Ведьмин глаз

Глава 1

Наемник скользнул взглядом по пышным мехам на плечах торговца и массивному перстню на пухлом пальце. Незаметно опустил руку под стол, чтобы купец не увидел дыры на рукаве его кафтана, почесал на щеке шрам в виде звезды и небрежно кинул:

- Я согласен. Если заплатите вдвое больше.

Салуза задохнулся от возмущения:

- Вы с ума сошли, господин Хильдер! Ни одна баба столько не стоит, сколько вы хотите! Мне проще купить новую жену!

- Она не стоит и той суммы, которую предлагаете вы, - спокойно ответил наемник. – И, тем не менее, вы хотите вернуть эту бабенку, значит, дело не в деньгах.

Салуза напыжился и фыркнул, отчего его толстые щеки подпрыгнули. В обеденный зал вошла одна из жен-домохозяек торговца, поставила на стол еще кувшин вина и блюдо с жареным мясом. Хильдер покосился на ее широкий, словно печной заслон, зад – длительное воздержание все-таки давало себе знать, и даже эта коренастая баба с обвисшими щеками и сросшимися бровями вызвала в суровом наемнике легкое волнение плоти.

От купца сбежала жена-наложница, единственная из пяти жен молодая и красивая, и он пригласил на переговоры его, Хильдера. Наемник полгода как вернулся из лагерей на границе с Асфизским княжеством – в который раз начались переговоры, и война утихла, словно змея, впавшая в спячку. Хильдер за это время поистратился и пообносился, поэтому точно знал, что на предложение толстяка Салузы согласится.

Украшенный вышивкой пояс слýги Салузы обнаружили в Виллейском лесу, и торговец уверился, что беглянка подалась в Женскую свободную общину. Говорили, что сбежавшие жены построили поселок в Серой долине и жили одной своей волей, без мужчин. Хильдер не особо верил этим сказкам – путь к Серой долине был так опасен, что даже мужчины, рискнувшие отправиться туда, или никогда не возвращались, или возвращались, потеряв разум. Он помнил дальнего родственника отца, что бродил по дорогам селения, залив грудь слюной – рот его был вечно раззявлен. В поселке говорили, что он много лет назад отправился в Серую долину, и вернулся много дней спустя уже таким. Иногда он как будто просыпался и силился что-то сказать, но разум тихо гас в его глазах и он снова затихал. Его нашли мертвым однажды утром со страшными рублеными ранами на груди, и Хильдер был уверен, что это дело рук отца – слишком уж позорил их почтенное семейство безумец.

Хильдер не понимал, зачем женщины сбегают от мужей – мужская воля и сила защищала их от голода и невзгод, обеспечивала возможность родить и растить детей в довольстве и спокойствии. И все-таки каждый год десяток-другой неразумных самок отправлялись к Серой пещере, в которой был единственный проход в долину, окруженную неприступными скалами, чьи вершины терялись в облаках.

Что говорить о бабах – созданиях глупых, слабых и ничтожных? Они не способны выжить без мужчины. Скорее всего, красавица Магдалена пала жертвой какой-нибудь твари, чьи останки иногда находили на подступах к пещере.

- Я бы не потратил на ее поиски ни гроша, но эта сука сбежала с моим сыном! – стукнул кулаком по столешнице Салуза. – Я хочу получить мальчишку обратно!

- С сыном? – выпучил глаза Хильдер, не донеся до рта кружку с вином. – Да она сумасшедшая!

Баба украла сына уважаемого человека! Это было неслыханно, невозможно. Если Магдалена жива, ее ждет незавидная участь – многодневные пытки и самая страшная казнь «хождение по кругу». Наемник невольно вздрогнул – на ее месте он предпочел бы умереть, потому что смерть намного милосерднее. Приговоренной к хождению по кругу делали рану на животе и вытаскивали часть кишки, которую прибивали к столбу. Несчастная должна была ходить вокруг него, наматывая собственные внутренности на столб.

