Великая битва

1.

Известно, что у кельтов существовала письменность, но создается впечатление, что они ею не пользовались.

Энциклопедия «Кельтская мифология»

— Ты жена врага!

Вот оно как. А мелочи не в счет, все те мелочи, из которых сложилась жизнь Бригит. Как например то, что этот брак вовсе не был ее собственной затеей. Это отец, великий Дагда, стоявший подле трона прежнего короля, пожелал стоять и подле нынешнего — хотя бы на правах тестя. Мелочью из разряда досадных казалось теперь и то, что все Туата де Дананн как один приветствовали короля Бреса, пока не поняли, что он такое, и кому он принес благо и удвоение всего и всяческого приплода. Те самые, кто кричал ему здравицы, теперь бросали ей, Бригит, вослед: «Жена врага!»

Бригит приперло излить душу, и она жаловалась брату Оэнгусу Мак Оку. Он хоть и бездельник, но хотя бы добрый, и все понимает, хотя никого не убьет. Ну то есть своей рукой не убьет, потому что когда в правление Бреса отца их шантажировал злобный королевский шут, более негодяй, чем дурак, именно Оэнгус догадался, как причинить тому смерть и выйти из-под королевского суда оправданным и чистым. На то Оэнгус бог любви и бог обмана.

— Разве ты его не любила?

Бригит задумалась. Разве можно сказать, что кто-то из Туата не любил Бреса? Любила и она, когда Брес был для нее только лицом, прекраснейшим из виденных доселе.

Лицо Бреса обещало качества, какими он на самом деле не располагал. Он и жену свою воспринимал не иначе, чем что-то, отданное ему даром за его достоинства. Было до крайности странно иметь рядом мужа с душой и разумом ребенка. Мать всегда была для него чем-то большим, чем жена; и мать, Эри из рода Делбаета, находила это нормальным и вовсе не собиралась делиться с невесткой привязанностью сына. Смотрела птичьим глазом, будто в возвышении сына была ее заслуга, и гребла все под себя. В том, что сын ее получил в жены лучшую девушку Туата, богиню женских ремесел, домашнего очага и материнства, не было ничего, что стоило бы оправдывать какими-то обязательствами, ответственностью и трудами.

Поэтому Бригит как-то сразу перестала любить Бреса и со всем чувством переключилась на сына Руадана. А любовь? Ну о чем еще может говорить златокудрый мечтательный Оэнгус? Сам-то он вечно в кого-то влюблен.

Руадан был фомором лишь на четверть, Туата де Дананн окружали его с рождения, и свойством менять облик он, по мнению матери, не обладал. Рос он нормально, не являл окружающим никаких чудес, и никому не был особенно нужен до того момента, как к Бресу явились представители Туата с вестью, что не будет он больше их королем, поскольку народу при нем живется плохо, и народ в своих предположениях не исключает, что Брес делает это нарочно. Будто бы цель Бреса — собирать с народа налоги в пользу фоморов и тем ослабить народ вплоть до полного его уничтожения, буде фоморы решат на это пойти. А в подтверждение того, что настроены Туата серьезно, заложники, данные Бресом народу при его восшествии на трон, стояли у порога его дворца, а рядом с каждым стояло по воину с обнаженным мечом.

Бригит думала, это был самый жуткий момент в ее жизни: когда она с ребенком забилась в дальние покои дворца, и мать Бреса Эри была с ними, пока сам Брес говорил со своим народом.

Потом он вернулся, целый и невредимый.

— Я уговорил их оставить меня их королем на срок до истечения оговоренных семи лет, — сказал Брес. — Разумеется, я признал свою вину и неразумие. Они поверили и разошлись, не пролив и капли крови — это для тебя, матушка, потому что все заложники твоего рода. Туата крайне неохотно убивают своих. Они хотят Нуаду снова на царство, у него какой-то магией вновь рука отросла. А Нуаду на троне — это война, он ничего более не умеет, и ничему более не рад.

— И ты это так оставишь? — спросила мать, твердая, как выполощенное в морских водах дерево.

— Разумеется, нет! Мы отомстим всем, когда снова будем в силе.

