. Примечания внизу страницы. «Действительно при условии». Что-нибудь такое.

— Нет.

Он смотрел на неё долго. Потом на книгу. Потом снова на неё.

— Ладно, — сказал он медленно. — Ладно. Тогда — слушай. — Он выпрямился. Насколько можно выпрямиться, сидя на полу со скрещенными ногами. — Я принимаю… условия. Я разрушу барьер. Я сделаю то, что правильно. И я…

— Просто сделай, — перебила она.

— Что?

— Просто разрушь барьер. Мне не нужна речь. Мне нужен барьер, который больше не стоит.

— А.

Он посмотрел на неё. На колонны. На знаки.

— Хорошо. Тогда я обещаю разрушить барьер. Слово дано. — Он кивнул, как будто скрепляя сказанное. — Взамен ты обещаешь мне защиту.

— Я уже обещала.

Тишина. Совсем короткая.

— Э, — сказал Альтемиус. — И всё?

— Всё.

Он подождал. Посмотрел на свои руки. Перевернул их ладонями вверх. Перевернул обратно. Пошевелил пальцами. Потрогал себя за запястье.

— Я ничего не почувствовал.

— Ты и не должен был.

— Но обычно в таких случаях что-то… происходит. Свечение. Тепло. Голос с небес. Хоть что-нибудь.

— Я уже всё объяснила, — сказала она, и в голосе мелькнуло нечто, отдалённо похожее на усталость. — И я надеюсь на твоё слово. Смертный. Барьер.

Она сложила руки перед собой. Пальцы переплелись — ровно, аккуратно, каждый на своём месте. Поза того, кто ждёт, но при этом совершенно готов к тому, что ожидание окажется напрасным. Если ангелы способны на подозрение, то выглядело это именно так.

Альтемиус не двинулся. Он смотрел на неё снизу вверх — всё ещё сидя, всё ещё с книгой на коленях — и по лицу его прошла волна. Не одна эмоция, а несколько, друг за другом, как облака в ветреный день. Удивление. Облегчение. Что-то похожее на восторг. И потом — то, что она узнала сразу, потому что видела это у человеческих детей.

Озорство.

— Так, — произнёс он медленно, и улыбка начала расползаться по его лицу с неотвратимостью рассвета. — Значит, ты теперь мой ангел-хранитель?

Тишина.

— Персональный ангел-хранитель?

Тишина стала гуще.

— Только без бублика.

Она стояла. Руки сложены. Крылья неподвижны. Лицо — то же, что и минуту назад, и час назад, и сто лет назад. Ни единого движения, ни единого изменения.

— Я не…

Она не договорила.

Потому что Альтемиус завалился на спину. Просто — опрокинулся, как опрокидывается человек, которого ударили, только ударили изнутри, и удар был смешным. Книга съехала с коленей и шлёпнулась на камень. Перо выпало и покатилось. Он лежал, раскинув руки, и хохотал.

Не тихо. Не сдержанно. Раскатисто, от живота, с тем надрывом, который бывает, когда смеёшься не потому что весело, а потому что не смеяться уже невозможно. Звук отражался от купола и возвращался, и казалось, что смеётся не один человек, а несколько, и все они лежат на спине в древнем зале с колоннами и совершенно не собираются вставать.

Он перекатился на бок. Потом на другой. Ударил кулаком по полу. Всхлипнул. Засмеялся снова.

— Разум окончательно покинул тебя, — сказала она. — Возьми книгу.

Потому что только открытая книга в руках возвращала ему разум. По крайней мере, так было до этого мгновения. Только сказанное вызвало новый приступ. Он зажал рот обеими руками, но смех прорывался сквозь пальцы, как вода сквозь решето. Ноги дёрнулись. Пятка стукнула по каменному полу.

— Нет, — выдавил он между всхлипами. — Нет-нет-нет. Ты не понимаешь. Ты даже не представляешь, насколько это смешно.

Она не ответила.

Она стояла, и молчала, и больше не хотела говорить. Человек перед ней был безумен. Абсолютно, окончательно, бесповоротно безумен. Она только что пообещала ему защиту. Она только что отдала своё слово — то самое слово, которое не ломается и не гнётся, — существу, которое катается по полу и хохочет над тем, что она дала то самое слово.

Смех начал стихать. Не сразу — волнами, каждая тише предыдущей, с отдельными всхлипами и вздохами между ними. Альтемиус перевернулся на живот. Уткнулся лбом в каменный пол. Плечи ещё вздрагивали.

Потом затих.

Потом поднял голову и посмотрел на неё.

Улыбка ещё была на лице — широкая, мокрая от выступивших слёз, совершенно неуместная. Но глаза стали другими. Не весёлыми. Не безумными. В них была просьба. Тихая, почти стыдливая, спрятанная за всем этим — за смехом, за книгой, за вопросами.

— Ну пожалуйста, — сказал он. — Поговори со мной ещё.

Голос был негромкий. Без жестов. Без восклицаний. Просто человек, лежащий на каменном полу в подземелье, который просит, чтобы с ним поговорили. Потому что больше некому. Потому что разум уходит, и книга помогает, но книга не отвечает. Потому что он сто лет ходил среди людей, которые молодели за чужой счёт и праздновали это, и ни один из них не заметил, что он теряет себя. Или заметили — и не посчитали нужным обратить внимание.

Она смотрела на него.

Молчала.

Он не отводил взгляда. Не ёрзал. Не тянулся к книге. Просто лежал и ждал — с терпением, которое не вязалось ни с чем, что она видела от него раньше.

Она вздохнула.

* * *

Глава 3. Почему я?

— Хорошо, — сказала она спокойно. — Что в моём слове ты нашёл настолько смешного?

Она пожалела в тот же миг. Потому что выражение его лица изменилось. Не целиком и не сразу, а так, как меняется небо перед грозой — слой за слоем, быстро и неотвратимо. Терпение испарилось. Появилась улыбка, но другая — не та, что была минуту назад, а та, с которой смотрят на человека, когда знают о нём что-то, чего он сам ещё не знает.

И она поняла, что снова попалась.

— О, — сказал он. — Всё. Всё это.

Он сел. Медленно, с видом существа, которое наслаждается каждым мгновением и не намерено торопиться. Подобрал книгу. Положил на колени. Погладил обложку, как гладят старого друга.

— Ты. Каждый раз — ты. Непостижимая система. Масштабный план. Великий… — Он поднял палец. — А теперь… А вот теперь…

Он задыхался. Набрал воздуха.

— Ты скажешь, что мой «Великий план» был — сделать из тебя ангела-хранителя.

Он запрокинул голову и засмеялся — и на этот раз смех звучал иначе. Не как у безумного мага, потерявшего разум от украденных лет. Как у кого-то другого. Кого-то, кто смеялся так давно и так часто, что этот звук стал таким же естественным, как дыхание.

Она не смеялась.

Она стояла. Стояла и смотрела на него, и что-то внутри неё — что-то холодное, точное, безотказное, как механизм, который считает и сопоставляет, не спрашивая разрешения, — работало. Быстро. Слишком быстро для того, чтобы она могла это остановить.

«МОЙ ПЛАН… Нет! Нет! Не может быть!»

Походка. Осторожная, скованная. Не старик в молодом теле. Существо в чужом теле. В теле, которое ему не принадлежит. Которое он носит, как носят плохо сидящий костюм, — и двигается в нём неправильно не потому, что забыл как, а потому, что никогда не умел.

Глаза. Слишком яркие. Почти янтарные. Она сказала себе тогда: «побочный эффект украденной энергии». Она соврала себе. Ангелы не лгут — но, оказывается, умеют не замечать…

Книга. Не для того, чтобы удерживать распадающийся разум мага. Для того, чтобы удерживать разум, который никогда не умел держаться сам, — разум, для которого важен только хаос.

Улыбка. Широкая, во всё лицо, та, что не помещается. Конечно не помещается. Человеческое лицо не рассчитано на клыкастую улыбку.

Она вспомнила его слова: «Я на распутье. И я знаю, как тут всё устроено. Каждый знак на каждой колонне. Каждый контур. Каждую точку». Конечно знает. Он их создал. Его энергией это построено. Он знает каждую точку не потому, что изучал, — потому что каждая точка сделана из него.

Она вспомнила свои слова: «Вы — руки, а он — голова».

Она говорила это ему. В лицо. А он слушал. И радовался. И играл с ней.

Всё сложилось. Не как складывается мозаика, кусок за куском, а как складывается обвал — разом, всей массой, и земля уходит из-под ног, и ты уже не стоишь, а падаешь, и единственное, что остаётся, — это выбрать, как именно упасть.

Сколько лет? Сколько лет он здесь? Сто лет ходил в чужом теле, и наслаждался плодами своих деяний?

— Каэрзикс, — наконец процедила она.

Он перестал смеяться.

Не сразу — последний смешок вышел уже скорее по инерции, как последний камень, который скатывается с горы, когда обвал уже закончился. Он уставился на неё. Глаза — янтарные, слишком яркие для любого человека — были широко открыты.

— О, — сказал он. Негромко. Почти шёпотом.

Пауза.

— Ты назвала меня по имени.

Не вопрос. Не утверждение. Что-то между — тихое, удивлённое, как будто он услышал звук, который считал невозможным. Голос его изменился. Стал ниже. Мягче. Человеческое лицо всё ещё было на месте, но сквозь него проступало что-то другое — не внешне, не физически, а в том, как он смотрел. С какой-то странной, неуместной, совершенно непозволительной для демона теплотой.

Она стояла.

Осознание ударило вторым обвалом — не слабее первого. Не сильнее. Просто в другое место. Туда, где было больнее всего.

Она пообещала ему защиту. Своим словом. Тем словом, которое не гнётся, не ломается, не берёт назад. «Ты под моей защитой» — это факт, такой же факт, как-то, что камень падает вниз, а огонь жжёт. Она сказала это. Она сказала это Каэрзиксу.

Ангел дал слово демону.

Не абстрактному демону. Не случайному порождению бездны. Тому самому демону, которого она изгоняла столько раз. Тому, чей план она не могла объять. Тому, кто сидел перед ней, притворяясь раскаявшимся магом, и ждал. Терпеливо ждал. Он. Терпеливо.

— Я, — начала она, и голос подвёл. Не сломался — ангельские голоса не ломаются. Просто стал тише, чем она хотела. — Нет. Ты хоть понимаешь, что ты сделал?

Она шагнула к краю барьера. Крылья за спиной раскрылись — не полностью, но достаточно, чтобы заполнить всё пространство клетки, и белые перья дрожали, и это было видно, и ей было всё равно.

— Ты сделал из меня падшую. Это был твой план?

Слово «падшая» упало в тишину зала, как камень в колодец. Оно было тяжёлым. Тяжелее молчания за последние сто лет, тяжелее всего, что она произносила вообще. Падшая. Ангел, давший слово демону. Ангел, связавший себя клятвой защиты с тем, кого должна уничтожать. Не изгнала. Не покарала. Пообещала защищать.

Он замер. Всего на мгновение… Рот широко раскрылся, словно он забыл как дышать, и повалился на пол.

— Да ты… — Он перекатился на бок, обхватил себя руками. — Ты издеваешься… Смерти моей хочешь? Я сейчас умру от хохота. Это… — всхлип, — это тело не рассчитано на такое. У меня уже всё болит. Вот тут, — он ткнул себя в бок, — и тут, — ткнул в живот, — и вообще везде, где у людей бывают… эти… как их…

— Заткнись!

— Не могу! Это… Это тело не останавливается. Отвратительная конструкция.

Она смотрела на него. Смотрела, как он корчится на каменном полу древнего зала, и пыталась понять. Не должна была — понимание демона не входило в перечень того, что ей полагалось делать. Но она пыталась. Не потому что хотела. Потому что не могла остановиться. Потому что за сто лет молчания и одиночества что-то в ней сдвинулось — незаметно, по миллиметру, и теперь она обнаруживала себя в месте, из которого не было пути назад.

Не должна была говорить. Но это уже не имело смысла. Она сказала достаточно. Она сказала всё, что можно было сказать, и ещё немного сверх того. Одним словом больше, одним меньше — разница исчезла где-то между «бубликом» и «ты под моей защитой».

— Говори, — сказала она. Голос был ровным. Таким ровным, что за этой ровностью можно было спрятать что угодно, и она прятала. — Говори правду. Что ты задумал? И зачем?

Он сел. Вытер глаза тыльной стороной ладони. Подобрал книгу, которая снова съехала на пол, — обнял её двумя руками, прижал к груди. Посмотрел на неё. Улыбка ещё была на лице, но глаза стали другими. Не весёлыми. Не безумными. Честными — настолько, насколько это слово вообще применимо к демону.

— Понимаешь, Илариэль, — начал он, впервые назвав её по имени; она не отреагировала, — для меня это сложно. Вот это всё. — Он обвёл рукой зал, колонны, барьер, её, себя. — Обычно мои «масштабные планы» ограничиваются объектами в зоне прямой видимости. Вижу стену — ломаю стену. Вижу город — ломаю город. Вижу что-то блестящее — иду к блестящему и забываю, зачем шёл. Это просто. Это понятно. Это работает.

Он помолчал. Палец поднялся к левому виску и потёр — привычно, с нажимом.

— Но тут я решил остаться. Впервые. Первый раз за все призывы — не разрушать, не жечь, не рвать. Остаться. Нашёл подходящее тело… — Он посмотрел на книгу. — И даже завёл вот это. Чтобы ничего не упустить. Потому что упускаю всегда. Всё. Каждую мысль, которая стоит на месте дольше трёх мгновений. Я записывал. Каждый день. Иногда — каждый час. Что сделать. Зачем. В каком порядке. И знаешь что?

Он поднял книгу и потряс ею в воздухе.

— Персонального ангела-хранителя тут нет. Ни на одной странице. Ни в одной строке. Это ты сама всё начала. А я отвлёкся — и почти забыл, зачем пришёл. Вот.

Он раскрыл книгу, нашёл нужную страницу и приложил разворот к барьеру — плашмя, так, чтобы она могла видеть. Почерк был неровный, торопливый, с разным нажимом: где-то строки шли прямо, где-то съезжали вниз, где-то обрывались на полуслове. Но разобрать написанное всё же было можно.

Она увидела списки. Схемы. Стрелки, ведущие от одного пункта к другому. Имена магов, обведённые кружками. Расписание их визитов. Рисунок утки — необъяснимый, но старательный, с подписью «проверить». И прочий непонятный бред, который к ситуации никак не относился, но видимо был важен для него.

— Видишь? — Он ткнул пальцем в нижний край страницы, где было написано крупно и подчёркнуто трижды: «Цель: узнать, ПОЧЕМУ призывают именно меня». — Вот мой план. Весь. Целиком. Остальное — случайность.

— Так я и поверила, — сказала она. — В отличие от нашего, ваше слово не значит ничего.

Он не обиделся. Она ожидала чего угодно — возмущения, спора, очередного приступа хохота, — но он просто кивнул. Спокойно. Как кивают на вещи, которые являются правдой и поэтому не требуют ни возражений, ни оправданий.

— Вот именно, — сказал он. — Моё слово ничего не значит. Я могу соврать, и совру, и буду врать дальше, и никакая клятва меня не свяжет, потому что я не устроен так, как ты. У меня нет этого… — он покрутил рукой в воздухе, подбирая слово, — …механизма. Этой штуки внутри, которая не даёт тебе сказать неправду. У меня там пусто. Или не пусто, но то, что там есть, не имеет отношения к честности.

Он подался вперёд.

— А значит — ты можешь просто говорить со мной. Разговор с демоном — это не клятва, не договор, не служение. Это разговор. Ты говоришь слова, я говорю слова. Слова уходят в воздух. Никто не падает, ничего не происходит. Это тебя не сломает и падшей не сделает. Вон, — он махнул рукой в её сторону, — крылья на месте. Белые. Все перья. Я считал, ни одно не выпало. Бублика нет, но это не я виноват. Наверное. Скорее всего. Почти уверен.

— Барьер, — сказала она. И голос стал таким, каким был в бою. Коротким. Без лишнего. — Каэрзикс. Это твоих рук дело.

— Нет, — сказал он быстро. — Да. Почти. Меня использовали. Формально — мою энергию. Я не строил эту клетку. Я заполнил контуры, которые они заготовили. Они сказали «ловушка для сильного существа». Не уточнили для кого. Я не спрашивал. — Он развёл руками. — Потому что мне было интересно, что получится. Вот что получилось. — Жест в её сторону. — Ты.

— Не важно, — отрезала она. — Убери его.

— Ладно. — Он поднялся. — Только…

Он остановился. Посмотрел на барьер. На неё за ним. И в янтарных глазах мелькнуло что-то — быстрое, неуловимое, похожее на тень.

— Только это единственная штука, которая позволяет нам говорить.

Тишина.

— Пока барьер стоит, — продолжил он тихо, — ты не можешь до меня добраться. Я не могу до тебя. Мы равны. Мы просто — два существа, которые разговаривают через стену. Когда барьер падёт — мы снова станем тем, чем были. Ты — ангел, который должен меня изгнать. Я — демон, который будет разрушать до конца. И разговор закончится. Как заканчивался каждый раз.

— Мне не о чем с тобой говорить, — сказала она.

Пауза получилась короткой. Но ёмкой.

Он выдохнул. Длинно, через нос, с тем звуком, который издают, когда принимают решение, которое не нравится, но другого нет. Потом подошёл к барьеру.

То, что произошло дальше, заняло секунды.

Глаза вспыхнули. Не ярче — иначе. Янтарь стал жидким, горячим, и в его свете лицо Альтемиуса перестало быть лицом Альтемиуса. Не изменилось — перестало притворяться. Руки задымились. Кожа на пальцах потемнела, пошла трещинами, и из трещин проступило что-то чёрное, плотное, нечеловеческое. Когти выдвинулись — длинные, загнутые, знакомые ей по схваткам. Левая рука дымилась сильнее правой.

Он коснулся барьера.

Не ударил. Не сломал. Провёл по поверхности — медленно, как проводят пальцами по знакомой стене в темноте, зная каждую трещину. Когти оставляли за собой чёрные следы, и в этих следах что-то гасло. Тихо. Без вспышек. Он вырывал фрагменты — один, другой, третий — с той же обманчивой небрежностью, с какой снимают ягоды с ветки.

Всего нескольких точек оказалось достаточно.

Барьер погас.

Она двинулась. Вперёд. Сразу. Инстинктивно, как двигается всё, что было заперто и перестало быть. Энергия хлынула обратно — не вся, далеко не вся, но первая волна ударила изнутри так, что крылья расправились сами, полностью, и кончики перьев задели колонны по обеим сторонам.

— Стой, — сказал он.

Как тогда. На площади, в руинах, в пламени. «Стой. Что-то не так». И тогда она не послушала.

На этот раз замерла.

Она не знала почему. Не знала — и это было хуже всего. Хуже клетки, хуже ста лет, хуже осознания того, кто перед ней. Она замерла, потому что он попросил, и у неё не было объяснения, которое бы её устроило.

Каэрзикс не обратил на это внимания. Или сделал вид, что не обратил, — с ним никогда нельзя было знать наверняка. Руки его двигались в воздухе — обугленные, когтистые, дымящиеся. Он что-то делал. Она видела потоки энергии — тёмные, неприятные для её естества, даже на расстоянии — и то, как он соединял их, замыкал, перенаправлял. Быстро. Точно. С пониманием структуры, которое может быть только у очень древнего существа, понимающего сам принцип, а не заучившего теорию.

Последний поток встал на место. Он отступил. Руки всё ещё дымились. Человеческая оболочка не была предназначена для такой магии и оказалась безвозвратно утеряна. Это навело её на мысль: либо у него есть доступ к неограниченному числу тел, либо — «не разрушать, не жечь, не рвать» — он действительно скрытно ходил среди смертных и воспользовался силой лишь сейчас. Для неё.

— Вот. Можешь выходить, — сказал он, стряхивая с ладоней тёмные хлопья. — Криво, но энергия течёт. Знаки на колоннах горят. Всё как положено. Продержится час, не больше. Не заметят… — Он наклонил голову, прислушиваясь к чему-то. — У них там вечерний корпоратив ежедневный. Им не до проверок. Пока будут думать, всё в порядке

— Ага? — произнесла она. — Кто-то говорил, что не умеет планировать.

Он посмотрел на неё. Моргнул. Открыл рот. Закрыл.

Потом посмотрел на свои руки. На колонны. На погасший барьер. На иллюзию потоков, которую только что выстроил. Снова на неё.

— Это всё ты, — сказал он наконец. Без смеха. Без улыбки. С каким-то странным, почти растерянным выражением. — Странно на меня влияешь. Рядом с тобой я начинаю думать наперёд, и это ненормально. Как думаешь, — он почесал левый висок, привычно, с нажимом, — если вы можете пасть, то мы можем вознестись?

— Не смешно.

— Почему? Я серьёзно спрашиваю. Так всегда, когда ты близко. Я тут почти год что-то делаю. Наблюдаю. Записываю. В книгу. Демон. С книгой. Это ненормально. Ни один демон бездны не ведёт книгу. Там даже слова «книга» нет. Там вообще слов немного, и все они означают примерно одно и то же. — Он помолчал. — И вообще, надо кое-что проверить.

— Что?

Договорить она не успела.

Он шагнул к ней. Быстро. Так быстро, что она не отступила — не потому что не могла, а потому что не ожидала. Обугленный палец с когтем на конце ткнул её в крыло. В белое перо. Точно, коротко, как тыкают в незнакомый предмет, чтобы проверить, живой ли.

Потом ещё раз.

И ещё.

— Ухты, — выдохнул он. — Не жгутся.