Хильдер досадливо поморщился – знай он про сына, запросил бы втройне.

- Я стрясу деньги с работорговца, который продал мне эту суку. Он не сказал ни слова о том, что у нее мозги набекрень! – в сердцах проговорил Салуза. – Она делала самую легкую работу, я и порол-то ее не чаще пары раз в месяц! Какая дура убежит от такой жизни?

- Только сумасшедшая, - кивнул Хильдер и глотнул пряного вина.

Другие обращались со своими женами куда как хуже – Хильдер помнил, как его отец надевал своим женам железные намордники, которые сдавливали челюсть до багровых синяков. Мужчины, кто победнее, отправляли купленных баб в бордели зарабатывать, но Хильдер это не одобрял. В борделях женщины быстро теряли здоровье и привлекательность, и даже в хозяйстве такую потаскуху потом сложно было использовать – много ли способна наработать баба, которой отбил почки иной нервный солдат? Хорошо, если дело заканчивалось расквашенным и криво сросшимся носом, но отбитая требуха… Совершенно неразумное пользование бабой.

Сам Хильдер давно решил для себя, что купит только одну жену, которая и родит ему сына. Если будут девочки – вырастит до первой крови и продаст в бордель или в жены для любителей помоложе. К своему почтенному возрасту в 40 лет он скопил небольшое состояние, которого, впрочем, еще не хватало для покупки куска земли, жены и нескольких рабов.

Украла сына! Надо же! Над ним, вероятно, весь город потешается... Хотя и жалеют, наверное. Подписали бумагу, ударили по рукам, и Салуза выплатил наемнику задаток. Выходя из богато устроенных хором торговца, Хильдер увидел в сенях еще одну жену – принадлежность к дому Салузы свидетельствовал узорчатый пояс, на кончиках которого была вышита буква С, украшенная листками падуба. На щеке красовалось клеймо – такая же буква.

За воротами его ждал единственный раб, которым обзавелся Хильдер к своим сорока годам – его трофей с поля боя. И хотя пленных должны были сдавать военачальникам, немногие следовали этому правилу. В конце концов, зачем наемнику война, как не для наживы.

Хильдер тяжело вскочил на стремена – возраст все-таки… В его годы давно пора обрести покой в хорошем доме на перинах, а не таскаться за безумными суками по лесам и весям. Клецанк, его раб и оруженосец, тронул свою клячу, и, так как Хильдер молчал, глядя перед собой, нетерпеливо спросил:

- Ну что..?

- Едем в Виллейский лес, - коротко бросил Хильдер и снова в задумчивости потер шрам на щеке.

- Вот ведь… - приподнял брови Клецанк. – Согласился-таки. Экий дурак. Она же не стоит этого.

- Не стоит. И даже сын, с которым она сбежала, тоже не стоит – проще родить нового. Ему всего восемь лет.

- Сын? – ахнул оруженосец. – Она украла у купца сына?! Куда мир катится… Бабы вкрай обнаглели!

Хильдер пожал плечами – Салуза сам виноват, нечего баловать своих женщин. Жены у него в удобной одежде, без ошейников, выполняют легкую работу, со скотиной возятся наемные работники – он видел, выходя со двора… Что ж он хотел? Даже жен-наложниц надо держать сурово, а Салуза свою даже толком не порол! Отец Хильдера никогда не давал слабину с женщинами, наложницы содержались впроголодь – зачем их вдоволь кормить, все равно ничего толком целыми днями не делают. Если затяжелеет – можно давать чуть больше корма, чтоб ребенок хилый не получился, а то вдруг сын родится.