Тут они оба посмотрели на Бригит и замолчали. Ее отец Дагда возглавлял недовольных, а Дагду Брес возненавидел с первого взгляда, тогда еще, когда Дагда громче всех призывал волшебного мальчика Бреса на царство и навязывал ему в жены свою дочь. Дело было даже не в политике, потому что Брес никакой политики не разумел. Он ненавидел Дагду, как только может идеальное существо ненавидеть другое существо, оскорбляющее его взгляд, и потому недостойное существования.

С одной стороны, Бригит могла его понять. Она сама порой испытывала невыразимый стыд, глядя на отца в его рваной рубахе, на то, как он прожорлив и неопрятен в еде. Будто и не верховный бог. Ну, один из таковых. Но с отцом было просто, и его, как это ни странно, все любили. И могучий Нуаду, и роскошный Мананнан, владыка моря, и мастер на все руки Гоибниу, и утонченный, элегантный, саркастичный Диан Кехт, бог врачевания.

Потом Брес о чем-то долго совещался с матерью за закрытыми дверями, а, выйдя из ее покоев, велел закладывать корабль для долгого путешествия, и на корабль этот стащили все его богатства, оружие, лучших его коней и собак, и Эри взошла туда вместе с сыном, и все это как будто совершенно не касалось Бригит. О ней вспомнили лишь тогда, когда пришли за Руаданом.

— Это мой сын, — заявил Брес. — Я забираю его с собой.

А ты — дочь врага, с чем и оставайся.

— Если бы ты не была так серьезна, я бы тебе посоветовал забыть про Бреса и влюбиться.

Бригит посмотрела на брата озадаченно. В ее душе зияла сквозная дыра, но, сказать по правде, дни ее были заняты так плотно, что она совершенно не представляла, куда тут еще мужчину пристроить. Мужчина же захочет внимания. Она молола зерно и ткала, пекла хлеб и красила ткани, и хотя другие женщины в лицо называли ее неудачницей, чья судьба утешаться женскими ремеслами, она сама испытывала скромную гордость, зная, что все это она делает лучше всех.

— Я не похожа на женщин Туата, — сказала она Оэнгусу. — Они садятся за стол наравне с воинами, и за их голосами голосов воинов не слышно. И спят они с кем хотят. Я среди них белая ворона.

— Ты вообще не ворона, если на то пошло. Если ты думаешь, что за их криками не слышно твоего молчания, то ты мало о себе знаешь. К нам, ты знаешь, намедни явился молодец, владеющий мужскими ремеслами примерно как ты — женскими, так Нуаду его вместо себя во главе стола посадил. Это к вопросу о том, кто тут неудачник.

— Ну, едва ли Нуаду сделал это из уважения к его мастерству.

— Нет, конечно, — Оэнгус, казалось, витал в облаках, и был ошеломлен тем, что Бригит, фигурально выражаясь, не поймала мяч. — Но будет война, и Нуаду считает, что этот умелец поможет нам выиграть.

— Вон оно как, — сказала Бригит, потому что больше сказать было нечего.

— Я также полагаю, будто бы Среброрукий ищет наследника. Похоже, он не рассчитывает вернуться из боя живым.

— Думаешь, будет война? С фоморами?

— Ну а с кем же еще? Король бывшим не бывает, если твой драгоценный Брес покинул нас, следует ожидать, что он вернется — и не один. Какой им смысл оказывать ему покровительство, если не разыграть его как карту, как предлог для развязывания войны.

— Но до сих пор мы жили с фоморами в мире.

— То был худой мир, сестра. Мы платили им дань, и при Бресе дань эта стала неподъемной. Они терпели нас благодаря этой дани, и не позволят нам поднять головы, раз уж мы отказались платить. Мы для них как однодневки: до нас в Ирландию приходили Парталон и Нимэйд, и племена Фир Болг, и после нас придет еще кто-нибудь, а фоморы были и будут всегда.

— Думаешь, мы сгинем?

— Мы посмотрим, что за голова у этого Луга, что сидит сейчас на месте короля. Похоже, настроен он серьезно.

— И как скоро?