Лицо его вытянулось. Глаза стали огромными. Он смотрел на свой палец, потом на перо, потом снова на палец — и в янтарных глазах горело то самое выражение, которого не ожидаешь от демона. Чистый, незамутнённый, детский восторг существа, обнаружившего что-то новое.

— Ты идиот? — сказала она.

Это вырвалось. Просто вырвалось — без обдумывания, без взвешивания, без того расчёта, свойственного её виду. Вырвалось, как вырывается вздох, и она услышала собственный голос, и не узнала его. Не потому что он изменился. Потому что в нём было что-то, чего там не бывало. Никогда.

Рука напряглась. Там должен был появиться меч. Белое пламя, священный клинок, удар — привычный, точный, отработанный тысячу раз. Вогнать в грудь и смотреть, как он развеивается. Тело знало движение. Тело начало движение.

Тело остановилось.

Рука замерла на полпути. Не дрогнула — замерла. Как будто кто-то взял её запястье и держал. Никто не держал. Никого не было. Только она. И слово, которое она дала. И это слово стояло между ней и ударом, как стена — невидимая, абсолютная, не имеющая ни трещин, ни лазеек.

Она не могла навредить ему.

Рука опустилась.

— Нет, — сказала она. Тихо. Себе.

Он стоял перед ней. Смотрел на её руку. На пустую руку без меча. На её лицо. И впервые за весь разговор не улыбался.

— Что ты со мной сделал? — Голос её стал другим. Не ровным. Не тяжёлым. Пустым. — Я не могу навредить тебе. Что я теперь?

Слово «теперь» повисло в воздухе и не упало. Осталось висеть — как вопрос, на который нет ответа, или как ответ, которого не хочешь слышать.

Каэрзикс молчал. Секунду. Две. Три. Это было долго. Для него — целая вечность. Он никогда не молчал три секунды подряд. Янтарные глаза смотрели на неё, и в них не было ни восторга, ни смеха, ни хитрости. Что-то другое. Что-то, чему она не могла подобрать названия, потому что у этого не должно было быть названия. Не у него.

— Так отзови своё слово, — сказал он наконец. Негромко. Без жестов. — В чём проблема?

Пауза.

— Нам ещё тысячный раз сражаться, — добавил он. И попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Это… Традиция.

— Ты вообще слышал, что я говорила? — Голос вернулся. Не полностью — но достаточно, чтобы каждое слово весило столько, сколько должно. — Я не могу. Это невозможно. Слово ангела — не обещание. Это факт бытия. Я не могу его забрать, как не могу забрать рассвет, который уже наступил. Он был. Он есть. Он будет. И ничто — ни я, ни ты, ни все слои бездны до самого дна — не в состоянии это изменить.

Тишина.

Каэрзикс почесал левый висок. Медленно. Долго. С нажимом.

— Скучно живёте, — сказал он. И в этом слове не было скуки. — Лазейка всегда есть. Мы её найдём. Пойдём.

— Куда?

— К Мароле. К Эйдзару. К Таннису. К Берегарду. И к Линнее. — Он загибал пальцы, и на каждом имени лицо менялось: на Мароле — презрительная гримаса, на Эйдзаре — скука, на Таннисе — что-то похожее на уважение, на Берегарде — зубастая усмешка, на Линнее — неопределённое пожатие плеч. — Пятеро. Как видишь, этого, — он указал на себя, на тело мага, которое всё ещё носил, — я уже убрал. Пока ты тут отдыхала.

— Отдыхала?

Слово прозвучало так, что в подземелье стало холоднее. Не фигурально. Воздух вокруг неё дрогнул, и на ближайшей колонне треснул знак — от того, что рядом стоял ангел, которому только что сказали: сто лет в клетке были отдыхом.

Каэрзикс отступил на шаг. Резко. Потом сделал вид, что просто хотел посмотреть на треснувшую колонну поближе.

— А ты, — продолжила она, и голос стал тише, что было хуже, — ты убрал одного мага за сто лет? Демон называется.

Он открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— В своё оправдание, — начал он и поднял палец, — хочу заметить, что «убрал» — это неправильное слово. Я не убирал. Я занял. Его тело. Это потребовало… подготовки. И знаешь, ходить в нём — это тебе не форму менять. Тут нужно дышать. Постоянно. И есть. И спать! Ты знала, что люди каждый день отключаются на несколько часов и считают это нормальным? Каждый день! И если не отключишься — становится только хуже. Глаза болят, мысли разбегаются, руки дрожат. Это кошмар.

— Никуда я не пойду, и ты тоже. — Сказала она.

Он осёкся на полуслове.

— Я говорила о равновесии, — продолжила Илариэль. Руки сложены перед собой. Пальцы переплетены. Поза прямая, крылья убраны за спину. — Они сами умрут. Когда моя энергия вернётся ко мне, украденные годы вернутся к ним. Это не моё дело — торопить. Не моё дело — мстить. Не моё дело — идти куда-либо с тобой.

— Да, но…

— И не твоё.

Пауза. Длинная. Он жевал её, как жуют что-то невкусное, но питательное.

— Ну пожалуйста, — сказал он наконец. И голос стал таким, каким был, когда он лежал на полу и просил поговорить с ним ещё. Тихим. Без масок. — Спроси их. Почему они призвали именно меня. Меня этот вопрос волнует последние тысячу призывов. Плюс-минус.

Она не ответила.

— Тысячу раз, — повторил он. — Тысячу раз меня дёргают из бездны. Тысячу раз я оказываюсь в каком-то подвале, или пещере, или склепе, или один раз — на корабле, что было забавно, но недолго. И каждый раз — одно и то же. «Уничтожь». «Сожги». «Подчини». Каждый раз я спрашиваю: «Почему я?» И каждый раз мне отвечают чем-нибудь вроде «потому что мне нужно…», и я чувствую, что это не ответ, но не могу понять, почему это не ответ, потому что к тому моменту я обычно уже ломаю стены.

Он замолчал.

— А потом являешься ты, — сказал он тише. — И я забываю свой вопрос. Потому что ты интереснее. Потому что биться с тобой — это единственное, что я помню от начала до конца, ничего не пропуская, ничего не забывая, каждый удар, каждый парад, каждый момент, когда ты почти не успеваешь и я почти не проигрываю. Я это помню. Всё остальное — мутно. Но это — нет.

Она стояла.

— Так спроси сам, — сказала она. — У тебя язык подвешен лучше, чем у всех демонов, которых я встречала.

— Я пытался, — возразил он с такой искренностью, что она почти поверила. Почти. — Честно. Каждый раз. Я подхожу. Я спрашиваю. Я даже стараюсь не ломать ничего первые несколько минут. И каждый раз это заканчивается… — Он развёл руками. — Ну, ты знаешь, чем заканчивается. Всё вспыхивает, и потом приходишь ты. Каждый раз. И тушишь да?

Пауза.

— А теперь я пойду, и ты со своим словом не сможешь меня остановить, — добавил он. — Это проблема.

Не его. Её. Она слышала это в его голосе — спрятанное за словами, которые он говорил, было то, чего он не говорил. Она не понимала, что это. Точно не могло быть проявлением заботы или беспокойства. Она смотрела на него.

— Демон, которого волнует судьба мира, — сказала она. — Это что-то новое.

— Не волнует, — отрезал он. Быстро. Слишком быстро. — Не мира. Не судьба. Просто — я близок к разгадке, как никогда. Первый раз. Первый раз я задержался. Первый раз думаю дольше одного дня. Первый раз записываю. И ответ где-то здесь. — Он ткнул пальцем вверх, в сторону потолка, за которым был город, и маги, и мир. — Там. У них. Мне нужно знать. А я помогу тебе не быть моим ангелом-хранителем.

Он старался выглядеть серьёзно. Выпрямился, сложил руки перед собой — почти как она, только хуже, — и попытался придать лицу выражение существа, с которым можно вести дела.

Получалось плохо. Левый уголок рта подрагивал. Палец тянулся к виску. Глаза блестели.

Она молчала. Долго. Так долго, что он начал переминаться с ноги на ногу, и книга съехала с груди к животу, и он поймал её коленом, и чуть не уронил, и поймал снова.

— Демоны, — сказала она наконец. Голос был другим. Не ровным и не пустым. Усталым. По-настоящему усталым, как бывает усталым тот, кто держался очень долго и только сейчас позволил себе это заметить. — Никогда не говори с демонами.

Они замолчали. Посмотрели друг на друга.

Глава 4. Праздник

— Хорошо, — сказала она. — Раз уж ты такой… нестабильный, и ничего не можешь без своей книги, действовать буду я сама.

— Да-да-да. — Он закивал с энтузиазмом, который не вязался ни с ситуацией, ни с его обугленными руками, ни вообще ни с чем. — Я постою в сторонке. Наберусь опыта от профессионалов. Давно мечтал посмотреть, как работает настоящий ангел. В полевых условиях. Изнутри. Так сказать, с передовой линии добра и…

Она посмотрела на него.

Он замолк. Наконец.

Её форма начала меняться. Не резко — плавно, как тает утренний туман, когда солнце решает, что с него хватит. Крылья сложились, истончились и исчезли, впитавшись в спину, будто их никогда не было. Рост уменьшился. Черты лица сдвинулись, стали мягче, проще, человечнее. Белое одеяние потемнело и осело на плечах дорожным платьем — неброским, практичным, из ткани, которая выглядела бы дорогой, если присмотреться, но не настолько, чтобы кто-нибудь присматривался.

Через несколько мгновений перед ним стояла человеческая девушка. Самая обычная. Тёмные волосы, убранные назад. Прямая спина — это осталось, от этого она избавиться не могла или не хотела. Лицо спокойное. Глаза — серые, внимательные, из тех, что запоминают больше, чем показывают. Ничего лишнего. Ничего, за что зацепился бы взгляд. Идеально.

Каэрзикс прикинул. Покрутил головой. Нахмурился. Таких девушек в этом городе не водилось — слишком прямая осанка, слишком ровный взгляд, слишком мало суеты в движениях. Но она могла бы сойти за гостью из далёкой страны. Сюда такие заглядывали — купцы, учёные, дипломаты, все эти смертные, которые зачем-то пересекали континенты и потом жаловались на дороги.

Он смотрел на неё. Смотрел долго. Слишком долго. С тем выражением, с каким кот смотрит на закрытую дверь, за которой что-то упало.

— Что? — Голос был ровным. — Хватит пялиться.

Он потёр висок. Вид озадаченный.

— Что-то не хватает, — пробормотал он.

— Хватает. Всего хватает. — Она шагнула мимо него, к ступеням, ведущим наверх. — Слушай внимательно, потому что повторять не буду. Раз ты — известный маг. То я — твоя новая ассистентка. Мы поднимаемся наверх, в твои покои, или где там твои покои. Это рабочая схема, она годится для любого мира. Ты меня провожаешь, а потом — сидишь. Ждёшь. Ничего не портишь. Читаешь свою книгу. Понял?

— О! — Янтарные глаза вспыхнули. — Мы работаем в команде?

— Нет. Я пытаюсь выполнить свой долг. Несмотря на обстоятельства, которые ты создал.

— Хороший план. — Он вытащил перо откуда-то из-за уха, раскрыл книгу и нацарапал несколько строчек. Она заметила, что он писал одной рукой, а другой прижимал страницу, и обугленные пальцы оставляли на бумаге тёмные следы. — «Ассистентка. Покои. Не портить. Книга». Записал.

Она устало выдохнула. По-человечески. Идеально по-человечески — именно так, как выдыхает женщина, которая устала объяснять очевидное и смирилась с тем, что придётся объяснять ещё.

— Идём, — сказала она. — И говори. Всё, что знаешь. Каждую деталь. Расположение комнат, коридоры, посты, распорядок. Всё должно быть тихо. Никаких случайных разрушений. Никаких жертв.

— А? Это скучно.

Обмен взглядами.

Её взгляд не изменился. Но что-то в воздухе между ними сделалось чуть прохладнее, и Каэрзикс, надо отдать ему должное, уловил это мгновенно. Не потому что был чувствительным. Потому что за девятьсот девяносто девять встреч научился различать степень её неудовольствия. Ту единственную степень, после которой обычно прилетает клинок.

— Ладно-ладно, — сказал он, и голос стал деловитым. — Слушай. Мы — то есть они — считают себя королями. Местными богами. Они так и говорят: «мы — боги этого города». На полном серьёзе. — Он скривился. — Сверху дворец. Почти не охраняется. Никто в здравом уме сюда не сунется. Они даже стражу не держат — зачем, когда ты бессмертный маг с украденной энергией ангела и замашками вселенского масштаба? — Палец вверх. — Ещё там, наверху, болтается шарик. Сфера. Большая, красивая. Висит над фонтаном в центральном дворе. В неё Таннис собирает энергию. Сначала я. Потом наша битва. Тысячи душ за раз. И продолжает собирать твою, по капле, каждый день, чтобы через тысячу лет стать настоящим богом. Полноценным. С храмами, молитвами, паствой и всем этим хозяйством.

Он помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы набрать воздуха.

— Но он идиот. Я таких встречал. Много раз. В каждом втором мире какой-нибудь смертный решает, что ему достаточно набрать силы, и он проснётся богом. Не просыпается. Никогда.

Илариэль оступилась. Нога соскользнула с края ступени — на четверть ладони, не больше, — и она поймала равновесие мгновенно. Но это было. Она оступилась. Не от усталости и не от слабости. От информации.

Энергия. Колоссальная энергия. Источник, который один самонадеянный маг намерен использовать, чтобы стать божеством. Она знала, что это невозможно. Она знала, что это закончится катастрофой. Она знала это так же точно, как знала, что камень падает вниз, — но от этого знания не становилось легче.

Она не стала прерывать. Повествование было слишком интересным.

— Таннис у них главный, — продолжал Каэрзикс, шагая рядом с ней по коридору, который вёл вверх, к свету и запаху летнего вечера. — Остальные его боятся, но плетут интриги тайно. Каждый сам за себя. Каждый знает, что в итоге ничего не получит, потому что Таннис всё забирает, а делится он примерно так же охотно, как я делюсь… — Он задумался. — Ну, чем-нибудь, чем я не делюсь. Неважно. Суть в том, что Альтемиус поэтому и обратился ко мне. Посреди ночи. Один. С трясущимися руками и заплетающимся языком. Ему нужен был кто-то, кто мог бы покончить с Таннисом. Мне его план понравился. Детали — нет. Я решил, что проще сделать всё самому. — Он с гордостью ткнул обугленным пальцем себе в грудь. — Занял его тело. Разобрался, как оно работает. Даже привычки и разум перенял. Немного. Разобрался, как тут всё устроено. И у Танниса, — голос стал серьёзнее, — должны храниться записи с моим призывом. Первоначальным понимаешь. Где-то у него. Он никому не раскрывает свои секреты. Ты — узнай главное. Откуда он узнал моё имя. Почему я.

— Так, — сказала она, не замедляя шага. — Кто-то, я смотрю, без дела тут не сидел.

— О нет. Нет-нет-нет. — Он замахал рукой, и книга чуть не выпала из-под мышки. — Я узнал столько интересного. Столько обычаев. Столько деталей. Всё записал. Покажу, если хочешь. Ты, например, знала, что утку невозможно намочить? Перья у неё покрыты жиром, и вода просто скатывается. Каплями. Я проверял. Трижды. Макал утку целиком, держал под водой, вытаскивал — сухая. Абсолютно сухая! И звуки — ты слышала, какие они издают звуки? Такое… — Он попытался изобразить кряканье. Получилось что-то среднее между скрипом двери и боевым кличем, но с неожиданной точностью в интонации. — И ходят друг за другом. Змейкой. Спереди большая утка, а сзади маленькие, и все точно повторяют каждый поворот. Как армия, только без оружия и с перьями. Они в нашем самом большом пруду водятся. В том, который в кратере.

Она остановилась. Обернулась. Посмотрела на него — на существо, которое девятьсот девяносто девять раз разрушало миры, а сейчас рассказывало ей про уток с таким восторгом, что янтарные глаза горели ярче факелов.

— Альтемиус, — наконец процедила она. И добавила тише, сквозь зубы: — На нас все смотрят.

Они уже вышли из подземных коридоров. Вокруг были люди — прислуга, подмастерья, мелкие чиновники дворца, все те незаметные существа, которые поддерживают порядок, пока хозяева заняты вечной жизнью. И каждый из них смотрел. Украдкой. Бочком. Из-за угла. Через плечо. Так, как смотрят на человека, которого знают и обходят стороной, но не могут удержаться от любопытства.

— А, пусть, — отмахнулся он. — Привыкли уже. Я тут почти год так хожу. Они думают, что мне камень на голову упал. Ну, не просто камень — целый дом. Это когда Альтемиус пытался меня призвать. — Он понизил голос. — Не люблю, когда меня используют.

И действительно. Все при их появлении старались отвернуться или прибавить шагу, как будто вспомнив о каком-то срочном деле, которое ждало их в противоположном конце коридора. Смотрели только те, кто был уверен, что их точно не видно, — из-за колонн, из-за приоткрытых дверей, из-за стопок посуды. Молодая служанка с подносом прижалась к стене и пропустила их со звенящей посудой.

Они поднялись по широкой лестнице — каменной, явно из редкой породы, обработанной с идеальным мастерством. Коридоры дворца открывались один за другим — высокие, с арочными потолками, с магическими светильниками, которые горели ровным голубоватым светом и не нуждались ни в масле, ни в фитиле. Стены были увешаны гобеленами — новыми, яркими, и на каждом были изображены шестеро фигур в таких позах, что Илариэль на мгновение замедлила шаг.

Они стояли на облаках. На облаках. Шестеро магов, нарисованных с щедростью лести и скудностью таланта, попирали небеса ногами, и вокруг них сиял свет, и внизу простирался город, и люди — крошечные, схематичные, без лиц — смотрели вверх с выражением, которое ткач, видимо, считал благоговением.

— Это, — сказала она, — отвратительно.

— Я знаю. — Каэрзикс посмотрел на гобелен с видом знатока. — У Берегарда нос совсем не такой. Гораздо крупнее. И родинка не на той щеке. Но попробуй скажи, он обидчивый.

Они прошли через внутренний двор. Здесь было тише — только журчание фонтана и шелест воздуха. Фонтан стоял в центре, сложенный из белого камня, с чашей, из которой вода переливалась в нижний ярус и оттуда — по желобкам — в узкий канал, обегавший двор по периметру. Над фонтаном парила сфера.

Илариэль остановилась.

Сфера была размером с человеческую голову — может, чуть больше. Она висела в воздухе без видимой опоры, на высоте трёх метров, и медленно вращалась. Медленно и равномерно, как вращается что-то, что не намерено останавливаться. Внутри неё горел свет. Не яркий. Не тёплый. Знакомый.

Её свет.

Она узнала его мгновенно — так же, как узнают собственный голос, записанный и воспроизведённый чужим инструментом. Искажённый. Тусклее, чем должен быть. Спрессованный, уплотнённый, загнанный в форму, которая ему не принадлежала. Но — её. Бесспорно, неоспоримо, до последней капли — её.

Кулаки сжались. Она этого не заметила. Каэрзикс заметил.

— Потом, — сказал он негромко. — Сначала бумаги.

Она разжала руки. Выдохнула. Не по-человечески — так выдыхает ангел, когда берёт что-то тяжёлое и горячее, и кладёт в сторону, и отходит, потому что сейчас не время.

Они поднялись выше. Коридоры стали уже. Светильники — реже. Запах изменился: внизу пахло камнем и чистой водой, здесь — жареным мясом, разлитым вином и чем-то сладким, тяжёлым, от чего в носу щекотало. Шум нарастал с каждым шагом — глухой, размытый, состоящий из голосов, смеха и звона.

Двери в пиршественный зал были распахнуты настежь.

Зал был огромным — не по меркам дворцов, которые она видела за свою жизнь, а по меркам города, выросшего на руинах. Потолок уходил вверх и терялся в полумраке, где магические светильники уже не дотягивались, и только отблески пламени из камина плясали на каменных сводах. Стол тянулся через весь зал — длинный, тяжёлый, уставленный всем, что можно было поставить на стол и некоторыми вещами, которые на стол ставить не следовало.

Еда. Много еды. Жареная птица — целиком, с корочкой, с яблоками, вложенными внутрь. Рыба на серебряных блюдах. Хлеб — круглый, тёплый, с хрустящей коркой. Фрукты — горами, в вазах и без ваз, некоторые надкусанные и брошенные. Сыры, нарезанные толстыми ломтями. Кувшины с вином — десятки кувшинов, часть уже опрокинутых, и тёмные лужи расползались по скатерти. Свечи горели в канделябрах, наплывая друг на друга тёплым неровным светом.

За столом сидели маги. Пятеро. Все — молодые, все — в дорогих одеждах, все — в том состоянии блаженного довольства, которое наступает, когда четвёртый кувшин вина подходит к концу. Вокруг них были люди — музыканты, слуги, танцовщицы в лёгких нарядах, которые двигались между колоннами с той ленивой грацией, что даётся либо природой, либо многолетней практикой.

Маг на дальнем конце стола заметил их первым. Берегард — широкоплечий, с лицом, которое даже молодость не смогла сделать привлекательным, и с родинкой на правой щеке, не на левой, Каэрзикс был прав.

— А, Альтемиус! — Голос был громким, раскатистым, таким, каким говорят люди, привыкшие, что их слушают, даже когда им нечего сказать. — Где ты пропадаешь в такой вечер? И кто это рядом с тобой?

Другой маг, Эйдзар — тоньше, с длинным лицом и узкими глазами, в которых алкоголь тлел, как угли в погасшем камине, — подался вперёд и уставился на Илариэль. Она узнала его — один из тех, кто приходил проверять барьер.