Хильдер хорошо помнил женщину, из лона которой выбрался на свет – наложница отца Симара. Смуглая, зеленоглазая, с тонким гибким станом, долго не меркла ее красота, даже когда ей стукнуло тридцать – глубокая старость для наложницы. Соседи и приятели отца не давали сыновьям, как они говорили, «застаиваться», постоянно меняли им нянек. Дите малое, неразумное, объясняй ему потом, что женщина – не чета мужчине, не ровня ему. Будет хвататься за подол да реветь. А вот отец сглупил… Хильдер мотнул головой и отогнал горестные воспоминания об отчем доме и Симаре.

Они повернули к рынку – перед долгим походом следовало купить провизии. Они прошли мимо невольничьих рядов, и Клецанк невольно засмотрелся на кучку парней, грязных, оборванных, заросших диким волосом. Взятые в плен солдаты неприятеля… За них дорого запросят – молодые, здоровые, сгодятся в большом хозяйстве. Клецанк приосанился на своей вороной кляче, у которой ребра были наперечет – он мог бы быть на их месте, сгинуть от непосильной на работе, вкалывая на какого-нибудь толстопуза. А тут – оруженосец и денщик при уважаемом человеке.

Хильдер поначалу раздумывал, а не продать ли смазливого мальчишку в бордель за круглую сумму? Кудрявый, черноглазый, со смуглым стройным телом – смотрящий борделя не стал бы долго торговаться. Клецанк пытался сбежать в первую же ночь своего плена, но Хильдер, который старательно притворялся спящим, беззаботно раззявив рот, дал несколько минут форы беглецу, а потом нагнал у окраины лагеря. Долго и вдумчиво пинал по ребрам, месил кулаками тощее тело. Клецанк потом не мог встать несколько дней, глядя на Хильдера единственным глазом – второй скрылся под багровым желваком.

- В общем, так, - бросил Хильдер. – Еще раз убежишь – убью. Не грожу, предупреждаю.

Клецанк посмотрел в дубленое непроницаемое лицо наемника и кисло кивнул – больше попыток сбежать он не делал. Хильдер вскоре оценил своего первого раба – тот отлично обращался с портянками, чистил оружие и вообще был смышленым малым спокойного нрава. Хильдер решил, что такой слуга ему пригодится в его будущей усадьбе, и в обращении с Клецанком почти не обнаруживал его приниженное положение раба.

Проходя мимо женского ряда, Хильдер в сердцах плюнул – да что за мода продавать наложниц голышом! Проклятая плоть снова взбунтовалась, ведь он не молод, а кровь все еще кипит при виде голой бабы, как в юности! Одна из наложниц была особенно хороша – чуть полноватые бедра на крутом изгибе перетекали в тонкую талию, а большая упругая грудь, соски которой продавец явно подкрасил соком свеклы, зазывно колыхалась. Видя, что Хильдер уставился на бабенку, работорговец подтолкнул ее в поясницу, и красавица выпрямилась, засияла фальшивой улыбкой.

- В самом соку, - негромко сказал ему работорговец. – Недавно минуло шестнадцать, на зубах ни одной червоточинки! Иди глянь, служивый!

Он надавил пальцами девчонке на челюсть около ушей, и та раскрыла рот.

- Иди глянь! – повторил торговец.

Хильдер раздраженно отмахнулся, ему и так было сложно сдерживать плотские порывы – на баб тратить деньги он не собирался, пока не купит землю и не построит дом. Заходы в бордель стали редки, наемника раздирала жадность.

«Вот построю лучший дом в округе, куплю рабов, заведу хозяйство, тогда и потешу себя молодой женой, а не потасканной старухой из борделя», - утешал он себя. Хильдер обернулся на красотку и наткнулся на взгляд, полный ненависти. Наемник опешил от дерзости от какой-то девки, но ему не хотелось тратить время на препирания с работорговцем.

Хильдер отправился в ряды, где торговали съестным, и они с Клецанком набили походные мешки хлебом, сухарями и копченым мясом. Купили целебной мази для лечения ран и веревки – на случай, если придется преодолевать неприступные скалы вокруг Серой долины. Около прилавка с солью Хильдер замедлил ход и в нерешительности остановился, и Клецанк с удивлением посмотрел на хозяина – соль стоила дорого, такое расточительство было не в духе его патрона.