— Нескоро, сестра. Всем ясно, что война будет, теперь уже никто никуда не торопится, все готовятся, заключают союзы, ищут волшебные вещи, которые помогут нам против них, и им против нас. Если ты дочь своего отца более, чем жена своего мужа, то можешь и ты прийти на Совет в Тару, и даже выйти с копьем на поле битвы. В конце концов, ты одна из наших богинь. Хотя, правду сказать, богиней войны я тебя совсем не вижу1.

* * *

Ранним утром, нежным, как «Шюл-а-Рюн», незадолго до Самайна войско Туата выступило в поход, и было их шесть раз по тридцать сотен. Длинной цепью-змеей вытянулись копейщики, обутые в дорожные сандалии. Ноги их размеренно ударяли в каменистую дорогу, один за другим выныривали они из тумана и через два шага снова пропадали в нем, и последовательность эта была бесконечна. За ними пылили колесницы с колесами, обитыми медью, с шипастыми щитами, укрепленными на бортах. Восемь человек влекли тачку, в которой везли палицу Дагды, а сам Дагда в этот день был из Туата самым веселым, подбадривал прочих богов сальными шуточками и тычками под ребра, поминал брод Униус и намекал на какие-то недавние свои отношения, каковые будто бы предвещали Туата великую и славную победу2. По крайней мере, говорил он, насчет короля Индеха Де Домнан можно не беспокоиться, а Индех со своими фоморами — это треть вражеского войска. Шесть быков влекли повозку с бадьей, из которой торчало погруженное в маковый отвар копье Луга. Схожим образом везли боевые барабаны, за которыми шли филиды в расшитых одеждах и пели чары, разжигающие боевой дух.

На самом деле от них ожидалось нечто большее. Во время, данное Лугу на подготовку к битве, встретился он с двумя братьями, Дагдой и Огмой, у Греллах Доллайд, куда явились и Hуаду с братьями — Гоибниу и Диан Кехтом. Целый год вели они там военный совет, призывая к себе разных Туата и спрашивая у каждого, чем тот может быть полезен в битве.

Спросил тогда Нуаду чародея по имени Матген, какова власть его чар. Отвечал тот, что своим тайным искусством сумеет повергнуть ирландские горы на войско фоморов и обрушить на врага их вершины. Объявил Матген, что двенадцать величайших гор Ирландии придут на помощь Племенам Богини Дану и поддержат их в битве, и перечислил те горы: Слиаб Лиаг, Денда Улад, Беннаи Боирхе, Бри Рури, Слиаб Бладмаи, Слиаб Снехте, Слиаб Мис, Блаи Слиаб, Hемтеинн, Слийб Макку Белгодон, Сегойс и Круах ан Аигле.

По долинам среди тех гор маршировало нынче войско Туата, как по дорогам, а для фоморов дороги те были закрыты — горы взяли это на себя.

Говорил также Нуаду и с кравчим о том, в чем его могущество. И отвечал тот, что обратит против фоморов двенадцать великих ирландских озер, где уж не сыскать им тогда ни капли воды, как бы ни мучила их жажда, и перечислил те озера: Дерг Лох, Лох Луимниг, Лох Орбсен, Лох Ри, Лох Мескде, Лох Куан, Лох Лаэг, Лох Эках, Лох Фебайл, Лох Дехет, Лох Риох, Марлох. Изольются они в двенадцать величайших рек Ирландии — Буас, Бойн, Банна, Hем, Лаи, Шеннон, Муаид, Слигех, Самайр, Фионн, Руиртех, Сиур. Будут сокрыты те реки, и воды не найти в них фоморам. Ирландцы же вволю получат питья, хотя бы случилось им сражаться до исхода семи лет.

Друид же Фигол, сын Мамоса, обещал напустить три огненных ливня на войско фоморов, и тем отнять у них две трети храбрости, силы и доблести. Клялся он не дать излиться моче из тел лошадей и людей. А каждый выдох ирландцев, добавил он, прибавит им храбрости, доблести, силы, и не истомятся они в битве, хотя бы продлилась она до исхода семи лет.

После посмотрели боги друг на друга.