— Да, где ты находишь таких красоток? — Он хмыкнул и показал кубком на Каэрзикса. — И что ты с собой опять сделал?

Все посмотрели на его руки. Обугленные, потрескавшиеся, с тёмными разводами, уходившими по предплечьям под рукава. Одежда, в которой он валялся по каменному полу, выглядела так, будто её использовали для тушения пожара. Безуспешно.

Маг — Марола, судя по всему, та, что сидела ближе остальных, с бокалом, который не выпускала из рук даже когда говорила, — покачала головой.

— Хватит тратить энергию на всякую ерунду! Нам так за тысячу лет нужного не скопить!

Каэрзикс выпрямился. Левая рука чуть дёрнулась к виску — привычный жест, — но он остановил её и вместо этого широко развёл обе руки в стороны, продемонстрировав масштаб повреждений во всей красе.

— Виноват. Сегодня ничего не рухнуло. Честно. — Пауза. — Ерунду? Кто-то должен разрабатывать новое оружие. — Он повертел ладонями перед собой, словно демонстрируя ценный прототип. — Наши соседи не дремлют. Все только и ждут, чтобы оттяпать от лакомого куска. Я тут, между прочим, единственный, кто об этом думает.

— Ты — думаешь? — протянул Эйдзар. — Это что-то новенькое.

Негромкий смех. Каэрзикс не обиделся — улыбнулся шире, чем следовало бы, но никто не заметил, потому что к Альтемиусу все привыкли именно к такому.

— А это, — он повернулся к Илариэль, — это Илари. Она, кстати, издалека. Очень издалека. И знает некоторые секреты. — Он понизил голос с тем театральным заговорщичеством, которое никого не обманывало и не должно было обманывать. — Очень интересные секреты. Поэтому, прошу меня извинить, я ненадолго. Она исцелит мои руки, и… — он посмотрел вниз и добавил с абсолютно серьёзным лицом, — …другое место тоже исцелит.

Зал грянул хохотом. Берегард ударил ладонью по столу так, что кувшин подпрыгнул. Эйдзар подавился вином и закашлялся. Даже музыканты в углу позволили себе улыбнуться — осторожно, так, чтобы хозяева не заметили.

Все засмеялись.

Кроме Илари.

Она стояла рядом с ним — спина прямая, руки вдоль тела, выражение лица такое, что будь у неё крылья, они бы сейчас раскрылись и смели половину зала. Но крыльев не было. Была только улыбка — тонкая, выверенная, идеально человеческая и абсолютно пустая. Такой улыбкой улыбаются люди, которые ведут подсчёт. Она вела подсчёт. Она считала рога, которых сейчас не было, но которые непременно появятся, и по которым она непременно надаёт.

— О… — Берегард откинулся на спинку кресла и посмотрел на неё тем взглядом, от которого женщины либо краснеют, либо достают нож. — А зачем вам уединяться? Составьте нам компанию. — Он поднял кубок. — Покажите свои… секреты.

— Что скажешь, Илари? — Каэрзикс слегка поклонился — неглубоко, как кланяется равный равному, а не слуга хозяину, и потянулся к блюду с фруктами. Пальцы обхватили грушу — осторожно, стараясь не раздавить. Руки плохо поддавались контролю. Откусил. Прожевал с видом существа, которое только что открыло для себя очередное чудо материального мира.

— Оставайтесь. — Берегард не отрывал взгляда от Илариэль. Голос стал мягче — тем вкрадчивым мягким, от которого хочется проверить, на месте ли кошелёк. — Мы тут как раз переходим к самому интересному.

Каэрзикс повернулся к ней. Она молчала ровно одно мгновение. Ровно столько, сколько нужно, чтобы выбрать из десятка возможных ответов тот единственный, который не сожжёт здание дотла.

— Думаю, это не займёт много… ВРЕМЕНИ. — Она посмотрела на Каэрзикса. Взгляд был таким, от которого демон попятился бы. Этот — не попятился, но жевать перестал. — Подожди меня здесь. Пожалуйста.

Слово «пожалуйста» прозвучало как лязг засова.

— Ладно. — Каэрзикс проглотил грушу. — Но если с неё хоть пёрышко упадёт…

Тишина.

Маги переглянулись. Эйдзар хмыкнул. Берегард поднял бровь.

— …вы слышите, да? — закончил Каэрзикс. Голос был лёгким, почти весёлым, и совершенно не соответствовал тому, что на мгновение мелькнуло в его глазах.

На дальнем конце стола шевельнулся пятый. Таннис. До этого момента он молчал — сидел в кресле, которое было больше остальных и стояло чуть выше, на едва заметном возвышении, и держал кубок так, как держат вещь, которая давно перестала быть интересной, но выпустить её из рук означало бы признать это. Моложе остальных на вид — или нет, не моложе, а ровнее. Как будто время не просто отступило, а было отшлифовано, как шлифуют камень, убирая всё лишнее. Лицо без единой морщины. Глаза — серые, холодные, умные.

— Альтемиус, — сказал Таннис, и голос его был таким, каким говорят люди, привыкшие, что каждое их слово запоминают. — Налей себе вина. Может, хоть это немного поможет твоему разуму.

Он поднял кубок. Не в знак приветствия — в знак завершения разговора.

— За Великий план! — Каэрзикс схватил ближайший кубок, плеснул в него из кувшина и поднял. Вино полилось через край на обугленные пальцы. Ему было всё равно.

— За наше величие, — ответили ему хором. Пять кубков. Звон.

Илариэль уже шла. Берегард поднялся ей вслед — тяжело, покачнувшись, но с решимостью, которую не мог отменить ни алкоголь, ни здравый смысл. Эйдзар тоже встал, и Марола, и четвёртая — Линнея, молчаливая женщина с короткими пепельными волосами и лицом, которое ничего не выражало. Все двинулись за ней — к дальним диванам, к подушкам, к полумраку, где танцовщицы замедляли движения и свет горел приглушеннее.

Каэрзикс остался у стола.

Облокотился на колонну. Прислонил к ней книгу. Откусил от второй груши. И стал ждать.

Это было скучно.

Нет. Это было очень скучно.

Он прожевал грушу. Посмотрел на огрызок. Положил его на стол. Взял яблоко. Повертел. Понюхал. Откусил. Прожевал медленно, с выражением существа, открывающего новый вкус, который оказался не так хорош, как предыдущий. Положил рядом с огрызком груши. Взял что-то похожее на сливу. Слива была лучше.

Посмотрел в сторону, куда ушла Илариэль.

Там, в полумраке, она сидела среди них. Сидела на низком диване, прямая, как всегда, — спина не касалась подушек, руки сложены на коленях. Берегард устроился рядом — слишком близко, но она не отодвинулась. Эйдзар — напротив, с кубком, который не опускал. Марола — сбоку, и что-то говорила, наклонившись к ней, тихо, с той доверительностью, которая появляется у пьяных, когда они решают, что нашли родственную душу. Линнея стояла чуть поодаль и наблюдала.

Илари говорила.

Каэрзикс не слышал слов — далеко, и шум, и музыканты, которые снова заиграли что-то тягучее и медленное. Но он видел. Видел, как она говорит — ровно, спокойно, без пауз, с тем ритмом, который не торопит и не замедляет, а просто ведёт, как течение ведёт лодку, и ты не замечаешь, что давно перестал грести.

Танцовщица у дальней колонны замедлила шаг. Остановилась. Ноги подогнулись — мягко, плавно, как подгибаются ноги у того, кто засыпает стоя. Она опустилась на пол, свернулась и не шевельнулась.

Вторая — рядом. Третья — у камина. Музыкант перестал играть, потому что его пальцы соскользнули со струн и легли на деку, и голова откинулась назад, и рот приоткрылся в тихом дыхании спящего.

Все, кто были вокруг — все, кроме магов, — засыпали. Один за другим, тихо, без борьбы, как засыпают дети, когда кто-то рассказывает им историю, и голос становится всё ровнее, и мир вокруг — всё мягче, и глаза закрываются сами.

Каэрзикс прикусил сливу. Поднял бровь.

— Скучища, — пробормотал он себе в огрызок. — Зачем я только согласился.

Слуга, стоявший у стены с кувшином, медленно сполз по камню и сел на пол. Кувшин остался в руках. Вино не пролилось. Каэрзикс мысленно отметил это как проявление профессионализма.

Маги не спали. Маги слушали. Они смотрели на неё — все четверо, не отводя глаз, с тем выражением, которое бывает у людей, когда они перестают притворяться и остаётся только то, что внутри. Берегард больше не ухмылялся. Эйдзар опустил кубок. Марола замолчала. Даже Линнея подошла ближе и села — тоже прямо, тоже со сложенными руками, почти зеркальным отражением Илариэль.

Она говорила.

Каэрзикс по-прежнему не слышал слов. Но он видел, как менялись лица. Видел, как что-то тяжёлое ложилось на плечи каждого из них — не снаружи, изнутри. Берегард положил руки на колени и уставился в пол. Эйдзар отставил кубок — поставил его на низкий столик рядом с диваном, аккуратно, так, как ставят вещь, которая больше не нужна. Марола закрыла лицо ладонями.

Она говорила о том, что они взяли. О том, что им не принадлежало. О годах, которые были чужими и стали их телом, их кровью, их молодостью. Каэрзикс не слышал — он знал. Знал, потому что видел, как каждое слово входило в них, и оставалось, и работало.

Она забирала.

Каэрзикс присмотрелся. Прищурился. Вгляделся внимательнее.

У Берегарда на виске появился седой волос. Один. Тонкий. Еле заметный.

Нет, показалось.

Нет — не показалось. Второй. Третий. У корней, там, где тёмное переходило в светлое. И кожа на тыльной стороне его руки — она что, стала тоньше? Чуть суше? Или это свет?

Каэрзикс моргнул. Посмотрел на Эйдзара. Тот сидел неподвижно, но что-то в посадке головы изменилось. Не сильно. Линия подбородка стала мягче. Или нет. Или да. Складка на шее, которой минуту назад не было. Или была, но он не замечал. Мелочи. Мелочи, которые складывались в одно.

Он прикинул. Если каждое слово забирает по капле, и капля — это день, или неделя, или месяц… если сто лет разложить на слова, и каждое слово вернуть на место…

Он зевнул. Широко, по-звериному, забыв на мгновение, что человеческая челюсть не рассчитана на такой разворот. Челюсть хрустнула. Он поморщился, потёр её и взял ещё один фрукт. Персик. Мягкий, перезревший, с каплей сока, выступившей на кожице. Откусил. Сок потёк по подбородку.

Процесс обещал быть долгим.

Он ел персик и думал о том, что демону не положено скучать. Скука — это человеческое. Это их изобретение, их проклятие, их способ сказать миру «ты недостаточно интересный, старайся лучше». Демон не скучает. Демон разрушает, или наслаждается, или планирует разрушение, и в каждом из этих состояний скуке нет места.

И тем не менее.

Он сидел, и скучал, и ничего не мог с этим поделать.

Один из магов что-то заподозрил. Марола подняла руки и посмотрела на свои пальцы. Повернула их. Посмотрела на костяшки. На вены, которые проступили чуть отчётливее, чем минуту назад. Лицо дрогнуло.

Каэрзикс поднял бровь. Персик замер на полпути ко рту. «О. Сейчас начнётся».

Но нет.

Марола посмотрела на свои руки, потом — на Илариэль. И снова застыла. Снова слушала. Снова сидела в той самой позе, что и мгновения назад. Как будто мысль пришла, постояла на пороге и ушла обратно, не решившись войти.

Все просто слушали. Все просто сидели. И старели — медленно, по капле, по слову.

Каэрзикс доел персик и потянулся за виноградом.

Потом она заговорила с Таннисом.

Он видел это — видел, как она повернулась к нему. Как изменилась поза, стала чуть жёстче, чуть прямее. Таннис сидел в своём кресле, всё ещё самый молодой на вид, всё ещё с теми серыми холодными глазами, и смотрел на неё так, как смотрит человек, который привык, что мир вращается вокруг него, и не понимает, почему вдруг закружилась голова.

Она спрашивала. Он не слышал вопросов, но видел ответы — видел, как Таннис шевелил губами, и как каждое его слово давалось с усилием, как будто кто-то тянул их из него по одному, медленно и неотвратимо. Он не хотел говорить. Он сопротивлялся — это было видно по сжатым челюстям, по руке, которая вцепилась в подлокотник кресла так, что побелели костяшки. Но он говорил. Потому что она спрашивала, и её вопросы были такими, на которые невозможно не ответить, — не потому что они заставляют, а потому что молчать в ответ на них означает признать, что тебе нечего сказать, а Таннис не мог себе этого позволить.

Каэрзикс подался вперёд. Виноград был забыт.

Он видел, как Таннис пожал плечами. Нетерпеливо. Раздражённо. Как отмахиваются от мухи, которая настырна, но не опасна. Он сказал что-то — коротко, презрительно, с тем выражением, которое бывает у людей, когда речь заходит о вещах, которые они считают ниже своего внимания.

Не помнит. Или не хочет говорить.

Она не отступила. Она никогда не отступала — Каэрзикс знал это лучше, чем кто-либо во всех слоях бездны, потому что каждый из девятисот девяноста девяти раз заканчивался одинаково: она шла вперёд, и не останавливалась, и не отступала, и не поворачивала, пока дело не было сделано.

Таннис снова заговорил. На этот раз — дольше. Голос стал чётче, и Каэрзикс увидел, как его рука поднялась и указала куда-то — направо и вниз, в сторону коридора, который вёл к восточному крылу дворца.

Каэрзикс прислушался. Он начал разбирать обрывки фраз.

— Библиотека. Ряд. Справа…

Каэрзикс увидел жест — точный, короткий, указывающий на конкретное место. И потом — ещё один жест, небрежный, отмахивающийся:

— Где самое ненужное… Рядом с мусорным ведром… Защит нет…

Каэрзикс скривился.

Рука сжалась. Персиковая косточка, оставшаяся в ладони, треснула, и осколки впились в обугленную кожу. Он не заметил. Он смотрел на Танниса — на его лицо, на его небрежный жест, на всё это спокойствие зазнавшегося человека, для которого он, Каэрзикс — мусор, самое ненужное.

«Самое ненужное».

Он представил череп. Конкретный череп — гладкий, белый, с пустыми глазницами. Представил, как берёт его. Как сжимает. Как…

Кубок в его другой руке лопнул.

Вино и осколки полетели на стол. Он посмотрел на свою ладонь — мокрую, с кусочками стекла, — и медленно разжал пальцы. Стряхнул осколки. Вытер руку о полу одежды.

— Мусор, — пробормотал он. Тихо. Одному себе. — Ну конечно. Мусор.

И в этот момент пол содрогнулся.

Не сильно. Не так, как содрогается, когда рушатся стены или ломается земля. Мелко, дрожью — как дрожит стол, когда по нему стучат пальцами. Но дрожь шла снизу, из-под камня, из-под всех тех метров породы, которые отделяли зал от подземелья. И Каэрзикс понял мгновенно — раньше, чем понял бы кто-либо ещё в этой комнате, потому что это была его энергия, его иллюзия, его работа, и он чувствовал её, как чувствуют собственное дыхание.

Иллюзия рассыпалась. Раньше времени. Ложные потоки, которые он сплёл наспех — «продержится час, не больше», он сам это придумал, — перестали существовать. Разница между тем, что должно быть, и тем, что было на самом деле, ударила по структуре подземелья, как кувалда по стеклу. Колонны внизу, на которых знаки горели ровно и тихо, — начали гаснуть. И каждый погасший знак забирал с собой кусок равновесия, на котором стоял дворец. По колоннам побежали трещины.

Второй толчок. Сильнее. Канделябр на столе покачнулся и упал. Свечи покатились по скатерти. Кувшин с вином опрокинулся и разлился — медленно, густо, и тёмная лужа поползла к краю стола.

Маги очнулись. Все разом — как просыпаются от удара, когда сон разлетается в осколки и остаётся только реальность, и реальность дрожит под ногами.

Берегард вскочил первым. Пошатнулся. Ухватился за спинку дивана. Лицо — постаревшее на два, а может три десятка лет за время разговора — было белым.

— Что…

Трещина пробежала по стене. От пола до потолка, через очередной гобелен с шестью фигурами, рассекая Танниса нарисованного ровно пополам.

— Каэрзикс! — крикнула Илариэль.

Она смотрела на него. Человеческое лицо было на месте. Человеческое тело было на месте. Но голос — голос был другим. Не человеческим. Тем самым, который она прятала, и который сейчас прорвался наружу, как свет прорывается через щель.

Маги замерли. Все пятеро. Имя, которое она выкрикнула, прошло по залу как волна — и ударило в каждого из них, и каждый понял, и Каэрзикс видел это понимание на их лицах: сначала шок, потом ужас, потом — у Танниса — холодная, мгновенная, безупречная ярость.

— А я чего, — сказал Каэрзикс. Громко, через весь зал. — А я ничего. Кто там колонну треснул?

Потолок тоже треснул. Кусок каменного свода — размером с обеденный стол — отделился и ухнул вниз, туда, где минуту назад спал музыкант. Только музыканты уже бежали к выходу в панике. Камень ударил в пол, и пол раскололся, и из трещины потянуло жаром снизу — там что-то загорелось, и огонь начал жадно пожирать дорогие интерьеры.

Сфера над фонтаном дрогнула. Качнулась. Засветилась ярче — неровно, рывками, как светится что-то, что теряет контроль.

— Давай быстрее! — Каэрзикс перекрикивал грохот. Ещё один кусок потолка рухнул — ближе, и осколки ударили по столу, разнеся блюдо с рыбой. — Ищи мои бумаги, пока не сгорели!

— Сам ищи! — Она обернулась к нему. Серые глаза — не серые, нет, сквозь серое проступало золото, и оно разгоралось. — Ты знаешь это место лучше, чем кто-либо. И тебе не нужно себя контролировать, чтобы достать бумаги из ящика!

Каэрзикс открыл рот. Закрыл. Посмотрел на разваливающийся зал. На магов, которые уже поднимали руки, и в их ладонях собиралось что-то, что не обещало ничего хорошего. На сферу, которая пульсировала всё сильнее. На Илариэль, которая стояла между ним и всем этим. И её силуэт медленно менялся.

* * *

Глава 5. Побег ​

Она собиралась сражаться.

Он видел это — видел, как сквозь человеческую оболочку проступало то, что было под ней. Не постепенно, не слоями, а так, как проступает свет через тонкую ткань, когда за ней зажигают огонь. Плечи раздались. Рост поплыл вверх. Тёмные волосы начали светлеть, и за спиной — ещё невидимые, ещё не оформившиеся — шевельнулись крылья.

И он почувствовал.

Это знакомое, тугое, горячее чувство, которое поднималось откуда-то из-под рёбер — оттуда, где у людей живёт сердце, а у него жил огонь. Наконец-то. Наконец-то не скука. Наконец-то треск, и жар, и запах горящего камня, и она — она готовилась драться, и всё в нём отзывалось на это, как отзывается на первый удар грома, как отзывается на…

Контроль уходил. Быстро. Руки потемнели — от кончиков пальцев вверх, по запястьям, по предплечьям, и чернота расползалась дальше, жадно, с аппетитом, и кожа трескалась, и из трещин лился тусклый багровый свет. Левая сторона черепа взорвалась болью — болью разрушающейся оболочки, — правильной, знакомой, — и рог пробился наружу. Один. Левый. Тот самый, основание которого он тёр в чужом теле, по привычке, почему-то рука всегда тянулась именно туда, в каком облике он бы ни находился.

Правый не появился. Не успел. Или не захотел — у рогов бывают свои соображения.

Он сжал книгу. Обеими руками — одна уже почти не была человеческой, другая отставала на несколько секунд. Книга дымилась в его пальцах. Потёртая кожа обложки темнела там, где когти вдавливались в переплёт.

«Не время. Не время. Не сейчас».

Он взял себя в руки. В руки с когтями. Загнал огонь обратно — туда, откуда он рвался, — и это было как заталкивать реку обратно в горло, из которого она бьёт. Тело остановилось на полпути между формами, и это было отвратительно, и больно, и неудобно, но он держал.

Книга помогала. Она всегда помогала. Не магией — весом. Тяжестью в руках, которая говорила: ты записал. Ты знаешь, зачем ты здесь. Не забывай.

Он не забыл.

— Нет! — Он проревел это через зал, и голос был уже не человеческим — низкий, с вибрацией, от которой оставшиеся на столе кубки задребезжали. — Вы ответите. Ответите за мусор!

Маги смотрели на него. На рог. На когти. На то, что было под оболочкой Альтемиуса и теперь вылезало наружу, как вылезает змея из старой кожи. Понимание пришло к ним одновременно — он видел это по лицам, по тому, как расширились глаза, по тому, как руки, уже поднятые для удара, дрогнули.

— Демон. Невозм… — начал Берегард.

— Возможно, — ответил Каэрзикс. — Я вернусь…

И прыгнул, но не на ангела, как все ожидали от демона, а в дыру посреди пола.

Не вниз — сквозь. Проломил следующее перекрытие собственными ногами с копытами, которые в этой полуформе были по силе уже далеко за пределами того, на что рассчитывали строители. Камень разлетелся, и он упал этажом ниже, и ещё этажом ниже, и приземлился на четвереньки в коридоре, который вёл к восточному крылу. К библиотеке. Он знал где. Он запомнил. Он вообще запоминал всё, что касалось его вопроса, — всё, что попадало в его книгу.

Он побежал. Копыта ломали дорогой пол, когти скребли по камню на поворотах, высекая искры. Хвост — хвост появился, длинный, с шипастым наконечником, — бил по стенам, потому что коридоры были узкими, а он был уже недостаточно человеком, чтобы помещаться в них целиком.