- Два мешка! – буркнул Хильдер торговцу.

Раб сунул мешочки размером с небольшую тыкву в походный баул, и, когда они отошли от лавки, спросил:

- Зачем столько?

- Пригодится, - загадочно ответил Хильдер.

На рыночной площади остановились поглазеть на не первой молодости, лет двадцати пяти, бабенку – она стояла привязанная к столбу, и зеваки кидали в нее камнями и навозом. Голова у нее была обрита, значит, наказывал муж за бесплодие. Клеймо на щеке запеклось свежей корочкой, видимо, хозяин обновил свой знак, чтобы жизнь бездельнице медом не казалась. Клецанк взял пару голышей из насыпанной рядом кучи и метнул в женщину. Один камень пролетел мимо, а второй попал чуть выше уха. Хильдер поморщился, но ничего не сказал, а когда развеселившийся Клецанк снова потянулся за камнем, ткнул его в шею кулаком:

- Ну-ка пошел, затейник тоже мне!

Они свалили мешки с провизией на крутом берегу пересохшей реки, и Клецанк достал из кустов припрятанную заранее бочку, которую принялся набивать песком. Хильдер вынул свою видавшую виды кольчугу – ее пятнали дыры, кое-где тронула ржавчина. Наемник сунул кольчугу в бочку и столкнул ее с кручи, а Клецанк, охая и ворча, прикатил бочку обратно и снова сбросил с берега. Когда Хильдеру показалось достаточно, он дал знак запыхавшемуся потному рабу остановиться, и тот достал из бочки очищенную от ржавчины кольчугу. Клецанк взял из мешка инструмент и принялся латать в полотне дыры.

- Мы сложим там свои головы, - уныло произнес Клецанк, ловко цепляя кольчужные колечки. – Про Серую долину и пещеру рассказывают неладное.

- Кто рассказывает? – сплюнул под ноги Хильдер.

- Люди. Говорят, там живет бес, сшитый из кусков тел тех храбрецов, кто рискнул войти в пещеру. А еще говорят…

- Эти байки я тоже слышал, - оборвал его Хильдер. – Только если эти враки про чудовищ правда – значит, кто-то все-таки выжил после похода в пещеру… А если не выжил – то кто это рассказал?

Клецанк досадливо махнул рукой и склонился над работой.

Виллейский лес они преодолели быстро – к пещере вела полузаросшая тропа, петлявшая среди низкорослых елей. Всю дорогу Клецанк ворчал и сетовал не неразумного хозяина, который, как пить дать, станет причиной его страшной смерти. Хильдер молча морщился, но, в конце концов, не выдержал:

- Заткнись, иначе я тебя прибью!

Пуще всего Клецанк распричитался, когда они спешились около входа в пещеру и привязали лошадей к деревцу.

- Бедная моя Ворона, - стонал он, поглаживая шею своей клячи. – Тебя сожрут волки, а я паду от лап чудовища!

Хильдер дал ему затрещину, и Клецанк, потирая затылок, вынул масляную лампу из мешка.

От скудного света лампы по стенам пещеры протянулись гигантские тени, и Клецанк пугливо вздрагивал при каждом шорохе, усиленном каменными гулкими сводами. Под ногами среди камней и пыли белели косточки мелких животных и птиц.

Чем дальше углублялись они в пещеру, тем больше становилось костей, среди них стали попадаться крупные. Хильдер остановился и приподнял концом меча массивный череп, просунув его в глазницу.

- Кажется, это осел, - упавшим голосом произнес Клецанк. – Тварь, сожравшая его, наверняка размером с медведя.

Хильдер присмотрелся к груде костей и начал раскидывать их ногой. Показался человеческий череп и останки торса, на ребра, облепленные присохшей плотью, намоталась цепочка, за которую и потянул наемник. Глухо звякнуло, и Хильдер вытащил позеленевший медальон с изображением Извечного Отца.