— Я, — первым сказал Диан Кехт, — не буду сражаться, ибо мое дело возвращать жизнь, а не отнимать ее. Я берусь полностью излечить любого раненого, если только у него не отрублена голова, не поврежден мозг и не сломан позвоночник, и исцеленный мною сможет наутро вновь биться.

— Хорошо, — одобрил Луг.

— А я, — заявил кузнец Гоибниу, — клянусь заменить каждый сломанный дротик и меч на новые, даже если война будет продолжаться семь лет. Мои новые копья будут настолько грозными, что будут бить без промаха, всякий раз нанося смертельную рану. Я знаю Долба, кузнеца фоморов, он не сможет сделать ничего подобного. Мои копья решат судьбу сражения.

Тут все наперебой начали хвалиться своим пригодным для войны ремеслом.

— Я, — воскликнул медник Кредне, — сделаю прочные заклепки для копий и рукоятки для мечей, а еще шипы и оковку для щитов!

— Я, — проговорил плотник Лухта, — сделаю щиты и древки для копий из самого прочного дерева.

Силач Огма попросту пообещал убить короля фоморов Индеха и трижды девять его приближенных, а еще захватить в плен треть войска фоморов.

— А ты, о Дагда, — спросил Луг, — чем поможешь ты?

— Я буду сражаться, — отвечал Дагда, — изо всех сил, никого не жалея. И когда два войска сойдутся на поле боя, буду крушить своей палицей кости фоморов до тех пор, пока они не захрустят, как галька под копытами коней. Больше-то я все равно ничего не умею.

— А что скажешь ты, о Морриган? — обратился к богине Луг.

— Я буду следить за тем, откуда они пришли и куда уйдут, а также без устали преследовать их, когда они обратятся в бегство, — отвечала Великая Королева.

— Ну а ты, о Кэйрбр, сын Этэйн? — обратился Луг к великому барду.

— Я буду хулить врага во всеуслышание. Своими сатирами я развею в прах их честь и доблесть, и они, заслушавшись меня, не смогут противостоять нашим воинам.

— И да пребудет на нашей стороне Сила Художественного Преувеличения, — заключил главнокомандующий.

На том распустили боги Военный Совет, сговорившись, что будут во всем слушаться выбранного ими Луга, и еще семь лет готовились к великой битве3.

Конечно, если бы Туата решились на путь морем, они добрались бы до места быстрее и сэкономили бы силы, однако они не рискнули. Фоморы чувствовали себя на воде более вольготно и могли бы потопить флот Туата еще до того, как те высадились бы на берег. К тому же войско уязвимее всего именно в момент высадки. Луг взвешивал все, и решение его было законом. Так что он отправил свое войско пешим маршем, и уже на марше разведчики доложили, что фоморы встали у Скетне.

1 Как это ни странно, но в валлийском языческом пантеоне, являющемся наследником ирландского, Бригит, помимо своей традиционной ответственности за женские ремесла и добродетели, является также богиней войны.

2 У брода Униус Дагда встретил Морриган в ее истинном обличье — «стоящей одной ногой у Аллод Эхе на на южном берегу, а другой ногой у Лоскуйн на северном» и вступил с нею в связь. Там же Великая Королева обещала ему наслать на Индеха Де Домнан порчу («сокрушить его почки»), и в доказательство своего успеха передала филидам Дагды две пригоршни крови Индеха. Правда, это не слишком сильно помогло Туата, потому что Индех впоследствии вполне успешно участвовал в битве.

3 Ирландские сказания крайне вольно обращаются с временем: в одном источнике говорится про семь лет, в другом этот промежуток занимает всего тринадцать дней, однако поскольку именно в этот промежуток втиснуты самые интересные и продолжительные приключения эпоса, пересказчику остается лишь выбрать себе удобные рамки. Вероятно, так же поступали и кельтские барды.

2.