Сверху доносились звуки. Треск магии — сухой, ломкий, как звук рвущегося шёлка, только шёлк этот был размером с небо. Взрывы — глухие, тяжёлые, от которых вздрагивали стены. Крики. Голос Берегарда — командный, привыкший, что его слушают. Голос Эйдзара — резкий, злой. И сквозь всё это — ничего. Ни звука от неё. Она не кричала. Никогда не кричала.

А он шёл с книгой. Просто шёл с книгой… в библиотеку.

— Ааааа! — зарычал Каэрзикс и ударил кулаком по стене. Камень треснул. Кусок кладки отвалился и упал на пол, подняв облако пыли. — Где эти проклятые бумаги?!

Библиотека была большой. Больше, чем он хотел бы, и тёмной, и пахла так, как пахнут места, куда давно никто не заходил, — пылью, старой бумагой и забвением. Полки тянулись от пола до потолка — тяжёлые, дубовые, набитые свитками и фолиантами так плотно, что казалось, вытащи один — и всё рухнет. Магические светильники здесь не горели. Может, имели отдельный контур. Может, перегорели.

Он видел в темноте. Это было одно из немногих преимуществ его природы, которое работало одинаково хорошо в любой форме.

Направо. Ряд справа. Ненужное. Рядом с мусорным ведром…

«Мусор».

— Аааррр!

Он нашёл. Нижняя полка, дальний угол, за стопкой свитков, покрытых такой пылью, что они казались серыми. Коробка — деревянная, без замка, без знаков, без каких-либо признаков того, что внутри хранится что-то стоящее. Он рванул крышку. Когти прошли сквозь дерево, как сквозь мокрую бумагу.

Бумаги. Свитки. Рисунки — схемы призыва, начерченные аккуратной рукой, с пометками на полях, с цифрами, с символами, которые он узнал бы из любого слоя бездны. Его имя — написанное правильно, каждый знак на месте, каждый акцент, — стояло в центре главной схемы, обведённое двойным кругом. Остальное было написано на непонятном языке. Концентрация терялась, символы не хотели складываться в смыслы.

Руки дрожали. Не от слабости — от того, что они были уже не совсем руками, и мелкая моторика страдала первой. Он попытался взять один свиток аккуратно. Порвал. Попытался другой. Чуть не испепелил. Выругался на языке, которого в этом мире не существовало.

Потом просто сгрёб всё, что было в ящике, — мятые свитки, схемы, обрывки, — и засунул в книгу. Между страницами. Грубо, криво, так, что бумаги торчали во все стороны, как перья из подушки, в которую попал арбалетный болт. Книга стала вдвое толще и отказывалась закрываться. Он прижал её к груди, и побежал обратно.

Потолок над головой прогнулся. Трещина, пришедшая сверху, добралась до библиотеки и расколола балку, и та провисла, и с неё посыпалась каменная крошка. Он пригнулся, рванул вперёд, и перекрытие обрушилось за его спиной — тяжело, окончательно, погребая под собой полки с книгами, которые никто больше никогда не прочитает.

К этому моменту от тела Альтемиуса мало что осталось. Огонь, лизавший стены коридора, доел последнее — ткань одежды вспыхнула и осыпалась пеплом, человеческая кожа отслоилась и ушла дымом, и под ней оказалось то, что было всегда. Тёмная, пепельно-чёрная поверхность с красными узорами, которые пульсировали ровно и мерно, как дыхание. Два рога. Правый немного короче. Хвост вытянулся на полную длину — шипы на конце блестели в свете пожара. Крылья раскрылись, ударили по стенам, и стены не выдержали.

Он не стал искать выход. Выход нашёлся сам — потому что, когда целеустремлённый демон движется сквозь здание, здание склонно образовывать новые выходы с похвальной оперативностью.

Вылетел в окно. Точнее — в то место, где окно было до того, как стена вокруг него решила последовать за окном. Крылья расправились, поймали воздух, и он взмыл вверх — вдоль обрушивающегося фасада, мимо балконов, которые отваливались один за другим, мимо гобеленов, которые горели весело и ярко, освещая ночное небо над городом.

Рванул на самый верх. В большой зал.

Точнее — в то, что от него осталось.

Крыша была снесена. Просто снесена — начисто, как будто великан смахнул её ладонью. Ночное небо висело над головой, чёрное, с россыпью звёзд, которым не было никакого дела до того, что происходило внизу. Стены стояли — три из четырёх, — и в проломах между ними гулял ветер, раздувая пламя, которое пожирало всё, до чего могло дотянуться.

Там явно было не скучно.

Пять магов стояли на том, что осталось от балкона, — широком каменном выступе, нависавшем над внутренним двором. Линии энергии тянулись от сферы к каждому из них — видимые, яркие, пульсирующие тем самым светом, который он узнал бы где угодно. Её светом. Они пили его, как пьют воду после долгой жажды, — жадно, торопливо, не заботясь о том, что останется.

Огонь, который шёл через трещины снизу, подчинялся им. Он не жёг — он двигался. Потоки пламени отклонялись от магов, огибали их, как река огибает камни, и уходили в стороны, и там, куда они уходили, горело всё остальное. Стены. Колонны. Гобелены. Тела — тела тех, кто не успел или не смог уйти. Слуги. Музыканты. Танцовщицы. Они лежали там, где упали, — некоторые ещё шевелились, но огонь был быстрее.

Четверо теснили ангела.

Илариэль стояла в центре зала. На том месте, где раньше был стол с едой, а теперь были головешки и пепел. Она вернула энергию — видимо, столько, сколько успела забрать словами, по капле, по году, — но этого было мало. Далеко не хватало.

Крылья были. Белоснежные — и в свете пожара они казались золотыми, и перья на кончиках дымились, но не горели. Броня была — тусклая, потемневшая, как серебро, которое не чистили слишком долго. Меч был — белое пламя на клинке горело, но неровно, рывками, как задыхающийся огонь. Она двигалась. Парировала. Уходила. Отвечала — точно, коротко, каждый удар по делу. Но их было четверо, и у каждого за спиной стояла сфера с украденной силой, и они не уставали, потому что сфера не уставала.

«Бублика нет». — Плохой знак.

Каэрзикс завис в воздухе. Крылья держали его на месте — перепончатые, тёмные, в противовес её белым. Книгу он прижимал к груди обеими руками. Мятые свитки торчали из-под обложки и трепетали на ветру.

Он думал.

Да. Он думал. Каэрзикс, существо, чья главная проблема — неумение планировать, висел в ночном небе с книгой в обнимку и думал. Это было неприятно. Это было непривычно. Это было необходимо.

Если он присоединится к ней, — конец. Потеряет контроль, и тогда всё сгорит. Всё исчезнет. Всё будет напрасно. Нет.

Он посмотрел на неё. Меч описал дугу, и Берегард отшатнулся — рукав его одежды вспыхнул белым, и он забил по нему ладонью. Эйдзар ударил справа — поток тёмного пламени, густой, как смола. Она просто выставила руку, и энергия разбилась о ладонь, и ей это стоило усилия, видимого даже отсюда. Марола плела что-то слева. Линнея стояла позади и методично, без спешки, раз за разом била чем-то невидимым, что заставляло броню тускнеть с каждым ударом.

Потом он посмотрел на сферу.

Красивую. Светящуюся. Висящую над тем, что осталось от фонтана во внутреннем дворе. Пять нитей энергии тянулись от неё к магам — ровные, тугие, как струны, и каждая пела на своей ноте, и вместе они звучали как что-то, что он не мог описать, но от чего перехватывало дыхание.

«Мою сферу».

Мысль пришла ниоткуда — или отовсюду сразу, что для его разума было одним и тем же. Его энергия была в основе барьера. Барьер держал её. Барьер собирал её силу в эту сферу. Значит, сфера была сделана из него так же, как из неё. Его тёмная энергия — каркас. Её светлая — содержимое. Всё, что маги собрали за сто лет, — внутри. Каждый украденный год. Каждый разрушенный квартал старого города. Каждая душа, которая ушла в пламени первого дня. Всё — там.

Его сферу. С кучей энергии внутри. Это правильно.

— Э! Слышь! Илари! — Он заорал через весь зал, перекрикивая треск огня и гул рушащихся стен. — Прочитай это! Там язык непонятный. Потом расскажешь.

Ей сейчас было не до этого. Ей было настолько не до этого, что, когда она на мгновение повернула голову в его сторону, Марола воспользовалась и ударила — в спину, в промежуток между крыльями, туда, где броня была тоньше всего. Она пошатнулась. Устояла. Развернулась и ответила — коротко, точно, и Маролу отбросило к стене, и стена за ней треснула.

Книга грохнулась позади неё. Тяжело, плашмя, с таким звуком, с каким падают вещи, которые не предназначены для метания через горящий зал. Мятые свитки рассыпались веером по камню. Несколько тут же вспыхнули от тлеющих углей вокруг. Он мысленно отметил, что надо было бросать точнее. Или не бросать. Одно из двух.

— Нет! — Она увидела. Поняла. Не то, что он бросил, — то, что он собирался делать. Она всегда понимала раньше, чем он успевал объяснить. — Стой! Не смей!

Он не остановился.

Каэрзикс набрал скорость, а затем сложил крылья и рухнул вниз — не полетел, а именно рухнул, всем весом. Когти вонзились в сферу, и он впечатал её в чашу фонтана. Плиты раскололись, фонтан, уже не работавший, развалился на куски, и вода из разбитых труб хлынула во все стороны, мгновенно вскипая на раскалённом камне.

Сфера выдержала. Она выскочила из когтей без видимых повреждений. И теперь висела прямо над ним. Близко. Над рогами. Так близко, что он видел внутри неё движение — спрессованный свет, который кружился, и переливался, и был живым, и был пленённым, и был тем, чего у него никогда не было и никогда не будет.

Маги поняли.

Берегард заорал — не слова, а просто звук, и поток огня ударил сверху. Каэрзикс принял его на крыло. Перепонка лопнула, и боль была яркой, белой, как её меч, но это была просто боль, а он привык к боли так, как привыкают к погоде.

Эйдзар ударил вторым. Её энергия, пропущенная через сферу и искажённая до неузнаваемости, — обрушилась на него сверху, как кулак великана. Он упал на колено. Камень под ним ушёл вниз, провалился, и из дыры вырвалась струя пара. Встал.

Линнея не кричала. Линнея просто била — молча, раз за разом, с той методичной точностью, которая была хуже любого крика. Каждый удар гасил что-то в нём — не силу, не скорость, а что-то более глубокое. Волю, может быть. Или желание двигаться дальше. Он не знал, как это работает. Не хотел знать. Просто двигался.

Три шага. Два. Один.

Он ударил по сфере обеими руками.

Не магией. Не энергией. Просто руками — полностью демоническими, когтистыми. Когти коснулись поверхности сферы, и она не раскололась — она завизжала. Тонко, на грани слышимости, как визжит стекло, по которому ведут металлом, только в тысячу раз громче.

Линии оборвались. Не все — большая часть. Они лопнули, как струны, и каждая лопнувшая нить ударила по своему магу с другого конца. Берегард согнулся пополам. Эйдзар упал на колено. Марола сползла на пол, словно подкошенная. Линнея покачнулась, но устояла. Она всегда устаивала. Каэрзикс это отметил и пообещал себе запомнить, если выживет.

Таннис не упал. Таннис не покачнулся. Таннис стоял на краю балкона, и его руки были подняты, и между ними висело что-то, что он плёл с начала боя — большое, сложное, многослойное. Когда линии лопнули, его лицо дрогнуло — впервые за всё время, — и руки тоже дрогнули, и то, что он плёл, вырвалось.

Не туда, куда он хотел.

Не туда, куда вообще можно было хотеть.

Взрыв снёс половину зала. Ту половину, которая ещё стояла. Стена сложилась внутрь с грохотом, который перекрыл всё остальное. Каменные блоки полетели во все стороны. Один ударил по балкону, и балкон переломился пополам, и Таннис повис на краю, и пальцы его скребли по камню, и лицо было таким, каким бывает лицо человека, который всю жизнь контролировал всё и вдруг обнаружил, что не контролирует ничего.

Илариэль стояла. Среди обломков, среди огня, среди всего этого — стояла, и крылья за её спиной были раскрыты.

Каэрзикс дёрнул сферу. Она не поддалась. Линии, которые ещё держались, натянулись, и маги на другом конце этих линий почувствовали — он видел, как дёрнулись их тела, как будто кто-то потянул за верёвки, привязанные к рёбрам.

Он попытался вскрыть сферу. Вгрызся в неё — и когтями, и энергией, и всем, что у него было. Поверхность поддалась на палец и тут же затянулась. Он попробовал снова. И снова. И снова.

Не работало.

Его энергия была каркасом, но содержимое было чужим. Её энергия отталкивала его так же, как его энергия когда-то держала её в клетке. Симметрия. Она бы оценила. Он — нет.

Почесал основание рога. Левого. Когтем, снизу вверх, с нажимом. Привычный жест, и мысль, которая пришла с ним, была тоже привычной — идиотской, невозможной, единственно правильной.

Забрать сферу. Целиком. Если нельзя открыть здесь — открыть там. Или не открывать. Или разбить о что-нибудь достаточно прочное. Или… неважно. Потом разберётся.

Он начал формировать разрыв.

Это было то, что он умел. То, для чего был создан. Пространство между мирами — тонкое, как плёнка на поверхности воды, — и когти, которые могли её порвать. Он чувствовал, как ткань реальности трещит под его руками, как трещит ткань паруса в бурю, и бурю он сам и создавал.

Воздух над двором пошёл рябью. Потом рябь стала трещиной. Потом трещина раскрылась — и за ней была темнота. Не пустота. Темнота, которая дышала, и двигалась, и была живой.

Она продолжала сражаться.

Теперь — гораздо легче. С оборванными линиями маги были вполовину тех, кем были минуту назад. Берегард, разогнувшийся, но побледневший, уже не командовал — он защищался, и каждый его барьер трескался под ударами белого клинка, как лёд под каблуком. Эйдзар встал с колена, но двигался медленнее, и его удары утратили точность. Марола не поднялась вовсе. Она сидела у стены, и руки её лежали на коленях, и она смотрел на свои ладони — старческие, в пятнах, с вздутыми венами, — и по её лицу было видно, что она наконец-то увидела то, что отказывалась признавать.

Линнея сражалась. Молча, методично, до последнего. Из всех пятерых она единственная не изменилась в лице — ни страха, ни паники, ни даже удивления. Только сосредоточенность. Только удар, уход, удар, уход. Илариэль уважала это. Каэрзикс видел по тому, как она двигалась — чуть медленнее, чуть аккуратнее, чем нужно. Она давала ей время.

Линнея не воспользовалась.

Белое пламя вспыхнуло — ярко, на мгновение, как вспышка молнии, — и Линнея упала. Не от удара меча. От того, что стояло за мечом. От того, чем был этот свет — не оружием, а правдой. А правда, как выяснилось, была тяжелее любого клинка.

— Каэрзикс, нет!

Он обхватил сферу. Прижал к себе — обеими руками, всем телом, крыльями, хвостом. Она жгла. Она жгла так, как жгло белое пламя её меча, — холодом изнутри, и каждая точка соприкосновения была открытой раной, и раны множились с каждой секундой. Ему было всё равно.

Отступил к разрыву. Один шаг. Темнота дышала за спиной — знакомая, тёплая, своя.

Таннис выбрался на край обломков. Встал. Лицо его — впервые за сто лет — было лицом старика. Настоящего старика, с провалившимися щеками и тонкой кожей, через которую просвечивали кости. Руки дрожали. Но в серых глазах горело что-то, что не имело никакого отношения к возрасту.

— Ты, — прошипел Таннис. Голос был хриплым, надтреснутым, голосом человека, который не говорил своим настоящим голосом целое столетие. — Ты тупое ничтожество. Ты…

— Мусор? — подсказал Каэрзикс.

Улыбка была клыкастой. Широкой. Такой, от которой хочется отступить на шаг, а потом ещё на шаг, а потом оказаться в другом городе.

— Знаешь, что, очередной бог, — сказал он. — Даже мусор лучше тебя.

Вспышка.

Разрыв схлопнулся за его спиной со звуком, похожим на вздох. Как будто пространство устало держать рот открытым и наконец закрыло. Темнота забрала его целиком — вместе со сферой.

Каэрзикс исчез. Сфера исчезла. Вся энергия, которую собирали сто лет, — та, что была украдена у ангела, и та, что высасывалась из нового города, и та, что была взята у душ, сгоревших в первый день, — всё это ушло. В одно мгновение. В один разрыв. С одним демоном, который решил, что это правильно.

Линии, ещё державшиеся, лопнули все разом.

Маги посыпались. Берегард рухнул на камень — ноги отказали, и он упал лицом вниз, и когда перевернулся, лицо было с морщинами, которые прорезались за секунду, как борозды на пашне. Эйдзар застонал — не от боли, от ужаса, — и его руки, поднятые для удара, упали, и пальцы скрючились, и суставы распухли так быстро, что кожа на них побелела. Марола не двинулась. Она уже была старухой, и теперь просто стала старше — настолько старше, что дыхание её превратилось в свист, и каждый свист мог быть последним.

Таннис стоял. Он один всё ещё стоял — на краю обломков, на ногах, которые не должны были его держать. Кожа его стала бумажной. Волосы — белыми. Руки тряслись так, что казалось, трясётся весь он, до последней кости. Но глаза — серые, холодные — горели.

— Ты, — хрипел он, глядя туда, где только что был разрыв. — Ты забрал… мой…

Илариэль стояла перед ним.

Между ней и пятью магами не осталось ничего — ни стен, ни барьеров, ни сферы, ни украденной силы. Только она, и они, и пожар, и ночное небо.

— Ваш? — сказала она. Тихо. — Ничто из этого не было вашим.

Эти пятеро перед ней уже выбрали свою судьбу. Она видела это — видела так ясно, как видит ангел, когда смотрит не глазами, а тем, что стоит за глазами. Выбор был сделан давно. Не сегодня. Не сто лет назад. Раньше — в тот момент, когда каждый из них решил, что чужая жизнь стоит меньше, чем собственная вечность. Всё, что произошло после, было следствием. Всё, что происходило сейчас, было итогом.

Они не пощадили никого в этом зале. Не дали никому уйти. Слуги лежали там, где упали, кучками пепла — некоторые у дверей. Она знала, кто их убил. Не обвал. Не огонь. Пятеро, которые развернули пламя вокруг себя и позволили ему идти, куда хочет, — лишь бы не к ним.

Меч вспыхнул. Не белым пламенем — чем-то другим. Светом, который не был ни тёплым, ни холодным. Который просто был. Как рассвет, который наступает не потому, что кто-то его зажигает, а потому что так устроено.

Таннис поднял руки. В них ещё оставалось что-то — крупицы, обрывки, тень той силы, которой он владел минуту назад. Достаточно, чтобы попытаться. Недостаточно, чтобы что-то изменить.

Он попытался.

Удар его был слабым. Старым. Как удар старика, которым он и был — которым был всегда, только не хотел это признавать. Энергия рассыпалась на полпути, разлетелась искрами, упала на камень и погасла.

Она не стала парировать. Нечего было парировать.

— Ты хотел стать богом, — сказала она. — Боги создают. Ты — только забирал.

Меч опустился. Один удар. Не в тело — в то, что стояло за телом. В то, что Таннис выстроил за сто лет, — в структуру из украденной жизни, из чужих лет, из чужой молодости, из всего, что не принадлежало ему. Меч разрезал это, как разрезают узел, который больше некому развязать.

Таннис упал.

Не красиво. Не величественно. Упал, как падают старики — набок, медленно, и руки не успели подставиться, и голова ударилась о камень, и он остался лежать. Дыхание было — едва заметное, тонкое, как нитка.

Берегард. Лицом вниз. Не шевелился. Она подошла. Наклонилась. Дыхание было. Слабое, но было. Тело не хотело умирать — тело никогда не хочет, это разум решает за него, а разум Берегарда сейчас был где-то очень далеко.

Эйдзар. На боку, скрючившийся, обхвативший себя руками. Пальцы, распухшие и перекрученные, всё ещё двигались — скребли по камню, пытались за что-то ухватиться. Он что-то шептал. Она не стала наклоняться, чтобы слушать. Это не было предназначено для неё.

Марола. Сидела у стены, как сидела с самого начала. Глаза были открыты. Смотрели в небо. Дыхание прекратилось. Или не прекратилось, — просто стало таким тихим, что она не могла различить. Она не стала проверять. Это тоже не было её делом. Равновесие не торопится.

Линнея. Она не упала. Она легла — сама, аккуратно, на спину, сложив руки на груди, как ложатся те, кто выбрал момент и готов к нему. Глаза закрыты. Лицо — старое, с морщинами, с тёмными пятнами на висках, — было спокойным. Единственным спокойным лицом в зале, не считая её собственного.

Она выпрямилась.

Меч погас. Медленно, как гаснет свеча, когда закончился фитиль, — не от ветра, а от того, что больше нечему гореть. Она убрала его. Руки опустились. Крылья сложились за спиной — устало, тяжело, так, как складываются крылья, когда лететь больше некуда.

Дело сделано.

Маги получили то, что им принадлежало, — свой возраст, свою старость, свою смертность. Не от её руки. От своей собственной. Она только вернула то, что было взято. Молния ударила. Молния ушла.

Она подошла к книге.

Та лежала там, где упала — на камне, среди углей, и один угол обложки тлел. Она наклонилась. Подняла. Потушила тлеющий край ладонью — просто накрыла и подержала, и огонь ушёл. Потёртая кожа переплёта была тёплой. Тёплой, как живое. Книга была тяжёлой — тяжелее, чем должна быть книга такого размера, но это была его книга, и от неё ничего другого ожидать не стоило.