- Священник! – прошептал Клецанк. – Что тут делал священник?!

- Священники, - поправил Хильдер и указал на второй скелет, на котором еще сохранились остатки пышного церемониального облачения. – Идиоты. Потащились в пещеры, думая, что их уберегут молитвы и все эти побрякушки.

Хильдер бросил медальон обратно в груду костей и поднял лежащую рядом палицу, чей конец был искусно выполнен в виде головы льва.

- Оружие они все-таки взяли, не такие уж идиоты, - тихо проговорил Клецанк. – Только оно им не помогло.

- Оружие! – презрительно бросил Хильдер. – Где ты видишь оружие? Палица – такое же барахло, как медальон, она не для боя. Эта штука для проведения обряда поклонения Извечному Отцу. Давай, возьми, замахнись!

Хильдер сунул оружие Клецанку, и тот несмело махнул дубинкой.

- Неудобно…

Центр тяжести у палицы был смещен в сторону, где у металлического льва располагался затылок, и облегчен в районе оскаленной пасти.

- Вот еще, - Хильдер обошел груду костей и поднял длинный, не меньше двух метров, меч с обильно украшенной камнями и металлическими завитками рукоятью. – Ну как этим рубить? Руку же в кровь изотрешь. Да и длинен… Нет. Святоши наверняка взяли это для проведения обряда над безумными бабами, дабы вразумить их. Ведь церковь считает, что свободолюбивые женщины одержимы злым духом.

Клецанк вздохнул:

- И все-таки что-то убило этих несчастных, и это были явно не бабы!

Он откинул носком сапога кусок полусгнившей парчи, и на бедренной кости священника обнаружились глубокие рытвины. Клецанк громко сглотнул и попятился:

- Господин, давайте плюнем на этих бешеных сук и вернемся. Жизнь одна, ее ни за какие деньги не купишь!

Хильдер презрительно бросил:

- Что? Чтобы купец растрезвонил, что наемник Хильдер не держит своего слова?!

- Мы скажем, что нашли бабу и мальчишку мертвыми!

- Ни за что, - отрезал наемник. – Тем более что тогда придется принести кусок щеки с клеймом в доказательство.

Клецанк вздохнул и двинулся вслед за своим хозяином, но тут же пригнул голову и присел – со свода пещеры посыпалась каменная пыль. Хильдер поднял взгляд вверх, потянул короткий меч из ножен.

- Пресвятой Извечный Отец! – простонал Клецанк. – Мы тут сложим свои неразумные головы.

- Заткнись, - сквозь зубы протянул Хильдер. – Слушай.

Из недр пещеры послышался шорох и шипение, наемник с рабом замерли. Раздался тихий стон, потом еще один, еще, затем каменные стены отразили костяной стук. Хильдер подобрался, словно пантера, пригнулся и двинулся по коридору, мягко, по-кошачьи, ступая в кожаных сапогах. Клецанк шел за ним на некотором отдалении, готовый в любую минуту побежать к выходу. Стоны усилились, когда Хильдер поравнялся с ответвлением от основного хода – влево шел еще один коридор поуже. Наемник подозвал раба, взял у него лампу и осторожно посветил в проем.

Мерцающий свет масляной лампы вырвал из мрака согнутую серую спину с торчащими позвонками и худые мосластые локти. Кожа существа напоминала рыбью, с которой счистили чешую – тонкая, с просвечивающими черными венами, она почти не скрывала мышцы, похожие на веревки. Головы у твари не было – обрубок шеи темнел запекшейся черной кровью.