Две армии встали друг против друга, но не торопятся, и в каждой из них есть те, кто вопреки всему надеется, что все как-нибудь обойдется: невзирая на то, какие силы приведены в движение, какие цели намечены, и какие средства на это потрачены. Такова Бригит, ежедневно обходящая неоглядное войско с осликом в поводу. Ослик впряжен в тележку, а на тележке котел с похлебкой, потому что хоть воинам и вменено в обязанность самим готовить себе пропитание, но всегда есть те, кто работает, когда остальные лишь ждут приказа: Бригит кормит кузнецов и плотников, и медников. Всех, кто работает на войну не оружием, но орудиями своего труда. Даже Диан Кехт иной раз столуется у нее, а уж от филидов и прочих бардов просто отбоя нет. А этим бездельникам и не откажешь — проклянут!

Провизии не хватает, каждый день промедления Великой Битвы оборачивается поисками припасов для двух армий. Фоморы здесь в выигрыше, они берут рыбу из моря, считая его своей вотчиной. Туата едят лишь мясо и хлеб, и сыр, и рыбу из рек. Да и кто их знает, фоморов, колдовской народ, наполовину пребывающий в потустороннем мире. Может, они и кормятся там?

Дагда, отец Бригит, задавался этим вопросом столь часто и столь громогласно, что в конце концов надоел всем и был послан к этим самым фоморам — выяснить, как у них с едой. С формулировкой «вот пусть они тебя и кормят, прорву!»

Кто ж мог предположить, что он пойдет?

Подойдя к фоморам, толстый бог оказался в расположении войск Индеха де Домнан, одного из трех великих вождей, и явление свое объяснил предложением временного перемирия, ибо невместно столь великим войскам кидаться в драку сходу, как пьяным простолюдинам. Речи о достоинстве из уст личности столь с достоинством несообразной, насмешили Индеха, и тот решил пошутить с ним грубо.

— Хочу почтить тебя пиршеством, тебя достойным, о Дагда, — сказал он. — Но не обессудь, если ты окажешься недостоин моего гостеприимства, заплатишь мне жизнью. Любишь ли ты кашу?

— Готов есть ее не переставая, о Индех, — Дагда как раз вспомнил, что именно этого Индеха клялся перед Лугом сразить в поединке его брат Огма, и ненароком выглядывал на лице у фомора проявления поражения почек, каковые обещала устроить Морриган. Индех, однако, выглядел благородно и был совершенно непроницаем.

Наполнили тогда по приказу Индеха королевский котел в пять локтей глубиной, что вмещал четырежды двадцать мер свежего молока, да столько же муки и жира. Вместе с кашей сварили фоморы козлятину, свинину и баранину, а потом вылили все это в яму. И сели вокруг — смотреть и потешаться.

— Не посрами своего чрева, о Дагда.

Дагда только ухмыльнулся, достав из-за пояса ложку, которая была не менее знаменита, чем его палица, и была так велика, что мужчина и женщина могли бы лечь в ней. И заглотил наживку, фигурально выражаясь, с крючком, удочкой, лодкой и причалом.

Ну то есть он, конечно, дал им посмеяться. А после ухмылялся уже сам, громко чавкая и не забывая облизывать ложку.

— Ты гляди не лопни! — крикнули ему из толпы, собравшейся посмотреть на невиданное.

— Ты слишком близко сидишь, чтобы этого желать! — немедленно ответил Туата и продолжил так, будто поклялся, что больше никогда не будет голодать.

Брюхо его росло по мере того, как пустела яма. Дагда сидел над нею, широко расставив ноги в башмаках из цельных конских шкур. Когда показалось дно, он выскреб и его, прихватив немалую часть земли и камней. Подвиг сей дался ему нелегко, но на что ни пойдешь, чтобы пустить врагу пыль в глаза, уесть его во всех семантических смыслах этого слова.

Свершив сей подвиг, вошедший в песни, Дагда подмигнул зрителям, поинтересовался, нет ли еще, а после поскреб в затылке, нарочито громко испортил воздух и буквально тут же улегся спать. Они, конечно, могли бы убить его во сне, но, во-первых, так они не договаривались — он же согласно уговору все съел, а во-вторых, гостеприимство оно и у фоморов гостеприимство.

* * *

Бригит узнала Руадана сразу же, как увидела — настолько он был посреди лагеря чужероден, нелеп, никому не нужен и не знал, куда идти. Торчал, как пугало посреди поля, и озирался.