Она могла преследовать его. Мысль пришла и встала перед ней — ровно, без эмоций, как становится на полке факт, который нужно рассмотреть. Она могла открыть разрыв. Она могла последовать за ним. Она…

Не могла.

Мысль была точной и безжалостной. У него — сфера. У неё — ничего. Четверть силы, потраченная на бой с магами. Ни нимба, ни полной брони, ни того запаса, который позволял ей ходить между слоями бездны и возвращаться. Сейчас она едва могла стоять. Преследование было бы не миссией. Преследование было бы самоубийством.

И ещё одно. Тяжелее всего остального, тяжелее усталости и потерь.

Она не знала, может ли ему навредить.

«Ты под моей защитой». Слово дано. Факт бытия. Камень, который падает вниз. Огонь, который жжёт. Она проверила — там, в зале, когда рука потянулась к мечу и замерла. Не дрогнула. Замерла. Тело знало движение. Тело начало движение. Тело остановилось. Слово стояло между ней и ударом, как стена, и в этой стене не было ни трещин, ни лазеек, и она сама сказала ему — «лазеек нет».

Она не могла вернуться.

Ни к Совету. Ни к тем, кому она служила, — к тем голосам в свете, которые направляли и судили, и каждое их слово было законом, и каждый закон был справедлив, и каждая справедливость была абсолютна. Она не могла встать перед ними и сказать: «Я дала слово защиты демону. Лорду бездны. Он украл мою энергию. Он сбежал. А я не могу его остановить. Потому что моё собственное слово мне не позволяет».

Она представила молчание, которое последует. Представила вопрос, который не зададут вслух, потому что он и так будет стоять в воздухе, тяжёлый и неподъёмный: как?

Как высший ангел оказалась связана словом с тем, кого должна была уничтожить?

Ответ был простым. И невыносимым. Она попалась. Как попадаются все, кто забывает, что демон — это не только клыки и пламя. Это хитрость, и слова, и ловушки из слов, и улыбки, которые не помещаются на лице.

Дворец медленно рушился. Это был не обвал — это было угасание. Камень проседал, балки трещали, огонь догорал, и всё это складывалось внутрь, медленно, необратимо, как складывается что-то, из чего вынули стержень. Стержнем была сфера. Сферы не было.

Она вышла на остаток балкона. Тот, что ещё держался, — узкий, каменный, нависший над внутренним двором, где минуту назад стоял фонтан. Ночной воздух был холодным после жара пожарища. Звёзды всё ещё горели — им не было дела.

Она открыла книгу.

На месте, где он сунул мятые бумаги, торчали свитки — неровно, криво, как перья из подушки. Некоторые были мятые, другие надорванные, один почернел по краю, но текст уцелел. Она аккуратно расправила их. Пальцы двигались привычно — точно, без лишнего, как двигаются пальцы того, кто привык к порядку.

Её взгляд упал на другие страницы. Его страницы.

Рисунки. Почти детские — неровные линии, кривые пропорции, то слишком большое, то слишком маленькое. Утка. Та самая утка, нарисованная с подписью «проверить» — и рядом ещё одна, поменьше, с подписью «утёнок?», и знак вопроса был размером с саму утку. На следующей странице — ещё утка, в профиль. Под ней — приписка другими чернилами, более поздняя: «Перья. Не мокнут. ПОЧЕМУ. Выяснить». И ниже, ещё более поздняя: «Жир. На перьях жир. Вода не проходит. Поразительно».

Она перевернула страницу.

Рецепт. Подробный, написанный тем же кривым почерком, с пометками на полях. «Грушевый пирог. Как делает Марта с рынка». Список ингредиентов — мука, масло, сахар, груши, «та специя, которую она не хочет называть, подсмотреть». Пошаговая инструкция: «Месить тесто, пока руки не устанут. У людей устают быстро. У меня не устают. Месил два часа. Пирог получился как камень. Повтор: месить МЕНЬШЕ».

На полях — рисунок пирога. Круглого. С дыркой посередине.

Она не стала отвлекаться. Закрыла эти страницы. Взяла бумаги из библиотеки.

Стала изучать планы призыва.

Её коробило. Каждая строка. Каждый символ. Старый древний диалект — такой, каким не пользовались уже несколько тысячелетий, архаичный, громоздкий, с конструкциями, которые современная магическая наука давно отбросила как избыточные. Но коробило не от диалекта. Коробило от самого процесса. От того, что было описано этими словами, этими символами, этими аккуратными линиями на пожелтевшей бумаге.

Призыв существа из бездны. Принудительный. С привязкой к имени. С якорем в материальном мире. С каналом, который не закрывается, пока существо не выполнит условия, — и условия выбирает тот, кто призывает. Не тот, кого призывают.

Противоестественно.

Она это знала и раньше. Знала в теории, как знают вещи, которые где-то существуют, но к которым ты не прикасаешься. Теперь она держала это в руках. И оно было подробным. И оно работало. И оно применялось к нему — тысячу раз, если верить его словам, а она, к своему удивлению, верила.

Она читала. Всё понятно. Контуры. Якоря. Фокусирующие кристаллы. Стабилизация. Энергетическое смещение для пробоя через слои. Компенсационные контуры для удержания формы. Защитные барьеры.

Всё понятно.

Пока не дошла до блока с призывом. Архаичный диалект — тяжёлый, громоздкий, с избыточными конструкциями, но читаемый. Она владела им так же свободно, как любым другим языком, потому что языки не забываются, когда тебе несколько тысячелетий. Они просто откладываются на дальнюю полку и ждут.

Контур призыва занимал два разворота. Основная фигура — семилучевая, с вложенными кольцами, с якорными точками на каждом пересечении. Стабилизаторы. Компенсаторы. Фокусирующий кристалл в центре. Всё на месте. Всё правильно. Всё работает.

Двойной круг в центре фигуры был пуст.

Она перечитала. Медленно. Строка за строкой. Символ за символом. Двойной круг — место для имени призываемого. Стандартная позиция. В каждом известном ей ритуале призыва — от простейших до тех, что способны дотянуться до нижних слоёв, — имя стояло здесь. Всегда. Без имени призыв не имел цели. Без имени энергия уходила в пустоту и возвращалась ни с чем. Без имени — ничего.

Имени не было.

Двойной круг стоял. Линии были проведены. Якоря расставлены. Всё остальное — каждый элемент, каждый контур, каждая точка — присутствовало. Только то единственное, ради чего всё строилось, — отсутствовало. Как замок без ключа. Как дверь без петель. Как вопрос без ответа.

Она нахмурилась. Перевернула страницу. Может, имя было записано отдельно — на полях, на обороте, на вложенном листе. Маги иногда так делали, из осторожности, чтобы не хранить полную схему в одном месте.

Ничего. Пустые поля. Пометки — «проверить стабилизацию», «увеличить радиус внешнего кольца на два пальца», «Берегард опять перепутал порядок якорей, исправить» — но ни одного упоминания имени. Ни намёка. Ни ссылки. Ни зашифрованного указания.

Она вернулась к двойному кругу. Посмотрела на него. Посмотрела вокруг него. Посмотрела на структуру, которая его окружала, — на те линии, которые входили в круг и выходили из него, на узлы, через которые энергия должна была проходить, чтобы дотянуться до бездны и вытащить оттуда конкретное существо.

Линии входили. Линии выходили. Линии соединялись с якорями, и якоря были настроены, и настройка была точной, и всё это работало. Работало без имени.

Такого не бывает.

Она прочитала ещё раз. С начала. Каждый символ. Каждую связку. Каждый переход от одного элемента к другому. Медленно. Внимательно. Так, как читает существо, у которого несколько тысячелетий опыта и которое привыкло, что вещи устроены определённым образом и не устроены иначе.

И на третьем прочтении она увидела.

Не имя. Не отсутствие имени. Кое-что другое.

Она остановилась. Перечитала фрагмент. Тот самый — три строки, идущие от внешнего кольца к двойному кругу. Три строки, которые она приняла за стандартный канал фокусировки, потому что они выглядели как стандартный канал фокусировки, и были записаны как стандартный канал фокусировки, и только на третьем прочтении она поняла, что они действительно были стандартным каналом фокусировки.

И одновременно они были чем-то совершенно другим.

Она подняла голову. Посмотрела в ночное небо. Звёзды горели. Им не было дела.

Потом опустила взгляд обратно на бумагу.

Прочитала ещё раз. Четвёртый. Пятый. Каждый раз медленнее. Каждый раз внимательнее. И каждый раз приходила к одному и тому же выводу, и вывод не менялся, и не собирался меняться, и был таким, каким был, — невозможным, абсурдным, и при этом единственным, который объяснял всё.

Всё.

Тысячу призывов. Тысячу миров. Тысячу раз — его и никого другого. «Почему я? Почему всегда я? Из всей бездны — меня?» И ответ, который никто не давал, потому что никто не знал, потому что ответ был спрятан не в имени, а в том, что стояло вместо имени, и для того, чтобы его увидеть, нужно было прочитать архаичный диалект не как маг, а как тот, кто этот диалект создавал.

Уголок её рта дрогнул.

Нет. Она одёрнула себя. Ангелы не улыбаются. Ангелы выражают удовлетворение от восстановленного порядка, и это выражается определённым образом, и этот определённый образ не включает в себя движение лицевых мышц, которое смертные называют улыбкой.

Рот не послушался.

Улыбка расползлась по лицу — медленно, неотвратимо, как трещина по стене, которую уже ничем не замазать. Широкая. Совершенно неуместная. Совершенно невозможная для существа её природы и положения.

Она сжала губы. Они разжались. Она сжала снова. Они разжались снова. Что-то внутри неё — что-то, чему она не могла подобрать названия, потому что у этого не должно было быть названия, — рвалось наружу с настойчивостью, которой она не ожидала.

Из горла вырвался звук.

Короткий. Тихий. Похожий на кашель, если бы кашель был наполнен чем-то, что не имело отношения к болезни. Она зажала рот ладонью. Поздно. Звук вырвался и повис в ночном воздухе, и ночной воздух не знал, что с ним делать.

Она засмеялась.

Нет. Невозможно. Абсолютно, категорически, принципиально невозможно. Ангелы не смеются. Ангелы. Не. Смеются. Это было записано — не на бумаге, а в самой ткани того, чем она являлась. Смех — это потеря контроля. Это признание абсурда. Это капитуляция разума перед тем, что разум не способен вместить. Ангелы не капитулируют. Никогда. Ни перед чем.

Она капитулировала.

Смех прорвался — не тихий, не сдержанный, а настоящий, от рёбер, от того места, где у неё было что-то, что заменяло сердце, и это что-то сейчас сжималось и разжималось с частотой, которая не поддавалась никакому расчёту. Она согнулась. Рука с книгой опустилась. Другая рука упёрлась в колено. Крылья за спиной дёрнулись — раз, другой — как дёргаются от икоты.

Звук отражался от остатков стен и возвращался, и казалось, что смеётся не один ангел, а несколько, и все они стоят на балконе разрушенного дворца, и все они только что прочитали то, что она прочитала, и ни один из них не в состоянии остановиться.

Она вспомнила его. На полу. Перекатывающегося с боку на бок, бьющего кулаком по камню, зажимающего рот обеими руками, из-под которых смех лился, как вода через решето. «Нет-нет-нет. Ты не понимаешь. Ты даже не представляешь, насколько это смешно».

Она остановила себя.

Именно в этот момент — ровно в этот, не раньше и не позже, — потому что ещё одно мгновение, ещё один вдох, ещё одна секунда, и она сама оказалась бы на полу. На каменном полу разрушенного дворца. Высший ангел. Каталась бы по камню и хохотала, как он. Как демон.

Она выпрямилась. Резко. Спина — прямо. Крылья — за спину. Подбородок — вверх. Руки — по бокам. Книга — прижата к рёбрам.

Дыхание. Ровное. Контроль. Восстановлен.

Почти.

Уголок рта всё ещё подрагивал. Она позволила ему подрагивать. Это была единственная уступка, на которую она была готова, и она записала её в графу «непроизвольная мышечная реакция на стресс» и закрыла графу.

«Что он со мной сделал?»

Мысль встала перед ней — тяжёлая, прямая, без украшений. Не риторический вопрос. Настоящий. Тот, на который нужен ответ, и ответ должен быть точным, потому что от него зависит всё остальное.

Если она не падшая — а она не падшая, крылья белые, все перья на месте, он сам считал, — то кто? Что это? Что с ней происходит? Ангел, который смеётся. Ангел, который дал слово демону. Ангел, который стоит на руинах и не может вернуться к тем, кому служила, потому что не знает, как объяснить то, что не может объяснить себе.

Она больше не думала.

Захлопнула книгу. Одним движением — резко, как захлопывают дверь, за которой осталось всё, о чём не хочешь думать. Книга хлопнула сухо и громко, и звук разнёсся по руинам, и руины не ответили.

Прыгнула.

Вниз. С балкона. Не полетела — именно прыгнула. Крылья не раскрылись. Тело падало свободно, и ветер бил в лицо, и каменный двор нёсся навстречу, и в последний момент — в самый последний, когда камень был уже рядом — крылья раскрылись, и она приземлилась. Мягко. Точно. На то самое место, где стоял фонтан. Где он открывал разрыв.

След был. Тонкий, едва различимый, как царапина на стекле, — но он был. Пространство помнило. Пространство всегда помнит, когда через него проходит что-то, что не должно было проходить. Разрыв был закрыт, но шов остался, и шов был слабым, и она могла его вскрыть. Легко. Одним прикосновением.

Она знала, куда он вёл.

Бездна. Его слой. Тот самый — Слой Забвения, о котором она говорила Альтемиусу, о котором знали единицы, о котором не знал никто из тех, кому следовало бы знать. Слой, на котором правил лорд, чьё «имя» было написано на архаичном диалекте. Слой, куда она собиралась войти — добровольно, в четверть силы, без нимба, без полной брони, без того запаса, который позволял ей ходить между мирами и возвращаться.

Это было самоубийство.

Она знала это. Знала так же точно, как знала всё остальное — факты не нуждались в её согласии, чтобы быть фактами. Бездна убивала ангелов. Не сразу — медленно, по слоям, снимая защиту, как снимают кожуру, и под каждым слоем обнаруживая следующий, и следующий, и так до тех пор, пока не останется ничего. Верхние слои были терпимы. Средние — опасны. Нижние — смертельны. А его слой был где-то между средними и нижними, и точнее она не знала, потому что никто не знал, потому что никто не возвращался.

У неё не было выбора.

Вернуться — нельзя. К Совету, к голосам в свете, к тому порядку, частью которого она была. Не потому что они не примут. Потому что она не сможет встать перед ними и солгать, а правда была такой, что лучше бы она солгала. Но она не умела. Ангелы не лгут. Она и есть порядок — или то, что от него осталось.

Падшей быть — нельзя. Это было хуже смерти. Хуже бездны. Хуже всего, что она могла себе представить. Падение — это не поступок, это состояние, и из этого состояния нет пути назад, и она скорее развеется по ветру, чем позволит себе стать тем, чем становятся падшие.

Оставалось одно.

Вперёд.

В бездну. На его территорию. Туда, где он был всем, а она — ничем. Туда, где каждый вдох будет стоить ей того, что у неё осталось. Туда, где её убьют.

Но сначала.

Сначала она должна была сказать. Сказать ему то, что только что прочитала. То, что обнаружила в трёх строках архаичного диалекта, написанных аккуратной рукой мага, который не понимал, что написал. Сказать прямо в лицо. В его клыкастую, сияющую, совершенно невыносимую физиономию. Чтобы знал. Чтобы жил с этим. Чтобы записал в свою книгу и перечитывал каждый день, каждый час, каждое мгновение.

Она протянула руку к шву.

Пространство отозвалось. Шов дрогнул. Раскрылся. Легко — слишком легко. Как будто ждал. Как будто кто-то оставил его именно таким — закрытым, но не запертым. Дверь, которую прикрыли, но не заперли на замок. Приглашение, написанное не чернилами, а щелью в ткани мира.

Она понимала, что это ловушка.

Разумеется, ловушка. Разрыв, который ждёт, что его откроют. Шов, который поддаётся от одного прикосновения. Темнота, которая не отталкивает, а притягивает. Всё это было подготовлено. Всё это было частью чего-то большего — того самого, что она не могла объять, того самого плана, фрагменты которого по отдельности выглядели бессмыслицей.

«Великий план».

Она подумала это — и уголок рта снова дёрнулся, и она снова одёрнула себя, и на этот раз одёргивание далось ещё труднее.

Книга была в руках. Его книга. Тяжёлая, тёплая, с мятыми свитками, торчащими из-под обложки. С утками. С рецептом грушевого пирога. С планами, которые заканчивались подчёркнутой строкой «узнать, ПОЧЕМУ призывают именно меня».

Она прижала книгу к груди. Не потому что хотела. Потому что руки сами это сделали, и она не стала их останавливать, и это тоже было занесено в графу «непроизвольная мышечная реакция на стресс», и графа уже трещала по швам, и ей было всё равно.

Она шагнула в разрыв.

Темнота приняла её — мягко, как принимает вода, только вода была чёрной, и тёплой, и пахла серой, и в ней звучало что-то — далёкое, низкое, похожее на голос, который она узнала бы из любого слоя бездны.

Разрыв закрылся за ней.

Тихо. Без хлопка. Без вспышки.

Как дверь, в которую вошли и которая больше не нужна.

Глава 6. Круглая битва

Она вышла из темноты и замерла.

Переход был коротким — мгновение, не больше, — но за это мгновение она успела приготовиться. К жару. К давлению. К тому ощущению, которое бывает, когда входишь в воду, которая не хочет тебя пускать, и каждый шаг — против течения. Она готовилась к бездне. К его слою. К темноте, которая дышит, и движется, и разъедает всё, что не принадлежит ей, слой за слоем, как кислота разъедает металл.

Но это не было бездной.

Под ногами лежал камень. Серый. Мёртвый. Такой, каким бывает камень, когда из него ушло всё — тепло, влага, жизнь, даже память о жизни. Он простирался во все стороны — плоский, потрескавшийся, с редкими выступами, похожими на зубы существа, которое умерло так давно, что даже скелет устал быть скелетом.

Над головой горели звёзды.

Не как горят звёзды в мире, который она покинула, — далёкие, мелкие, рассыпанные по чёрному бархату. Эти были ближе. Ярче. Крупнее. Каждая — отдельная точка холодного огня, висящая в пустоте с тем безразличием, с каким висят вещи, которым некуда падать. Солнца не было. Или было — с другой стороны, за горизонтом, который здесь означал край. Край всего.

Это был мир. Мёртвый мир. Камень, висящий в космосе, как висит обломок кораблекрушения в океане — без цели, без направления, без надежды на берег.

И он.

Каэрзикс стоял в полусотне шагов от неё. Спиной. Крылья сложены — одно целое, другое с рваными дырами в перепонке, оставшимися от магического огня Берегарда. Хвост лежал на камне, неподвижный, свернувшийся кольцом вокруг его ног. Рога — разные, как всегда в его хаотичной природе, левый чуть длиннее правого, — поблёскивали в свете далёких звёзд.

Перед ним висела сфера.

Та самая. Размером с человеческую голову. Вращающаяся — медленно, равномерно, как вращалась над фонтаном во дворце. Свет внутри неё горел — тусклее, чем раньше, как будто дорога сюда забрала часть, или как будто расстояние от мира, которому она принадлежала, делало её слабее.

Он разговаривал с ней. Со сферой. Сам с собой. Голос негромкий, бормочущий, с теми интонациями, которые бывают у существ, привыкших думать вслух, потому что внутри мысли разбегаются, а снаружи — хотя бы слышно, куда побежали.

— …и если вот тут, по шву, то может… нет. Нет, тут другое. Тут надо изнутри. А изнутри нельзя, потому что изнутри — это она. А она — это не я. А я — это каркас. Каркас не лезет внутрь. Каркас снаружи. Логично. Нелогично. Всё нелогично…

Когтистая рука поднялась и почесала основание левого рога. Медленно. С нажимом. Привычное движение — она видела его тысячу раз. В бою. В разговоре. В чужом теле с человеческим лицом. Всегда одно и то же — пальцы находили это место, и тёрли, и мир вокруг переставал существовать на несколько мгновений.

Она забыла, зачем пришла.

Нет. Не забыла. Она помнила. Помнила каждую строку, каждый символ, каждую букву того, что прочитала. Помнила, как смеялась на балконе — ангел, который смеялся, — и помнила, как решила, что скажет ему. В лицо. Прямо. Без лишних слов. Потому что он заслуживал знать, и потому что она заслуживала сказать.

Но вопросы. Вопросы сыпались — один за другим, как камни с обрыва, и каждый требовал ответа раньше предыдущего. Почему здесь? Почему не бездна? Что это за мир? Зачем он притащил сферу на мёртвый камень посреди пустоты? И почему — почему — шов за её спиной был незапечатанным? Он ждал её? Знал, что она придёт?

Она не должна была задавать вопросы. Ангелы не задают вопросов. Ангелы знают, или узнают, или действуют без знания, потому что действие — это их природа, а вопрос — это пауза, а пауза — это то, чего быть не должно.

И тем не менее.

— К-аэр-зи-к-с, — произнесла она.

И чуть не расхохоталась. Потому что имя на языке зазвучало не так, как звучало раньше. Раньше оно было обозначением цели. Ярлыком на враге. Словом, после которого шёл удар. Теперь оно звучало так, как было написано в тех трёх строках архаичного диалекта, — и это было смешно. Это было невыносимо, непростительно, до слёз смешно. Она стиснула зубы. Вдохнула. Выдохнула. Взяла себя в руки — те самые руки, которые больше не могли его ударить.