Тощие ноги месили костяное крошево – пол был усыпан мертвыми головами, запятнанными пятнами разложения. На некоторых головах плоть отмерла почти полностью, и усохшие черепа тварь давила задними лапами, раскалывая на куски. Существо копалось в груде наваленных голов, ощупывало, отбрасывало в сторону, издавая завывающие стоны. Наконец тварь достала голову несчастного, чья борода склеилась от крови, из разбитого рта торчал распухший язык. Из приоткрытых век мертвеца была видан полоска глазного яблока, но когда тварь, быстро ощупав череп, сжала его в тонких костистых лапах, глаза открылись, изливая муку. Рот его приоткрылся, губы зашлепали, издав еле слышное шипение.

Хильдер обернулся к Клецанку, прижал палец к губам и кивнул на коридор, давая знак тихо двигаться дальше. Раб сделал пару неверных шагов назад, наткнулся на чью-то кость, уронил церемониальную дубинку и упал на задницу. Существо мгновенно обернулось на грохот, держа голову за волосы на вытянутой руке. Голова пронзительно заверещала, глаза провернулись по неодинаковой орбите.

Тварь ринулась на Хильдера, размахивая башкой, но тот успел сделать несколько шагов назад и вынуть меч. Клецанк завопил, суча ногами по каменному полу, а Хильдер крикнул ему:

- Щит! Дай щит!

Но Клецанк продолжал орать, пятясь на заднице, как краб.

Скосив взгляд на Хильдера с Клецанком, голова снова издала нечеловеческий вопль, который своды пещеры подхватили и приумножили. Тварь напружинилась, и одним огромным прыжком покрыла расстояние до Хильдера. Широко размахнувшись головой, она ударила наемника по скуле, но тот успел отклониться удар задел его по касательной. Тесня Хильдера в глубину пещеры, тварь бешено гвоздила его ударами, размахивая башкой, как снарядом. Хильдер делал ложные шаги и приседал, уворачиваясь, но очередной удар настиг его прямо в лицо и наемник отлетел на пару метров, пропахав спиной каменную пыль. Тварь бросилась к нему, и Хильдер, направив меч к полу, с силой всадил ей в ногу острие. Нежить неуклюже взмахнула головой, которая издала пронзительный вопль, вытолкнув изо рта сгусток крови, и со всей силы ударила наемника башкой прямо в живот. Тот сжался от страшной боли, не в силах ни вздохнуть, ни выдохнуть, а тварь, ударив его босой ногой по ребрам, замахнулась для удара в голову. Хильдер перекатился, и удар пришелся по камням, отчего башка возмущенно и тоненько засвистела.

Хильдер, тяжело дыша, схватил щит, который опомнившийся Клецанк толкнул ему по каменному полу, и успел выставить, отразив новый удар твари. Из-за щита наемник сделал короткий колющий удар, и отсек руку гадине с зажатой волосами в горсти башкой. Та гулко подпрыгнула и откатилась к Клецанку, он взвизгнул и размозжил голову ударом церемониальной палицы.

Без головы тварь, казалось, потерялась в пространстве – она слепо пошарила в воздухе тощими руками, беспорядочно нанося удары. Хильдер пригнулся, полоснул по серой икре нежити, выступила черная кровь. Та завертелась, продолжая махать кулаками, а Хильдер, улучив, когда существо повернется спиной, всадил меч между лопатками. Существо замерло и с грохотом осело на каменный пол. Наемник потянул меч за рукоять, и из раны хлынула зловонная черная жижа.

- Вот ведь холера! – Хильдер сплюнул, утер подбородок. – Что это за дерьмо?!

Клецанк ногой пихнул от себя размозженную голову и, всхлипывая, проворчал:

- А я говорил! Говорил, что тут водятся чудовища! Я не пойду дальше! А вдруг их там сотни!

- Ага, тысячи, - проворчал Хильдер, вынул из мешка флягу и сунул под нос Клецанку. - На, хлебни и не ной.

Путь по каменному коридору продолжили с большой опаской – Хильдер держал меч наизготове, а Клецанк вцепился обеими руками в палицу.