— Что ты тут делаешь? — шепотом воскликнула она, хватая сына за рукав.

Он шутливо поморщился.

— Тот же вопрос задавал я себе среди фоморов. Вот, пришел. Положена мне миска твоего супа, мать?

— Никто не готовит лучше, — сообщил он спустя некоторое время, деловито подбирая коркой остатки густой похлебки. — Как ты думаешь, примут меня здесь?

Руадан был фомором лишь на четверть, поскольку его отец фомор лишь наполовину. Выглядел он обычным отроком, с двумя глазами, двумя руками и двумя ногами. Никто не остановил его, когда он вышел из того лагеря и примкнул к этому. В конце концов, он имел права и тут, и там.

— Отец там никому не нужен, — сказал он перед тем, когда рот его был еще набит хлебом. — Он же у Элатхи не единственный сын. Они за него схватились как за повод к войне. А я нужен им еще меньше. Они надо мной смеются.

Сердце Бригит преисполнилось жалости. Фоморы в этом смысле, видать, ничуть не великодушнее нас. Бедный ни в чем не виноватый мальчик, жертва совершенных не им действий.

Мальчик как мальчик, у нас полный лагерь таких, впервые идущих в битву.

— Дагда, Дагда вернулся от фоморов, сейчас рассказывать будет!

Бригит поднялась на ноги. Отец вернулся живой и невредимый, и она хотела его видеть, и предполагала, что и он будет ей рад: если не ей, то ее стряпне, потому что Дагда и «пожрать» были всегда тесно связаны, и в определенном смысле она, Бригит, была лучшей дочерью для своего отца.

Дагда сидел на земле, еще более грязный и оборванный, чем обычно, жестикулировал ложкой и говорил с набитым ртом.

— ...есть у них башни, которые вывинчиваются из земли, а после в землю снова уходят, и непонятно, где они возникнут вновь, а в тех башнях — стрелки и копейщики!

— А на чем вы с Индехом договорились-то? — перебил его Луг.

— Договорились стоять друг против друга, поединки и мелкие стычки не возбранять, буде случатся, но основные силы двинуть на Самайн, и вот тогда и решить, кто останется жить на земле Ирландии, а кому искать себе новое обиталище.

— Ясно, — сказал Луг.

— Ты в бой не пойдешь, — сказал ему Нуаду, возвышавшийся над всеми как башня, в броне, которую он не снимал, и в шлеме с рогами.

— Ты поручил мне организовать эту битву, и меня же не пускаешь в бой? — изумился его внучатый племянник.

Нуаду хищно усмехнулся, в отсветах садящегося солнца его глаза сверкнули красным.

— Это моя честь — вести войско в битву, мальчик. Ты слишком ценен для народа, твои таланты пригодятся ему, если мы победим, но стократ будут важны, если придется отправиться в изгнание. Дагда, Диан Кехт, Мананнан, что вы думаете об этом?

— Принято, — ответил за всех Диан Кехт. — Это королевское слово.

Нуаду махнул рукой своей страже и отобрал девятерых, кто должен был стеречь Луга. Не исключено, что враг подошлет лазутчика убить его. Потеря была бы невосполнима: за то время, что Луг пребывал с народом Туата, он каким-то образом стал живым воплощением Туата.

* * *

— У них есть кузнец, брат короля, Гоибниу, он тремя ударами отковывает наконечник для стрелы и копья, и кует неустанно днем и ночью, а копья его разят без промаха и всякий раз наносят смертельную рану. Всякий, кто приходит к нему со сломанным в битве мечом, тут же получает новый, и нет у них недостатка в оружии.

Руадан стоял в шатре Совета, а его доклад слушали Индех, Элатха и сам Великий Балор.

— А в живой силе имеют ли они преимущество перед нами?

— Мне трудно было посчитать по головам, у меня недостаточно пальцев на руках и ногах, но я видел некий источник, а над источником — Диан Кехта, который лил туда отвары трав. Приходят израненные воины, входят в воды источника — и выходят на сушу исцеленными.