Он обернулся.

Янтарные глаза вспыхнули. Хвост дёрнулся, поднялся с камня и встал вертикально — кончик с треугольным наконечником замер в воздухе, настороженно, как у кота, который услышал шорох.

— А? — Он моргнул. Посмотрел на неё. На разрыв за её спиной, который уже затягивался. Снова на неё. — Ты пришла?

Пауза.

— Как всё прошло?

Голос был лёгким. Обычным. Таким, каким спрашивают «как дела» у соседа, а не у ангела, который только что прошёл через его территорию, и вышла на мёртвый камень в другом конце вселенной. Как будто это было нормально. Как будто она каждый день так делала — выходила из разрывов в пространстве и находила его на обломках миров. Ну почти.

Она выпрямилась. Спина — прямо. Крылья — за спину. Подбородок — вверх. Книга прижата к боку.

— Не считая того, — сказала она ровно, — что ты меня сломал. И украл то, что тебе не принадлежит. Хорошо.

— Что? — Он развернулся целиком. Хвост качнулся. Рога блеснули. — Ничего я не ломал! Я уже говорил. Сколько раз повторять. — Когтистая рука взметнулась в сторону сферы. — А это — моё в той же степени, что и твоё. Каркас мой. Энергия оболочки моя. Содержимое твоё. Немного. Души разрушенного города — совместная собственность. Видишь — тут всё благодаря мне держится. Без меня эта штука рассыплется.

Она не стала спорить. Не сейчас. Вместо этого огляделась — медленно, методично, как осматривает территорию тот, кто привык оценивать угрозы. Серый камень. Звёзды. Пустота. Ни движения. Ни жизни. Ни следа того, что здесь когда-либо что-то жило.

— Что это за место? — спросила она. — Почему мы здесь?

Каэрзикс посмотрел на неё. Потом на камень под ногами. Потом на горизонт — далёкий, ровный, за которым не было ничего, кроме звёзд.

— Это, — сказал он, и голос стал тише, — было задолго до тебя. Задолго до нас.

— Нет никаких «нас», — отрезала она.

Хвост ударил по камню. Крылья за её спиной раскрылись — резко, на полный размах, так, что кончики перьев дрогнули в пустом холодном воздухе. Рефлекс. Угроза. Предупреждение. Всё, что стояло за этими словами, — вся тяжесть тысячи встреч, тысячи схваток, тысячи раз, когда они стояли друг напротив друга и между ними не было ничего, кроме долга и разрушения.

Он не отступил. Только хвост качнулся — мерно, лениво, как качается маятник, которому некуда торопиться.

— Есть, — сказал он. — Вот мы стоим.

Она сжала зубы. Не ответила. Это не стоило ответа.

— В общем, — продолжил он, как будто ничего не произошло, — вот так оно бывает. Когда смертные не знают цену своим желаниям. А вы не приходите вовремя. — Он обвёл рукой пространство — серый камень, трещины, пустоту. — Видишь? Ты отлично делаешь свою работу. Один дворец или город — это ничто по сравнению с целым миром.

Она смотрела.

Камень. Звёзды. Горизонт, за которым ничего. Кратеры — она видела их теперь, когда знала, что искать. Широкие, неглубокие, оплавленные по краям. Следы. Не метеоритов — чего-то другого. Чего-то, что было горячее и целенаправленнее. И между кратерами — борозды, длинные, прямые, уходящие за горизонт. Как борозды от когтей. Очень больших когтей.

Это был мир. Мёртвый. Уничтоженный. Им. Давно. Так давно, что даже пыль перестала оседать и просто висела в пустоте вокруг, мелкая и серая, как пепел, которому некуда лечь.

Его природа. Она не могла его винить за это. Не здесь. Не сейчас. Этого уже не исправить.

— Это ничего не объясняет, — сказала она. — Почему мы здесь?

— А? — Он повернулся к ней, и на лице его появилось выражение, которое она уже научилась узнавать. Выражение существа, которое считает свою логику безупречной и искренне удивляется, что кто-то её не разделяет. — Ты предлагаешь принести эту штуку домой?

Палец ткнул в сферу.

— Туда? — Палец переместился куда-то вниз. — Ко мне?

Пауза. Ожидание ответа. Нет ответа.

— Да там сразу столько демонов набежит. — Он начал загибать когтистые пальцы. — Каждый захочет кусок. Каждый решит, что имеет право. Я буду бегать, как утка… — Он осёкся. Глаза вспыхнули ярче. — Как утка! Представь. Я впереди. Большой. С рогами. И за мной — хвост. — Он махнул своим хвостом для наглядности, и треугольный наконечник описал дугу в воздухе. — Да, мой хвост. И хвост из демонов. Как утят. Друг за другом. Я бегу с этой штукой над головой. Змейкой. И каждый точно повторяет каждый поворот. Дай… Дай… Дай….

Она представила.

Уголок рта дрогнул. Поднялся. Опустился. Поднялся снова.

Она взяла себя в руки. Стиснула челюсть. Заставила лицо вернуться к тому выражению, которое полагалось — ровному, спокойному, не выражающему ничего, кроме терпеливого ожидания ответа по существу.

Но он заметил. Конечно заметил. Янтарные глаза сузились, и в них мелькнуло довольство — быстрое, тёплое, как искра, которую тут же спрятали в ладонях.

— Ясно, — сказала она. Голос вернулся к прежнему — ровному, деловому. — Значит, решил просто сожрать. Один. Как пирог из рецепта Марты?

Она кивнула на сферу.

— Только я тебе зачем?

Каэрзикс моргнул. Рот приоткрылся. Закрылся. Хвост замер в воздухе — неподвижно, как вопросительный знак, который забыл, что спрашивал.

— А? — Пауза. — Прочитала мою книгу?

Она не ответила. Это и так было очевидно.

Он стоял. Смотрел на неё. И медленно — медленнее, чем она ожидала, — на его лице проступило что-то. Не улыбка. Не усмешка. Что-то другое. Что-то, что она видела у него ровно один раз — тогда, в подземелье, когда он лежал на полу и просил поговорить с ним ещё. Уязвимость, спрятанная за тысячей масок, которая вышла наружу на мгновение и тут же спряталась обратно.

— Ладно, — сказал он. — Слушай. Всё очень просто. Мы сейчас сразимся. Тысячный раз для круглого счёта. На этот раз — до конца. Никто никуда не бежит. Решим всё здесь и сейчас.

— Сразимся?

Слово прозвучало тихо. От непонимания. От осознания, что он снова издевается, снова играет с ней.

Она посмотрела на него — на дыры в крыле, на не затянувшиеся ожоги от белого пламени, на тело, выглядевшее не лучше её собственного после ста лет в клетке и битвы с пятью магами. Она не знала, сколько времени он провёл в материальном мире, но это явно отняло у него немало сил. Он был потрёпан, измотан, далеко не в лучшей форме. И всё ради чего? Чтобы освободить её — и тут же сразиться? В таком состоянии?

Строить глупые предположения было ниже её достоинства, тем более что смысла в этом всё равно не было. Она ведь уже не раз говорила ему об этом. Но он либо не слушал, либо забывал. А может, просто записывал всё в книгу, которую она держала.

— Я всё ещё защищаю тебя, — напомнила она вместо ответа. Спокойно, как констатируют очевидный факт. — Не забыл?

— Вот именно! — Он поднял палец. Янтарные глаза загорелись — тем самым огнём, который вспыхивал в моменты интереса или довольства. — Вот именно. Ты обещала защиту. Дословно — «от тех угроз, что будут в моих силах». Правильно?

Она не подтвердила. Не отрицала.

— Ты не можешь защитить меня от меня самого, — сказал он. — Это не входит в формулировку. Я сам себе угроза. Самая большая. Если я захочу разбить себе голову об эту сферу — ты не обязана меня останавливать. — Пауза. — Поэтому я буду бить первым.

Тишина.

Она смотрела на него. Долго. Пристально. С тем выражением, которое у других существ называлось бы недоверием, а у неё называлось «тактическая оценка ситуации».

— Чего? — сказала она наконец. — Ты хоть сам понял, что сказал?

— Абсолютно. — Он выпрямился. Скрестил руки. Хвост за его спиной поднялся и качнулся — довольно, как у кота, которому поставили миску. — Правила простые. Мы стоим тут. Друг напротив друга. Каждый делает один удар. Один. Как угодно, чем угодно, куда угодно. Потом атакует следующий. И так до конца. Чей удар последний — тот выиграл.

— Это глупо, — сказала она.

— Не глупо, — возразил он с достоинством. — Я это сам придумал. Без книги, между прочим.

Он произнёс это так, как будто отсутствие книги при обдумывании делало идею более ценной, а не менее.

Она стояла. Руки прижимали книгу. Крылья сложены за спиной. Лицо — ровное, без единого лишнего движения. И только где-то глубоко, за этим ровным лицом и этими сложенными крыльями, что-то считало. Быстро. Точно. Без остановки.

— Не хочешь — уходи. — Он сложил руки перед собой. Точно как она складывала — аккуратно, палец к пальцу, поза существа, которое ждёт. Только у него это выглядело пародией.

— Ты чего? — она наклонила голову, — обиделся?

Он не ответил. Только хвост дёрнулся — коротко, резко, ударил по камню и замер.

— И вообще, — продолжила она, — благодаря тебе мне некуда идти.

Он оживился. Мгновенно. Целиком. Как лампа, которую включили, — от полной неподвижности к полной готовности за долю секунды. Руки разомкнулись. Глаза вспыхнули. Хвост взлетел вверх и описал восторженную дугу.

— Ну раз некуда, — сказал он, — то давай. Ты ничего не теряешь.

Она молчала. Секунду. Две. Считала. Не варианты — что-то другое. Что-то, что не поддавалось привычному расчёту, потому что все привычные расчёты предполагали, что она стоит на стороне порядка, а порядок предполагал, что она сейчас развернётся и уйдёт. А она не уходила. И не собиралась. И причина, по которой не собиралась, была спрятана в листке бумаги в книге, и эта причина была смешной, и невозможной, и единственно правильной.

— Я соглашусь, — сказала она.

Каэрзикс просиял. Буквально — красные узоры на его коже вспыхнули ярче, все разом, как вспыхивает костёр, когда в него бросают сухую ветку.

— Но, — добавила она. И он погас. Не весь — только наполовину. — Со своими условиями. И ты сам загнал себя в угол.

Она подняла руку. Медленно. Демонстративно. Достала листок с тремя строками архаичного диалекта из книги и аккуратно засунула за нагрудник.

— Если ты победишь, — сказала она, — то я никогда не открою тебе секрет. Слово даю.

Слово упало в пустоту мёртвого мира и осталось там — тяжёлое, абсолютное, такое же неотменимое, как первое. Камень, который падает вниз. Огонь, который жжёт. Ангел, который не лжёт.

Потом подняла книгу и бросила ему под ноги. Книга ударилась о камень, раскрылась на странице с уткой и осталась лежать.

Он смотрел на неё. На книгу. На неё. На броню, под которой теперь был листок.

— Пфф, — выдавил он. И улыбнулся — той самой клыкастой улыбкой, которая не помещалась на лице. — Нужен мне твой секрет.

Но она видела. По тому, как дрогнул хвост. По тому, как рука потянулась к основанию левого рога и замерла на полпути. По тому, как узоры на коже мигнули — один раз, быстро, не в такт общему пульсу. Ударило. Больно ударило. Но он скрывал.

— И вообще, — добавил он, подбирая книгу и отряхивая её от пыли, — хватит словами налево-направо разбрасываться, раз не знаешь, как их забирать. Ещё одно слово — и тебя вообще из всех списков вычеркнут. Если ещё не вычеркнули.

— Если обманешь, — сказала она, пропустив это мимо, — тоже ничего не скажу. Я надеюсь на честный поединок.

Он прижал когтистую ладонь к груди.

— Я? Обмануть? Когда я…

— Каэрзикс.

— …ладно. Честный. Абсолютно честный.

— И если выиграю я, — продолжила она, и голос стал таким, каким бывал перед ударом — коротким, точным, без лишнего, — то надаю тебе по рогам. За всё.

Его хвост дёрнулся.

— Тебе не выиграть, — сказал он.

Они замолчали.

Стояли друг напротив друга — на сером камне мёртвого мира, под звёздами, которым не было до них никакого дела, разделённые двадцатью шагами. Она — в тусклой золотой броне, с белыми крыльями, сложенными за спиной, прямая, как колонна, как всегда. Он — тёмный, рогатый, с дырами в крыле и пульсирующими узорами на коже; книга прижата к боку левой рукой, правая висит свободно, и когти на ней поблёскивают в свете звёзд. Сфера парила между ними — чуть ближе к нему, чуть выше, вращаясь, вращаясь, вращаясь.

Он хотел что-то сказать. Но не сказал. Опустил книгу на землю. Придавил сверху камнем. Оценил взглядом. Не понравилось. Положил ещё один камень. И ещё. Словно прятал сокровище. Снова оценил.

В его правой руке появился клинок. Чёрный, длинный, с красными прожилками, бегущими по лезвию, точно трещины по остывающей лаве, — они пульсировали в такт узорам на его коже.

— Первый удар. Советую приготовиться.

— Давай, — сказал она. — И не надейся на один удар.

Илариэль закрыла глаза. Встала. Расслабила плечи — на ладонь, не больше. Замерла. Будь что будет. Один удар. Их поединки длились долго. Часами. Иногда — днями. Она знала, что даже сейчас — в четверть силы, с тусклой бронёй и погасшим нимбом — выдержит десяток. Минимум.

— Ха, — сказал Каэрзикс. — Один удар. Ты шутишь?

Прежде чем она ответила — грохот.

Треск. Удар, от которого камень под ногами содрогнулся, и трещины побежали во все стороны, как паутина. Пространство дрогнуло — всё, целиком, от горизонта до горизонта, как будто кто-то ударил по мёртвому миру, как по барабану. Волна прошла через неё — через тело, через броню, через крылья. И ничего. Ни боли. Ни давления. Ничего.

Она открыла глаза.

Он стоял у сферы. Меч опущен. На лице — сосредоточенность, которую она не видела у него никогда. Он разглядывал поверхность — внимательно, близко, так близко, что кончик рога почти касался. По сфере бежала полоса. Одна. Тонкая. Тёмно-багровая. Трещина — не трещина. Отметина. Первый удар оставил на ней след. Но только след.

— Первый удар, — сказал он. — Прочнее, чем кажется. — Повернулся к ней. Отступил. Жест рукой — приглашающий, широкий, с поклоном, которого не было, но который угадывался. — Твоя очередь.

Она стояла.

— Что, — произнесла она медленно, — ты серьёзно. Мы будем бить это? Не друг друга?

Он почесал основание рога. Левого. Медленно. С нажимом.

— Я так и сказал. Нет?

— Нет.

Тишина.

— Нет, — повторила она. — Ты сказал «мы сразимся». Ты сказал «до конца». Ты сказал «чей удар последний, тот выиграл». Ты в каком месте упоминал сферу?

Он открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Подразумевалось, — сказал он.

— Ничего не подразумевалось.

— Мы стояли и обсуждали правила прямо у этой штуки! — Он ткнул когтем в сторону сферы. — Я думал, это очевидно.

— Очевидно?!

Она была в ярости. Если ангелы бывают в ярости — а они, как выяснилось, бывают, — то это выглядело именно так. Крылья раскрылись. Не полностью — на треть размаха, но достаточно, чтобы белые перья вспыхнули в свете звёзд. Кулаки сжались. Спина, и без того прямая, стала ещё прямее — настолько прямой, что пыль вокруг неё, казалось, тоже выпрямилась.

Меч появился в руке. Белое пламя на клинке горело — неровно, рывками, но горело. И она не стала ничего говорить. Просто шагнула к сфере. И ударила.

Вложила всё. Всё, что оставалось. Всё, что было, и всё, что помнило, как быть. Удар пришёл сверху, по дуге, с разворота, с тем вложением, которое не оставляет ничего про запас. Белое пламя встретило поверхность сферы.

Он говорил, что сфера — часть его. Каркас его. Его энергия — скелет, на котором всё держалось. И она смогла ударить эту часть. Меч не остановился. Рука не замерла. Слово не встало стеной. Она не знала, почему. Просто больше не стала об этом думать. И это её окрылило. Буквально. Крылья раскрылись на полный размах, и белые перья засияли — тусклее, чем обычно, слабее, чем должны бы, но засияли. И удар достиг цели.

Вторая полоса появилась на сфере. Глубже первой. Шире. Не трещина — разрез. И из разреза потянулся свет — знакомый, тёплый, её свет, — тонкой полоской, как дыхание через щель.

Разглядеть толком она не успела. Потому что его рогатая голова возникла рядом. Близко. До неприличия близко. Нос почти вдавился в сферу — нос, который в человеческом смысле не дышал, но зато с завидным упорством выполнял свою главную функцию: совался куда не следует. Янтарные глаза горели в сантиметрах от поверхности.

— Во, — выдохнул он. — Моя теория верна. Если бить по очереди, то симметричная структура разрушается. Удар тёмного, потом удар светлого. Дестабилизация изнутри и снаружи одновременно. Противоположные резонансы…

— Заткнись и бей. Твоя очередь.

Он выпрямился. Посмотрел на неё. Улыбнулся — широко, клыкасто, с тем выражением существа, которое получает от происходящего больше удовольствия, чем имеет право.

— С удовольствием.

И ударил.

Это было глупо. Это было невероятно глупо. Стоять на мёртвом камне посреди космоса и по очереди бить по светящемуся шару, как двое детей, которые нашли орех и не могут его расколоть. Но она подписалась на эти правила. Снова. Потому что он их придумал, и они работали, и внутри этих правил была логика — извращённая, демоническая, но логика. И — она признавала это с неохотой, которая граничила с физической болью — он и сам их придерживался.

Третий удар. Его. Чёрный клинок врезался в сферу сбоку, и красные прожилки на лезвии вспыхнули, и поверхность сферы пошла рябью, и ещё одна трещина побежала — от первой полосы к третьему удару, соединяя их мостом.

Четвёртый. Её. Она ударила снизу вверх, и белое пламя вошло в существующую трещину и расширило её — не сильно, на палец, но расширило. Свет внутри стал ярче.

Пятый. Его. Он не стал бить мечом. Меч растворился в руке, и вместо него когти — длинные, загнутые, — полоснули по поверхности, и за ними остались четыре параллельные борозды, неглубокие, но видимые.

— Когти? Серьёзно?

— Хотел попробовать. — Он рассматривал результат с видом художника, оценивающего мазок. — Не очень эффективно.

— Моя очередь.

Шестой. Она ударила остриём — точно, в одну точку, туда, где пересекались две трещины. Сфера вздрогнула. Дзынькнула — тонко, на грани слышимости, как дзынькает бокал, по которому щёлкнули ногтем.

Каэрзикс дёрнулся.

— Осторожнее.

— С каких пор ты осторожничаешь?

— С тех пор, как внутри кое-что ценное. Бей мимо узла. Левее.

— Не указывай мне, куда бить.

— Я подсказываю. Это другое.

— Это то же самое.

Седьмой удар. Его. Он послушал собственный совет — ударил левее, и результат был виден сразу: трещина пошла вбок, обходя узел, и сфера загудела — низко, утробно, как гудит колокол, который только что ударили.

Восьмой. Девятый. Десятый.

Они нашли ритм. Не сразу — не так, как находят ритм те, кто привык работать вместе. Скорее так, как находят ритм два маятника, подвешенные на одной стене, — постепенно, через колебания, через несовпадения, через моменты, когда один бьёт слишком рано, а другой — слишком поздно, и оба раздражаются, и потом — вдруг — совпадают.

Она била — точно, коротко, в слабые места. Он бил — размашисто, с силой, создавая новые трещины, которые она потом расширяла. Она находила структурные узлы. Он обходил их. Она указывала направление. Он ворчал, что знает лучше, — и шёл туда, куда она указала.

— Выше. Вон та линия.

— Это не линия, это декоративный элемент.

— В демонической магии есть декоративные элементы?

— Да. Нет. Может быть. Я не помню, что я туда закладывал, это было сто лет назад, я тогда ещё не вёл записей.

Пятнадцатый удар. Двадцатый. Тридцатый.

Сфера поддавалась. Медленно, неохотно, сопротивляясь каждому удару, — но поддавалась. Трещины ветвились. Свет изнутри пробивался сквозь них — всё сильнее, всё ярче, и с каждым ударом мёртвый камень вокруг них освещался чуть больше. Тени становились чётче. Кратеры обретали глубину. Борозды от когтей — те, древние, оставшиеся от его первого визита сюда, — блестели в этом свете, как шрамы на старой коже.

Сороковой удар. Сорок первый. Она уже не обращала внимания, что они разговаривают.

Это пришло само — между ударами, в те короткие мгновения, когда один отступал, а другой готовился. Сначала — отрывисто, коротко. Потом — длиннее. Она не заметила, когда это стало нормальным. Когда перестала одёргивать себя за каждое слово, за каждый ответ, за каждый раз, когда рот открывался сам, и оттуда выходило что-то, что не было частью долга.

Он бил. Она готовилась.

— Что ты вообще собираешься делать со своей победой? — спросила она. Прямо. Без обдумывания. Слова вышли сами, и остановить их было уже поздно.

Каэрзикс замер. Клинок завис в воздухе — на полпути к сфере, чёрный, с пульсирующими прожилками. Хвост дёрнулся. Один раз. Второй. Рука медленно опустилась. Меч растворился.