— Это означает — имеют, — сказал Индех и побарабанил пальцами по колену. Он был в завитом парике, с моноклем, и в бежевых кюлотах. Маленькое личико, словно печеное яблоко, покрывали морщины. Всем известно было, что он великий воин.

— Кто у Туата опаснее всех? — спросил он лазутчика.

— Луг Самилданах, вне всяких сомнений. Что бы Туата ни делали, он в центре всего, все контролирует, и всякая мысль исходит от него, и сам Нуаду поступает по слову его.

— Можем мы убить Луга до того, как начнется битва? — спросил Великий Балор, и над Советом повисло молчание. Все понимали, почему он это предложил. Луг был его нежеланным внуком, от которого Балору угрожала предсказанная смерть. Все понимали опасение царя фоморов встретиться с Лугом в битве.

Руадан побледнел. «Мы» в этом смысле означало, разумеется, «ты», и он понимал, что сам ничего для этих не значит. Дешевле пуговицы.

— Нуаду запретил Лугу участвовать в битве, — нашелся, наконец, он. — И приставил к нему стражу, как к сокровищу. К Лугу не пробраться.

— Ну может и не понадобиться, если он не вступит в бой, — сказал Индех. — Нуаду слишком самонадеян, он думает — он прежний? Да он и прежний-то, к слову сказать, не был непобедим.

— Нуаду оставьте мне, — уронил Балор. — Он мне равен, это будет честный бой.

— Как пожелаешь, царственный соратник. Меня, однако, более волнует тот источник...

— Отец, позволь сказать! — сын Индеха Октриллах поклонился и выступил на шаг оттуда, где стояла молодежь, чье дело было знать о решениях совета, но не вмешиваться в них. — Я позабочусь об источнике, и не будет у Туата этой помощи в битве.

— Делай, разрешаю, — и Октриллах, совершенно счастливый, отступил на свое место.

— А ты, Руадан, тогда... — Индех помедлил, — убьешь Гоибниу. Сам придумай, как.

* * *

Два крика прорезали ночь над лагерем Туата, и если первый вопль Бригит могла счесть за порождение ночного кошмара, то второй, несомненно, прозвучал в этом мире — и было в нем такое невыносимое страдание и отчаяние, и что-то такое еще, что заставило ее подскочить с теплой войлочной подстилки и бежать туда, куда стекались огни и люди.

Беда-беда-беда! Беда!

Но с кем?

Толпа собиралась у кузницы, где вопреки обыкновению было почти тихо — не стучали молоты, как обычно — день и ночь! — и, сообразив насчет этой тишины, Бригит испугалась больше, чем при звуках стонов и проклятий. Туата в принципе были довольно шумным народом, к сотрясениям воздуха она привыкла.

Внутри походной кузни было светло, кто-то огромный и черный на полу извивался и пытался встать, цепляясь за наковальню. Это был Гоибниу, трое его подмастерьев испытывали адские муки, пригвожденные к месту приказом кузнеца — не лезть! Вокруг Гоибниу расплывалась кровавая лужа. Откуда-то сзади слышался голос Диан Кехта, требовавшего, чтобы дали ему пройти.

На пороге лежало еще одно тело, пронзенное копьем: наконечник работы Гоибниу на ладонь торчал из спины и еще дымился — так был горяч. И ему никто не помогал.

— Руадан?

— Ма...

Туата расступились; с земли, обнимая сына, Бригит видела только их ноги. Диан Кехт прошел мимо, к своему брату Гоибниу, хотя Бригит протянула к нему руку.

— Что тут вышло? — спросил великий целитель, быстро осматривая рану, которую Гоибниу зажимал рукой.

Ответил один из подмастерьев, потому что из уст бога-кузнеца не вырывалось уже ничего, кроме кровавой пены.

— Этот пришел и попросил копье, как все. Мастер в три удара отковал и дал. А он его им и ударил.

Несмотря на местоимения, всем все стало ясно.

— ...и отскочил подальше, ровно струсил — слабенько вышло. А мастер вырвал копье из раны да и вернул его куда положено. Ну так у мастера и рука, не то, что у слизняка этого. Разве что доброе может пойти от Бреса?