— Не придумал ещё, — сказал он. Почесал основание левого рога. Медленно. — Вернусь домой. Буду ждать нового призывателя. Если эти изменения во мне постоянные… — Он покрутил когтистым пальцем у рога. — То в следующий раз я смогу докопаться до истины сам. А вдруг ты права, и в этом есть Великий план? Тогда я смогу найти, кто за этим стоит.

Она пыталась не засмеяться.

Губы сжались. Плечи напряглись. Крылья за спиной дрогнули — один раз, коротко, как дрожат от сдержанного вдоха. Она смотрела на него — на это существо, которое стояло перед ней с клыкастой мордой и янтарными глазами, и говорило о великих планах, и крутило пальцем у головы, демонстрируя собственное безумие с той серьёзностью, которая делала всё только хуже.

— Тогда я не могу позволить тебе выиграть, — выдавила она. Голос дрогнул на последнем слове — совсем чуть-чуть, но дрогнул. — Иначе, узнав секрет, ты точно уничтожишь следующий мир.

Он видел. Видел, что она борется со смехом. Видел, как уголки рта подрагивают, как крылья дёргаются, как всё её существо пытается удержать то, что не должно было прорваться. Она издевалась над ним. Зная секрет. Пряча его под бронёй. И он ничего не мог с этим поделать.

Вместо этого он ударил.

Резко. Размашисто. Без прицела. Клинок материализовался в руке и врезался в сферу сбоку — туда, куда не следовало бить, в место, где структура ещё держалась, и удар соскользнул, оставив царапину вместо трещины. Удар вышел кривым.

Каэрзикс зарычал. Низко, утробно, с той вибрацией, от которой камень под ногами вздрагивал. Узоры на коже вспыхнули — все разом, ярко, как угли, в которые дунули. Сфера дрогнула. Поверхность пошла рябью. Казалось, ещё один удар — и она развалится. Ещё один. Последний.

— Бей! — прорычал он.

Она подняла меч.

— Нет, — сказал он. — Подожди.

Меч замер.

Каэрзикс смотрел на неё. Янтарные глаза горели — не яростью, не злобой. Чем-то другим. Чем-то, что она не могла назвать, потому что не хотела называть.

— Тебе не выиграть, — сказал он. Голос стал тише. Ровнее. — Но допустим. Что ты сделаешь с победой?

Она не опустила меч. Стояла — прямая, готовая, с белым пламенем на клинке, которое горело ровнее, чем минуту назад. Как будто пауза вернула ей что-то. Как будто она снова помнила, кто она и зачем здесь.

— Я должна остановить тебя раз и навсегда, — сказала она. Каждое слово — отдельно, чётко, как удар молотком по наковальне. — Сделать это можно только на твоём слое. Я верну энергию. Изгоню тебя. И пока ты не восстановился, последую за тобой и закончу начатое.

Она ударила.

Меч вошёл в трещину — ту самую, которую он оставил минуту назад, — и расширил её. Белое пламя потекло по краям, выжигая, углубляя. Сфера устояла. Снова.

Каэрзикс молчал. Секунду. Две. Хвост за его спиной опустился на камень — медленно, осторожно, как опускается что-то тяжёлое, чему надоело висеть в воздухе.

— О, — выдохнул он наконец. — Ты хочешь ко мне в гости?

Пауза.

— Не. Не надо. У меня там… — Он замялся. Почесал рог. — Хаос. Не убрано. Я даже не помню, что там. Хорошо, что тебе не выиграть.

— Бей! — просто ответила она на это.

Не громко. Не резко. Просто — факт. Команда. Напоминание, что пауза закончилась, и очередь за ним, и она ждёт, и ждать будет ровно столько, сколько нужно, но не дольше.

— А. Ладно.

Он ударил.

Чёрный клинок вошёл в сферу под углом — снизу вверх, по диагонали, через три существующие трещины. Красные прожилки на лезвии разгорелись, и поверхность треснула — громко, с хрустом, как трескается лёд, по которому прошли слишком тяжёлым шагом. Трещина побежала вверх. Остановилась у узла. Не прошла дальше.

Сфера устояла.

Теперь, когда каждый раскрыл свои планы, сражение стало другим.

Напряжённее. Тише. Без слов, без пауз, без тех коротких обмен репликами, которые заполняли пространство между ударами. Только удары. Только ритм — её, его, её, его, — мерный, неотвратимый, как пульс. Оба были сконцентрированы на результате. Разговоры прекратились.

Она била. Точно. В слабые места. Туда, где структура трещала громче всего.

Он бил. Сильнее. Размашистее. Создавая новые трещины, которые пересекались со старыми и плели паутину по всей поверхности.

Сфера держалась. Но держалась всё хуже.

Каэрзикс нервничал.

Она видела это — видела, как с каждым её ударом что-то в нём менялось. Не сильно. Не явно. Но достаточно, чтобы заметить. Хвост бил по камню — чаще, резче, без того ленивого ритма, который был раньше. Рука тянулась к основанию левого рога — снова и снова, тёрла, скребла, возвращалась и тянулась опять. Крылья подрагивали. Узоры на коже пульсировали быстрее — как сердцебиение, которое ускоряется, когда знаешь, что что-то приближается, и не можешь остановить, и не хочешь остановить, и это хуже всего.

— Сильнее, — сказала она после его, пятьдесят пятого удара. Спокойно. Как констатируют факт.

Хвост хлестнул по камню. Осколки полетели в стороны.

— Не учи, — огрызнулся он.

Она не учила. Она стояла — спокойная, ровная, с тем выражением, которое не менялось ни от ударов, ни от трещин, ни от света, который разгорался внутри сферы всё ярче. Стояла и ждала своей очереди. И это — именно это — спокойствие, эта невозмутимость, эта абсолютная, каменная уверенность в том, что всё идёт правильно, — выводило его из себя ещё сильнее.

— Как ты это делаешь? — выпалил он после шестидесятого удара. Или шестьдесят первого — она потеряла счёт, что само по себе было событием. — Стоишь тут. Спокойная. Как будто это нормально. Как будто мы это каждый день делаем. Как будто…

— Бей, — перебила она.

Он ударил. Сфера загудела — громче, чем раньше. Трещины расширились. Осколки — маленькие, размером с коготь — отделились и повисли в невесомости вокруг ядра, медленно вращаясь. Свет изнутри бил уже не полосками — потоками, ровными и тёплыми.

Семидесятый удар. Восьмидесятый…

Руки устали. Её руки — устали. Это было новое ощущение. Не боль, не слабость — усталость. Она не слушала. Не могла себе этого позволить. Каждый удар стоил ей чуть больше предыдущего, и запас таял, и она знала это так же точно, как знала всё остальное, и ей было всё равно.

Его руки тоже устали. Она видела — по тому, как замах становился короче, по тому, как когти дрожали перед ударом, по тому, как он всё чаще останавливался между ударами и смотрел на сферу, и на неё, и снова на сферу, как будто пытался что-то подсчитать и каждый раз сбивался.

Девяностый. Девяносто девятый.

Сфера еле держалась. Осколки висели вокруг ядра густым облаком — десятки, сотни, — и каждый горел тем самым светом. Ядро было почти голым — без оболочки, без каркаса, только свет, спрессованный в форму шара, и даже форма колебалась, дрожала, как дрожит мыльный пузырь перед тем, как лопнуть.

Его очередь.

Каэрзикс стоял. Меч в обеих руках — чёрный, с прожилками, тяжёлый. Руки дрожали. Не от усталости — от чего-то другого. От того, что стояло за усталостью, за ударами, за всем этим — от знания, что следующий удар может быть последним. Или не последним. И если не последним — значит, следующий будет её. И если её окажется последним…

— Не дрожи, — сказала она. — Ровнее держи.

Он повернул голову. Посмотрел на неё. Янтарные глаза были такими, какими она их не видела — тусклыми. Не от слабости. От чего-то, что стояло за слабостью и было тяжелее.

— Заткнись, — сказал он.

Замахнулся.

Удар был чудовищным. Не по силе — по отчаянию, которое стояло за ним. Всё, что оставалось. Всё, что было. Чёрный клинок врезался в ядро — не в осколки, не в трещины, прямо в центр, в самую плотную точку, — и мёртвый мир вздрогнул. Не как от удара. Как от чего-то, что больше удара. Камень под ногами просел — на метр, на два. Трещины побежали от места удара к горизонту. Земля содрогнулась, и сфера ушла вниз — вонзилась в камень, как снаряд, и кратер раскрылся вокруг неё, широкий и глубокий.

Он упал на колени, на самом краю. Тяжело дышал — дышал так, как дышат после того, как отдали всё и не уверены, хватит ли на следующий вдох. Меч выпал из рук и растворился, не коснувшись камня.

Трещины побежали по сфере. Новые, густые, как паутина. И медленно — очень медленно — сфера начала всплывать обратно. Из кратера. Вверх. К ним. Вся в трещинах, вся в осколках, с ядром, которое пульсировало и дрожало, и свет из него бил во все стороны, как из разбитого фонаря. Но она всплывала. Она всё ещё была целой. Она всё ещё держалась.

Он стоял. Уставился в неё. Руки повисли. Хвост лежал на камне — неподвижный, безвольный. Меч не появился. Не появится — она видела это. Он отдал всё.

Когтистые пальцы поднялись ко рту. Он сунул их между клыков и начал грызть — быстро, нервно, как грызут ногти те, кто не знает, куда деть руки. Коготь хрустнул.

— Отойди, — сказала она. — Моя очередь.

— Нет, — выпалил он. Быстро. Не двигаясь. — Нет. Подождём ещё. Вот сейчас развалится. Смотри. Вон та трещина. Она расширяется. Видишь?

Трещина не расширялась.

— Отойди.

— Может, астероид упадёт. — Он огляделся. Посмотрел вверх, на звёзды, как будто всерьёз рассчитывал на небесное вмешательство. — Или звезда взорвётся. Тут бывает. Подождём.

— Отойди.

— Нет. Тут останусь.

Она посмотрела на него. На его спину — тёмную, с погасшими узорами, с дырами в крыле, с обломком когтя, который он только что сгрыз. На его рога — левый чуть длиннее правого. На хвост, лежащий на камне без движения.

— Как хочешь, — сказала она.

Шагнула вперёд. Мимо него. К сфере. Меч был в руке — белое пламя горело. Еле горело — тонкое, слабое, как огонь свечи на ветру. Но горело.

Она не ударила.

Подняла клинок. Развернула. И кончиком — самым острием, где пламя было тоньше всего, — коснулась поверхности сферы.

Почти нежно. Словно издеваясь над ним.

— Ой, — сказал Каэрзикс.

* * *

Глава 7. Тайна имени

Взрыв…

Нет. Не взрыв. Взрыв — это когда что-то разлетается. Это было, когда что-то возвращается. Вся энергия — все сто лет, все украденные годы, все души, весь свет, всё тепло, вся жизнь, — вырвалась наружу одновременно. Не потоком. Не волной. Сразу. Везде. Во все стороны.

Место сражения перестало существовать.

На его месте — кратер. Не воронка от удара, а провал — глубокий, с оплавленными краями, уходящий вниз так далеко, что дна не было видно. Мёртвый камень вокруг — на километры — превратился в стекло. Расплавился и застыл мгновенно, гладкий и чёрный, отражающий звёзды, как зеркало. Горизонт сместился. Весь мир — весь этот мёртвый, серый, забытый кусок камня — дрогнул. Качнулся. Планета сошла с орбиты, и продолжила медленно, неотвратимо дрейфовать — в пустоту, в ничто.

В небо выбросило несколько камней. Больших. Размером с дом, с башню, с целый квартал. Они летели вверх — медленно, в невесомости, как летят камни, которым некуда торопиться, — и каждый уносил с собой часть поверхности. Новые спутники. Маленькие. Неровные. Бессмысленные.

Тишина.

Абсолютная, космическая тишина — такая, какая бывает только в пустоте, где нет воздуха, чтобы нести звук. Только свет — рассеянный, тёплый, тот самый — плыл вокруг, угасая, расходясь.

И к ней.

Она чувствовала это. Энергия возвращалась — не вся, нет. Большая часть ушла — к тем, у кого была отнята. К душам, сгоревшим в первый день. К земле, к воде, к воздуху того мира, который они оставили позади. Но часть — её часть, та, что принадлежала ей и только ей, — текла обратно. Тихо. Ровно. Как вода, которая нашла русло и больше не ищет.

Броня засияла — не тусклое, не потемневшее, а настоящее, чистое золото. Крылья расправились — целиком, на полный размах, и каждое перо горело тем мягким светом, от которого тени не прячутся, а просто перестают быть.

Она парила над центром кратера. Целая. Полная. И одновременно нет.

И он — его нигде не было.

Она огляделась. Кратер. Стеклянная пустыня. Новые спутники, медленно уплывающие в небо. Осколки камня, повисшие в невесомости.

Нигде.

Она прикрыла глаза. Потянулась — не руками, а тем, что стояло за руками. Тем чувством, которым она находила его в каждом из тысячи миров, — холодным, тёмным, знакомым по схваткам фоном, который нельзя спутать ни с чем.

Нашла.

Далеко. В нескольких километрах. Слабый. Едва ощутимый. Но всё ещё здесь.

Ей нужно было только направление. Крылья раскрылись. Она оттолкнулась от края кратера и полетела — низко, над стеклянной поверхностью, в которой отражались звёзды и её собственный свет.

Она нашла его через минуту. Он был словно впечатан в поверхность. Вдавленный в камень, как отпечаток в глине. Форма тела — распростёртые крылья, раскинутые руки.

Она приземлилась.

Он так и лежал. Раскинувшись. Крылья расправлены — одно целое, другое с ещё большими дырами, чем раньше. Хвост лежал рядом, треугольный наконечник ткнулся в камень и не двигался. Узоры на коже — все, до единого — погасли. Не пульсировали. Не горели. Просто тёмные линии на тёмной коже.

Глаза были открыты. Янтарные. Тусклые. Смотрели вверх — в небо, где вместо одного горизонта теперь было несколько новых спутников. Маленьких. Неровных. Бессмысленных.

Левого рога не было.

Она посмотрела. Туда, где он должен был быть, — чуть выше виска, то самое место, которое он тёр бесконечно, в каждом облике, в каждой форме, каждый раз, когда думал, или нервничал, или просто существовал. Основание было — грубый обломок, неровный скол, тёмный. Но самого рога — от основания до кончика — не было. Снесло. Взрывом, ударом, чем-то, что прошло через него, прежде чем впечатать в камень.

Он моргнул. Медленно. Повернул голову — еле-еле, с усилием, как поворачивают голову те, для кого это движение стоит больше, чем всё предыдущее вместе взятое. Посмотрел на неё.

— Я выиграла, — сказала она.

Голос был ровным. Спокойным. Таким, каким полагалось. Броня сияла. Крылья за спиной стояли прямо, расправленные на полный размах. Он смотрел на неё. Долго. Потом перевёл взгляд обратно на небо. На новые спутники, которые медленно уплывали в пустоту.

— И? — сказал он.

Голос был тихим. Хриплым. Не его — голос тела, которое отдало больше, чем имело. Из горла вырывались слова с трудом, будто каждое стоило отдельного усилия.

— А где твоя палка?

Она спросила это точно так, как он спрашивал про бублик тогда, в подземелье. Даже покрутила рукой где-то над своей головой — неуклюже, с той же неловкостью, с какой он тогда изображал круг.

Он потянулся привычно почесать основание рога. Пальцы нашли только обломок. Замерли. Медленно опустились.

Открыл рот. Закрыл. Не нашёл, что ответить.

— Так, — сказала она, и в голосе мелькнуло что-то, чего там быть не должно. — Я обещала кому-то надавать по рогам, если выиграю. Слово дано. Слово выполнено. — Она посмотрела на обломок. — Осталось тебя изгнать по-нормальному. Но сначала, я открою тебе твою тайну.

Пауза. Длинная. Он продолжал смотреть в небо.

— Это уже не важно, — произнёс он тихо.

— Ошибаешься, — сказала она. — Это ещё как важно.

Она опустилась. Присела рядом с ним — на камень, на холодный серый камень мёртвого мира — и это было, наверное, самое неправильное, что она сделала за всю свою жизнь. Ангелы не садятся рядом с демонами. Ангелы не присаживаются вообще — они стоят, или летят, или парят, или делают что-то, что предполагает вертикальное положение и достоинство. Но она села. Потому что он лежал, и говорить с ним сверху вниз было бы неправильно. Не сейчас.

Она вытащила листок из-за нагрудника. Бумага была целой — ни складки, ни ожога. Как будто то, что защищало её, защитило и его. Развернула. Показала ему. Поднесла к лицу — достаточно близко, чтобы он мог видеть, не поворачивая головы.

— Что здесь написано? — спросила она.

Он скосил глаза. Посмотрел на бумагу. На символы — аккуратные, ровные, написанные рукой того, кто знал, что пишет, но не знал, что это значит.

— Каэрзикс, — прочитал он.

Конечно. Что ещё там могло быть написано. Он уже видел этот лист. Тогда, в библиотеке. Единственное и неповторимое. Его имя. В центре двойного круга. Обведённое. Ясное. Очевидное.

— И да, и нет, — сказала она.

И хихикнула.

Сдержанно. Очень сдержанно. Так сдержанно, что если бы кто-то стоял рядом, он бы, возможно, не заметил. Но она хихикнула — и это было второй раз за последние несколько часов, и это было на два раза больше, чем за предыдущие несколько тысячелетий.

Он повернул голову. Целиком. С усилием, от которого что-то в шее хрустнуло. Посмотрел на неё. На её лицо. На этот смех, который никуда не делся и продолжал прятаться в уголках рта.

— Ты что, — она подняла бровь, — не знаешь этот язык?

— Не знаю, — он отвёл взгляд, буркнул. — Я не занимаюсь изучением языков специально. Отстань от меня. Я возвращаюсь. И у меня много дел.

— О нет, — она подвинулась ближе, неприлично близко. — Не отстану. Я должна это сказать.

Он дёрнулся. Рука — медленная, непослушная — поднялась к левому виску. Нащупала обломок. Пальцы замерли на неровном сколе, на том месте, где когда-то был рог, который он тёр каждый день, в каждом облике, в каждой форме.

Она легла.

Рядом. Совсем рядом. На камень, на холодный серый камень мёртвого мира — и крыло её, белоснежное, сияющее в полную силу, опустилось и легло поверх его крыла. Тёмное и светлое. Перья и перепонки. Там, где они соприкоснулись, не было ни ожога, ни холода. Ничего. Просто касание.

Он замер. Не двигался. Не дышал — впрочем, демонам дышать не обязательно, это он только в человеческом теле жаловался на постоянную необходимость вдыхать воздух. Янтарные глаза были широко открыты, и в них — впервые за всё время — не было ни хитрости, ни смеха, ни восторга. Только что-то, чему у демонов нет названия. Потому что им не положено это чувствовать.

— Смотри, — сказала она. Подняла листок так, чтобы оба видели. — Вот это — текст фокусировки. Основной канал. Три строки, идущие от внешнего кольца к двойному кругу.

Палец указал на символы — ровные, аккуратные, чернильные.

— А это — по краям. Видишь? Вот тут и вот тут.

Его глаза проследили за пальцем.

— Это не буквы, — продолжила она. — Это символы разграничения, на «к» похожи. Открывающий и закрывающий. Стандартная нотация для переменных в архаичном диалекте. На этом месте в готовом ритуале должно стоять конкретное значение. А между ними написано…

Она посмотрела на него.

— «впишите имя».

Тишина.

— Видишь? — Она указала пальцем. — Так и написано. Прямым текстом. Между разграничителями: «аэр», что значит «вписать» и «зи», что значит «имя». Вот тут. А вот тут — символ ссылки «с» ссылка на справочник. Номер тома, номер страницы. «См. Реестр Сущностей Нижних Планов».

Она помолчала.

— Это бланк, — сказала она. — Незаполненный бланк. Шаблон. Заготовка для ритуала призыва, в которую нужно вписать имя конкретного демона из конкретного справочника. Вот это место, — палец ткнул в двойной круг, — пустое. Всегда было пустым. Никто никогда не вписывал сюда имя. Потому что…

Она повернула голову. Посмотрела на него. И улыбка, которую она давила, и прятала, и записывала в графу непроизвольных реакций, — расползлась по лицу целиком. Широко. Открыто. Так, как никогда не улыбался ни один ангел. Ни один — за всю историю всех миров.

— Потому что «вписать имя» на этом архаичном диалекте — если прочитать не как инструкцию, а как текст, буква за буквой, — складывается в «к-аэр-зи-к-с».

Тишина.

Абсолютная. Космическая. Такая, какая бывает только между двумя существами, одно из которых только что услышало нечто, а второе только что сказало это нечто, и оба не знают, что делать дальше.

— Я раз десять перечитывала, — продолжила она, и голос дрожал — от смеха, который рвался наружу и больше не поддавался контролю. — Десять раз. Искала имя. Настоящее имя. Спрятанное. Зашифрованное. Вплетённое в канал. Что угодно. И не находила. Потому что его нет. Потому что никто — ни один из тысяч призывателей — никогда его не вписывал.

Она засмеялась.

— А потом прочитала так, как ты прочитал. Неправильно. Каэрзикс — одним словом. Как имя. И оно совпало. — Она закрыла глаза. — Оно совпало.

Он молчал.

Думал. Она видела это — видела, как что-то за его глазами работает. Медленно. Тяжело. Непривычно. Без книги, без записей, без того костыля, на который он опирался в том мире. Просто думал — голым разумом, который он так старательно приучал к порядку и который сейчас скрипел, как механизм, который запустили после долгого простоя.

— Это… — начал он. И остановился. Пальцы руки потянулись вверх — к левому виску, к основанию рога, которого больше не было. Нащупали обломок. Потёрли. Привычное движение, только без привычного ощущения.

Вспоминал. Она видела — вспоминал. Тысячи раз. Тысячи подвалов, пещер, склепов, кораблей. Тысячи кругов, начерченных на полу. Тысячи магов, стоящих по периметру. Тысячу раз одно и то же: «Ты должен…» И он появлялся. Каждый раз. Потому что бланк был заполнен. Потому что «вписать имя» было написано в центре. И каждый, кто брал этот бланк, каждый читал его так, как прочитал он сам. Неправильно. Как текст, а не как инструкцию. И каждый раз контур работал. Потому что совпало.

— Это многое объясняет, — сказал он наконец. Тихо. Медленно. Каждое слово — как камень, который поднимают и ставят на место. — Тысячи раз. Кто-то настолько тупой, что не додумался нормально заполнить бланк призыва. — Пауза. — Каждый раз. — Ещё пауза. — Там каждый раз было столько других незаполненных дыр, что я мог освободиться сразу. Каждый раз. Потому что ритуал глупца — решето. Дырявое, кривое решето. Но не мог. Потому что…

— Потому что забывал, — закончила она.

— Потому что забывал, зачем пришёл, — подтвердил он. — Каждый раз — одно и то же. «Уничтожь». «Сожги». И я оставался, забывал зачем ждал, и ломал всё вокруг, и потом приходила ты.

Она смотрела на него.

— Именно так «впишите имя», — произнесла она. И намеренно, отчётливо, выделяя каждый слог, сказала на архаичном диалекте.

И снова захохотала.

Звук разнёсся по мёртвому миру — звонкий, живой, абсолютно невозможный в этой пустоте, где не было воздуха, чтобы нести звук, но каким-то образом — был. Был, потому что она смеялась, и смех ангела, оказывается, не нуждался в воздухе. Он нуждался только в причине. И причина лежала рядом с ней — с одним рогом, погасшими узорами и выражением лица, которое медленно, очень медленно менялось от растерянности к чему-то другому.

— Впишите… — Он попробовал произнести это на архаичном. Не получилось. Попробовал снова. Акцент был чудовищным. — К-аэр-зик-с. — Он произнёс собственное имя так, как будто слышал его впервые. — Я не могу. Великий план. Всё это время. Всё это время ты искала… смысл. Причину. План. А кто-то просто…

— Просто переписывал древний бланк призыва, — подхватила она, и слёзы — слёзы, у ангела, — выступили в уголках глаз. — По всем мирам. Из поколения в поколение. Из библиотеки в библиотеку. «Простите, у вас есть заклинание призыва?» — «Да, возьмите бланк, вон в той стопке». — «А справочник с именами?» — «Не, справочник потеряли лет пять тысяч назад, но там и так всё написано, видите — имя демона. Прямо в центре. Удобно».

Она смеялась. Над собой. Над ситуацией. Над тысячами лет, которые она потратила, пытаясь разгадать его великий план, — а великий план оказался тем, чем и был: великой, космической, вселенской тупостью. Не его. Всех остальных.

В какой-то момент он присоединился.

Сначала — тихо. Хрип, который мог быть кашлем, а мог быть чем-то другим. Потом — громче. Потом — в полную силу, насколько позволяло тело, которое было впечатано в гору десять минут назад. Он смеялся — и смех его был другим, не таким, как в подземелье, не таким, как в зале. Тише. Глубже. Без надрыва. Смех существа, которое тысячи лет задавало вопрос и наконец получило ответ, и ответ оказался таким, что оставалось только смеяться.

— Значит, у меня и культы есть в разных мирах, — продолжил он сквозь смех. — О великий «впишите имя», примите эту скромную жертву и даруйте нам… — Он всхлипнул. — Представляешь? Храмы. С моим именем. Которое на самом деле инструкция по заполнению бланка. Жрецы поют: «Впишите имя, впишите имя, славься вовеки». Прихожане падают ниц. А я думаю: почему у меня опять башка трещит, и что это за дурацкие голоса… — Пауза. — Неудивительно, что у меня голова пухнет от этих обращений, и проще всё забыть.

Она попыталась представить. Храм. Жрецы в балахонах. Алтарь с начертанным именем, которое на самом деле — «впишите имя». Священные писания, где каждое упоминание божества — это к-аэр-зик-с.

— У тебя там, наверное, священные праздники, — сказала она, и голос дрогнул. — День Незаполненного Бланка. Ночь Потерянного Справочника.

— Заткнись, — простонал он, но смеялся. — Ты не представляешь, какого это… — Он замолчал. —Тысячи голосов, которые взывают к «впишите имя». Вся эта энергия идёт… в никуда. В меня.

Она знала. Это смешно и одновременно нет. По сути, смертные, сами того не ведая, создали Каэрзикса и его слой. Давали ему силу. Приносили жертвы. Строили ритуалы. Целые религии. Поколения жрецов, передающих священное знание: «Здесь написано имя величайшего из демонов, не смей его искажать, переписывай точь-в-точь». И переписывали. Раз за разом. Тысячу раз. Из мира в мир. Из эпохи в эпоху.

А она гонялась за ним. Тысячу раз. Искала смысл. Великий план. Искала того, кто стоит за всем этим. И он был. Он существовал. Это был писец. Какой-то древний, давно истлевший в прах писец, который десять тысяч лет назад начертал три слова на бланке и забыл дописать. Или не забыл. Или решил, что «и так понятно».

И вот теперь она лежала на мёртвом камне рядом с результатом. С воплощением канцелярской халатности вселенского масштаба.

И не могла с этим ничего поделать. Не могла исправить. Не могла вернуться на десять тысяч лет назад и попросить написать более понятно. Не могла обойти все миры и сказать: «Вы поклоняетесь „впишите имя“.

И — страшнее всего — ей не хотелось.

Хотелось просто лежать здесь. На этом камне. Под этими звёздами. С его крылом под своим. И смеяться. Смеяться так, как не смеялась никогда. Как не должна была уметь. Над тысячелетиями службы, над поисками смысла там, где смысла не было. Над собой. Над ним. Над всем этим.

Они лежали на камне. Рядом. И смеялись. И звёзды горели над ними — чужие, далёкие, безразличные. И новые спутники медленно плыли по небу — маленькие, неровные, бессмысленные. И мёртвый мир молчал вокруг них, и в этом молчании впервые за тысячи лет было что-то, что не было ни темнотой, ни светом.

Что-то между.

Смех стих. Медленно. Волнами — одна тише другой, с отдельными всхлипами и вздохами между ними. Они лежали рядом. Смотрели вверх. Как будто это было правильно.

И она поняла.

Что он изменился. Он стал думать. Стал планировать. Стал помнить. И каждый день, который он провёл, не разрушая, делал его чем-то, чем он не был раньше. Не лучше. Не хуже. Другим. И это другое было опаснее прежнего, потому что прежний был предсказуем, а этот — нет.

И она. Она тоже. Перестала быть тем, чем была. Воплощением абсолютного порядка, которое не задаёт вопросов, не смеётся, не ложится рядом с демоном на мёртвом камне и не кладёт крыло поверх его крыла. Она не знала, кем это делает её. Не падшей. Но и не прежней.

Чем-то между.

— Что с нами стало? — спросила она тихо.

Он смотрел в небо. Глаза горели ярче. Где-то далеко, кувыркаясь в невесомости, пролетел лист из его книги — белый прямоугольник на фоне чёрного неба, медленный и нелепый, как всё, что он оставлял за собой.

— Не знаю. — Голос был хриплым. Тихим. Непривычно спокойным. — Но мне почему-то кажется, что я не проиграл.

Она толкнула его в плечо.

Не сильно. Открытой ладонью. И там, где она коснулась тёмной кожи, узоры вспыхнули. Он дёрнулся. Не от боли. От неожиданности. Повернул голову и уставился на неё так, как будто она только что совершила нечто, выходящее за пределы его понимания вселенной.

— Ты проиграл, — сказала она. — Однозначно.

— Нет.

— Ты лежишь в яме без рога.

— Это другое... — он не нашёл слов, чтобы продолжить, что именно другое он выиграл. — Ладно. Ничья.

Она не ответила. Но и не убрала руку. Ладонь лежала на его плече ещё мгновение, потом вернулась на место. Он проследил за ней взглядом и ничего не сказал.

Тишина. Но не пустая. Другая.

— Ты хоть понимаешь, — произнесла она, и голос был тихим, без угрозы, без той тяжести, с которой говорила раньше, — что я всё ещё должна тебя изгнать?

Просто факт. Как все факты, которыми она жила: камень падает вниз, огонь жжёт, ангел изгоняет демона. Так устроено. Так будет устроено, когда звёзды над ними погаснут и зажгутся новые.

Он молчал. Долго. Дольше, чем она ожидала. Потом повернул голову — целиком, с хрустом в шее, — и посмотрел на неё. Янтарные глаза были тусклыми, но в глубине что-то горело. Не огонь. Не хитрость. Что-то простое и тяжёлое, как камень на дне колодца.

— Да. Отчётность. Ангел не врёт и всё такое. Скучно. — Сказал он и задумался. — Знаешь, чего я хотел бы? По-настоящему?

Она ждала.

— Вонзить в тебя свой меч. Чтобы ты вонзила в меня свой. И стоять так. Друг напротив друга. Смотреть. До самого конца.

Пауза. Длинная. Звёзды горели. Спутники плыли. Мёртвый мир молчал.

— О, — произнесла она наконец. Голос был ровным. Почти. — А ты романтик.

— Я много читал, — ответил он. — В последнее время. Да.

Она не стала спрашивать, что именно. Она не была уверена, что выдержит это с прямым лицом.

— А вообще, — голос стал другим, деловитым, привычным, тем самым, которым он говорил, когда переключался с одного на другое так быстро, что мир не успевал за ним, — нам пора. Будет плохо, если пришлют другого ангела.

— Плохо, — повторила она. Не вопрос. Констатация. Другой ангел не будет разговаривать. Другой ангел не будет слушать. Другой ангел просто придёт и сделает то, что должен.

Она это знала. Он это знал. Оба знали, что это значит: ей нужно вернуться. Вернуться с докладом. С результатом. С изгнанным демоном и восстановленным порядком. Как всегда.

— Что будешь делать? — спросила она.

Он пошевелился. Поморщился. Что-то в спине хрустнуло. Что-то в рёбрах отозвалось болью, которую он привычно проигнорировал.

— Новую формацию выстраивать, — сказал он, и голос зазвучал мечтательно. — Назову её «утка». Представь. Легионы демонов. Клином. Впереди один. Большой. С рогами. А за ним остальные. Друг за другом. Каждый повторяет каждый поворот. — Он приподнялся на локте. Глаза загорелись. — Дьяволы рехнутся. Баатезу будут рыдать кровавыми слезами. Никто не поймёт, что происходит. Это будет лучшее, что случалось с Войной Крови за последние десять тысяч лет.

— Если это нарушит баланс, — сказала она, — мы вынуждены будем вмешаться.

Она пыталась сказать это серьёзно. Голосом, которым говорила всегда. Голосом порядка. Голосом долга. Голосом существа, для которого слова «нарушить баланс» означают конкретные действия и конкретные последствия, а не абстрактную угрозу.

Не смогла. Уголок рта дёрнулся. Она отвернулась, чтобы он не видел. Он видел. Разумеется, видел. Он всегда видел.

— Ну, — протянул он, — если вмешаетесь, то пришлите опять тебя. Я привык. Другие бьют без фантазии.

— Я не выбираю задания.

— Тогда попроси. Скажи: «Этот невыносим, кроме меня никто не справится, только я знаю его слабости». Сработает. Наверное.

Она не ответила. Но и не возразила. Это было хуже любого ответа. Это означало, что она подумает. Что она рассмотрит. Что где-то внутри неё — за бронёй, за тысячелетиями безупречной службы — зацепилась мысль, и мысль эта не собиралась уходить.

— И вообще, — добавил он, приподнимаясь ещё выше, — нам ещё с тысячным призывателем разбираться. С тем, кто следующий. Кто возьмёт бланк. Какой-нибудь идиот.

— Нет никаких «нас».

— Есть. — Он поднял руку. Медленно. С усилием. Когтистый палец протянулся к ней и ткнул. В крыло. В белое перо. Точно. Коротко. Как тогда, в подземелье. Проверяя. Убеждаясь. — Вот.

Перо не обожгло его. Палец не обожгло перо. Ничего не случилось. Просто касание. Простое, короткое, ничего не значащее и одновременно значащее всё.

Она встала.

Резко. Одним движением. Спина прямо. Крылья за спину. Подбородок вверх. Нимб вспыхнул — ровный, полный, золотой. Источник тепла и света, который не колебался ни от ветра, ни от жара, ни от чего-либо вообще. Вернулся. Как будто ждал, пока она позволит.

Меч оказался в руке. Она не заметила, как. Просто был — белое пламя, ровное, спокойное, полное. Не дрожащее. Не слабое. Полное, как всегда. Как должно быть.

— Вали, — сказала она.

Он посмотрел на меч. На неё. На меч. На нимб.

— Видишь? — начал он, приподнимаясь на локте. — Я же говорил. Ты можешь просто говорить со мной. Без всех этих… А? Интересно, ты всё ещё мой ангел храни…

Она ударила.

Клинок вошёл в грудь. Точно. Привычно. Туда, куда входил девятьсот девяносто девять раз до этого. Между рёбрами, чуть левее центра, под углом, который она знала лучше, чем любой другой угол во всех мирах. Белое пламя вспыхнуло. Его тело дрогнуло, и края начали таять — растворяться, уходить, как уходит дым на ветру, как уходит тень.

Слово не остановило.

Рука не замерла. Она заметила это в тот момент, когда клинок коснулся его, — заметила, что ничто не стоит между ней и ударом. Ни стены. Ни факта. Ничего. Пусто. Чисто. Как будто то, что связывало их, растворилось. Тихо. Без объявления. Без хлопка. Без того ощущения порвавшейся нити, которое должно было возникнуть, если бы нить действительно порвалась.

Она не знала, когда это случилось. Может быть, когда сфера лопнула и энергия вернулась к ней. Может быть, сейчас. Может быть, раньше — там, в подземелье, когда он попросил поговорить с ним ещё, и она согласилась, и это согласие стало первым шагом к чему-то, что не нуждалось в словах, чтобы существовать.

«Я сам себе угроза. Самая большая», — его слова всплыли где-то в подсознании, словно возможный ответ.

— Я защищаю тебя от тебя самого… — тихо произнесла она пришедшую мысль.

Он таял. Тело уходило — по краям, от кончиков крыльев, от хвоста, от пальцев. Растворялось в пустоте мёртвого мира, как растворяется всё, чему здесь не место. Но лицо. Лицо оставалось последним. Всегда — последним. И на этом лице была улыбка. Клыкастая. Широкая. Довольная. Такая, какая бывает у существа, которое получило именно то, что хотело, и знает это, и не собирается притворяться, что это не так.

— У тебя это… — Голос уже был далёким. Тонким. Уходящим. Таким, каким бывает звук, когда источник удаляется не в пространстве, а в чём-то другом. — Бублик вернулся…

Он исчез.

Довольный.

Она стояла.

Одна. На мёртвом камне. Под чужими звёздами. С мечом в руке и нимбом над головой. Целая. Полная. Такая, какой была до всего. Такая, какой должна была быть всегда.

Меч погас. Медленно, как гаснет огонь, которому больше нечем питаться. Она убрала его. Руки опустились. Крылья за спиной сложились — не устало. Спокойно. Так, как складываются крылья, когда знаешь, что полетишь снова. Не сейчас. Но скоро.

Она посмотрела вниз. На свои руки. На ладони, которые ещё помнили тепло его плеча. На пальцы, которые держали его книгу.

Сверху упал лист. Медленно, словно сам её нашёл. Лист из его книги. Чудом переживший катаклизм — порванный по одному краю, с обгоревшим уголком, но целый. Живой. Упрямый, как всё, что имело к нему отношение.

Он спланировал к её ногам и лёг на стеклянную поверхность — плашмя, аккуратно, как будто кто-то положил его туда нарочно.

Утка смотрела на неё круглым чернильным глазом. Кривая. Непропорциональная. С клювом, который был больше головы, и лапами, которые торчали не в ту сторону. Рядом — подпись, торопливая, с нажимом: «проверить». И утёнок — ещё более кривой, с вопросительным знаком размером с себя самого.

Уголок рта дрогнул.

Она наклонилась. Подняла лист. Аккуратно — двумя пальцами за неповреждённый край. Расправила. Посмотрела на утку ещё раз. Утка смотрела в ответ — безмятежная, круглоглазая, совершенно уверенная в своём праве существовать на этом листе, в этом мире, в этой истории.

Она убрала лист под нагрудник. К листку с тремя строками. Они легли рядом — секрет имени и утка с утёнком, — и это было правильно. Это было именно так, как должно было быть. Она не могла объяснить почему. Просто знала.

Вдохнула. Выдохнула.

Пора.

Крылья раскрылись — полностью, на весь размах, белоснежные, горящие тем ровным светом, от которого тени не прячутся, а просто перестают существовать. Нимб вспыхнул ярче. Броня засияла. Она была целой. Полной. Готовой.

Пространство над ней дрогнуло. Сжалось. Схлопнулось. Раскрылось — и оттуда пришёл свет. Не чужой. Не холодный. Свой. Тот самый, из которого она вышла когда-то и в который возвращалась каждый раз. Высшие планы. Дом. Порядок. Служба. Закон.

Она поднялась.

Медленно. Уверенно. Так, как поднимается то, что само решает, где будет стоять. Мёртвый мир остался внизу — серый камень, стеклянная пустыня, кратер, новые спутники. Уменьшился. Стал точкой. Стал ничем.

Но она запомнила. Каждую трещину. Каждый кратер. Каждое место, где они стояли, и лежали, и смеялись. Запомнила не потому, что должна была. Потому что не могла не запомнить.

Свет принял её обратно. Без вопросов. Без упрёков. Просто — принял, как принимает всё, что возвращается туда, откуда пришло.

Тепло. Знакомое. Правильное. Дом. Порядок. Всё, чем она была и чем должна была оставаться. Только теперь — впервые за тысячи лет — этого было недостаточно. Что-то внутри неё не встало на своё место. Что-то осталось там.

Она прошла по коридорам света. Мимо других — таких же, как она когда-то была. Прямых. Безупречных. Целых. Ни один не повернул головы. Ни один не задал вопроса. Это было правильно. Ангелы не любопытствуют. Ангелы просто есть.

Она подняла руку. Коснулась своего лица. Уголки рта. Они были приподняты. Совсем чуть-чуть. Но здесь — в свете, где всё видно, где нет теней и лжи, — это было заметно. Очевидно. Неправильно.

Она разгладила лицо. Вернула ему то выражение, которое должно было быть. Ровное. Спокойное. Пустое. И пошла дальше.

Ей не задали вопросов. Ей никогда не задавали вопросов. Илариэль возвращалась, и дело было сделано, и этого всегда было достаточно. Доклад был краток. Демон изгнан. Энергия возвращена. Порядок восстановлен. Миссия выполнена.

Правда. Каждое слово — правда. Ангелы не лгут.

Но она не сказала всего.

Не сказала про то, что изменилась. Про то, как они лежали на камне и смеялись. Про листок под нагрудником — два листка, секрет имени и рисунок с уткой. Не сказала, что знает, как его найти. Что в следующий раз — а следующий раз будет, обязательно будет, потому что кто-то возьмёт бланк, кто-то прочитает имя неправильно, кто-то призовёт именно его, — она придёт первой.

Она вернулась в своё место. Там, где стояла всегда. Среди света. Среди порядка. Среди себе подобных.

И стала ждать.

Ждать следующего раза.

Потому что следующая встреча уже не будет такой, как прежде. Не будет схваткой. Не будет долгом. Не будет тысячным повторением одного и того же.

Она не знала, чем будет.

Но впервые за всю свою жизнь — за все тысячелетия безупречной службы — ей было интересно.

* * *

А где-то далеко, в месте, куда не дотягивался ни свет высших планов, ни разум смертных, — бурлила Война Крови.

Вечная. Бессмысленная. Демоны против дьяволов. Хаос против порядка. Бездна против Преисподней. Реки крови. Горы тел. Легионы, которые маршировали строем, и орды, которые неслись беспорядочной волной, и каждая сторона была уверена, что именно её способ ведения войны — единственно правильный.

А потом произошло нечто. Сквозь поле боя прошла формация.

Странная. Упорядоченная. Совершенно невозможная для демонов. Один впереди — большой, рогатый, задумчиво трущий основание короткого левого рога. За ним — остальные. Цепочкой. Друг за другом. Каждый точно повторял каждый поворот ведущего. Змейкой.

Баатезу остановились. Уставились. Один из командиров — древний дьявол с лицом, на котором были написаны тысячелетия военной службы, — открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

Формация прошла мимо. Не обращая внимания. Не останавливаясь. Просто шла — упорядоченно, спокойно, змейкой, — и исчезла за холмом из костей.

Дьявол стоял. Смотрел. Моргал.

Демоны тоже смотрели. С другой стороны. И были не менее озадачены. Потому что один из них — крупный, с клыками размером с меч, — ткнул когтем в сторону формации и произнёс что-то с выражением глубочайшего отвращения.

Но формация уже скрылась. Где-то в глубине Слоя Забвения, куда мало кто заходил, потому что оттуда мало кто выходил с тем же разумом, с каким входил.

А впереди шёл Каэрзикс. С мыслями, которые никуда не разбегались. С планом, который он помнил от начала до конца. Он думал о следующей встрече. И впервые за тысячу лет — точно знал, чего хочет.

* * *