— В источник! — распорядился Диан Кехт, поднимаясь с земли. Одежда его была запятнана кровью, но это было уже настолько общим местом, что он не обращал на свой вид никакого внимания. — Голова не отсечена, спинной мозг не задет, ты будешь жить, брат.

Диан Кехт был равен Гоибниу, поэтому его слово как будто отменяло прежние запреты, подмастерья мигом взвалили кузнеца на копья и рысью удалились к спасительному источнику.

— И моего сына, о Диан Кехт! — взмолилась Бригит. — Ты всемогущ, ты можешь его спасти.

Тот посмотрел на Руадана и покачал головой.

— Ты не можешь быть так жесток, Диан Кехт.

— Я вполне жесток, и он выбрал быть сыном Бреса. Он предатель. Но дело не в этом. Он мертв. И поверь, что он дешево отделался.

— Его заставили!

Диан Кехт посмотрел на нее и неожиданно присел рядом на корточки. Бригит посторонилась дать ему место, веря, что одно его прикосновение несет жизнь, но он не тронул Руадана.

— Скорее всего, он сделал это под определенным давлением, но у него наверняка был момент, когда он мог выбирать. Хотел быть полезным. Пренебрег твоей похлебкой. Дурак...

— Будь ты проклят, Диан Кехт!

Он поднялся, длинный и угловатый.

— Я вполне проклят, дочь Дагды. Похорони его.

И отправился к источнику, где Гоибниу, вылезая из воды, назвал его старым коновалом, потер заживающий шрам и отправился обратно в кузню. Ночь потихоньку успокаивалась, воины расходились к своим потухшим кострам. С порога кузни слышались приглушенные рыдания и проклятия этой вашей Великой Битве и всем войнам, сколько их ни было, есть и будет, которыми Бригит оплакивала сына1.

И вот когда стихли и эти рыдания, и из всех звуков во вселенной остались только шепот ветра да плеск воды, да шорох трав на склоне, в ночи появилась вереница фоморов, одноногих и одноглазых, бегающих быстрее лошади, и видящих во тьме. Каждый из них нес по огромному камню, и вел их Октриллах. Двух сторожей сняли, не дав им и пискнуть, и вскорости над источником Диан Кехта вырос курган2.

— Я доволен, — сказал Октриллах. — Вот что должен делать настоящий принц. Пусть эти камни оживут, если смогут.

* * *

Когда Великая Битва завершилась, и Луг утирал со лба бранный пот, убив Великого Балора и приняв присягу плененного Бреса, Туата собрались вокруг него. Не было лишь Диан Кехта: тот занимался с ранеными. Сплошь да рядом ему подносили одноглазых, одноруких и одноногих, лишь после спохватываясь, что это относительно целые фоморы. Фоморам тоже не отказывали в помощи, условия договора были уже у Луга в голове, хоть он и не оглашал их преждевременно. Кровопролитие следовало прекратить, однако на земле Ирландии отныне должен был остаться только один народ. Морриган было дано задание подкрепить будущее соглашение соответствующим пророчествами.

Тем временем Дагда отыскал Бригит, пустую и равнодушную, глядящую вокруг на дымящееся черное поле, и за руку подвел ее к Лугу.

— Самилданах, — сказал он, — это Бригит. Она такова же среди женщин, как ты среди мужчин, и мужа у нее нет.

Брес был жив и стоял рядом, но он сам так решил. Он никому не муж. Он ничего не значил.

— Твоя дочь, — Самилданах не спрашивал, он и так знал. — Дагда, хорошо, что ты не торгуешь лошадьми, сейчас ты бы мне и хромую клячу впарил.

— Не бог весть что, — весело согласился Дагда, — но у Туата нет ничего лучше. Нуаду, кстати, мертв, так что... Сам понимаешь.

В мире под небом черного Самайна не осталось ничего, кроме цинизма. Опора для незрелых душ и убежище для уставших. Никто не ценит похлебку.

1 Считается, что плач Бригит над телом Руадана был первым похоронным плачем в Ирландии.

2 Этот курган так и зовется курганом Октриллаха.