- Да сунь ты ее в мешок! – проворчал, наконец, Хильдер. – Я же тебе дал клевец!

- Нет, - помотал головой Клецанк. – Это священная вещь, она уберегла нас от погибели.

- Ну да! – развел руками Хильдер. – Именно она, а не я и не мой меч!

Коридор кончился неожиданно – впереди вспыхнуло лазурно-синим, и наемник с рабом вступили в большой зал, значительную часть которого занимало подземное озеро. Потолок уходил высоко вверх, и стук каждой капли и шорох воды усиливались и удваивались эхом. Лампа Клецанка тут была не нужна – под водой сияли голубые огни, освещая пещеру мягким мерцающим светом.

- Извечный Отец, убереги нас! – простонал Клецанк, уставившись на голубое сияние. – Что еще нам уготовил нечистый дух?

Но огни не двигались, умиротворенно стучала капель, и Хильдер бросил мешки на землю и вложил меч в ножны.

- Привал! – скомандовал он. – Время как следует подкрепиться.

Клецанк вынул из мешка копченые свиные ребра, каравай хлеба и флягу со сливовым вином.

- До чего гадкая дрянь! – скривился Хильдер, глотая из фляги. – Вот у Салузы вино так вино, а это… Кислятина.

- Самое дешевое! – проворчал Клецанк, которому порядком надоела скупость хозяина.

- Если я буду покупать разносолы, то старость встречу около церкви с протянутой рукой! – сказал Хильдер.

Клецанк поерзал, устраиваясь поудобнее около огромного валуна, и закатил глаза – уж он то знал, что у хозяина припрятана немалая сумма для покупки земельного надела и дома, только прижимистому наемнику все казалось мало.

- Мой отец все оставил младшему брату. Младшему, а не мне… - с неожиданной горечью произнес Хильдер. – Такой позор… Пришлось уехать из родных краев и зарабатывать на жизнь войной. Как ни крути, благородное ремесло…

Клецанк рванул белыми крепкими зубами хлеб и с набитым ртом прошамкал:

- А почему? Ведь обычай велит большую часть нажитого отдавать старшему сыну.

- Он считал, что я позор семьи, - усмехнулся Хильдер. – Когда я был еще несмышленым младенцем, отец не отнял меня от рабыни, которая меня родила. Она выкормила меня, с ней я сделал свой первый шаг, с ней сказал первое слово. Отец был скуп, и когда я родился, у него было всего две жены… Одна занималась в хлеву и на полях, а вторая досматривала дом и меня. И когда отец спохватился, я уже не мог без этой бабы, цеплялся за ее юбки и плакал, когда она уходила. А ведь мне было уже семь лет. Другие дети к этому времени меняют с десяток-другой нянек, ведь все знают, как цепляется родившая баба к плоду, исторгнутому из своего лона. Как будто это ее ребенок! Моему брату, Витальду, повезло больше – к тому времени отец прикупил еще баб, и он вырос потверже.

И эта стерва, Симара, я до сих пор помню, как ее звали, она пичкала меня странными, страшными сказками… Однажды я забрался к отцу на колени и спросил его, правда ли, что на небе кроме Извечного Отца живет всеблагая мать. Он заревел, как медведь, и чуть не прибил меня. Он выпорол меня и выспросил, откуда я взял эту ерунду, и тогда я указал на Симару. Отец велел нагреть котел воды и вылил кипяток ей на голову… Долго мучилась, прежде чем умерла. Наверное, неделю мы слушали вопли из сарая, куда отец ее бросил.

Клецанк глотнул вина и покивал:

- Туда ей и дорога… Экая гадина, забила ребенку голову ересью.

- С тех пор отец не называл меня иначе как подъюбочник и выгнал из дома, когда мне минуло восемнадцать.

Хильдер прислонился к камню и прикрыл глаза, чувствуя, как наливается усталостью тело. Сонный морок навалился, как тяжелая подушка, в угасающее сознание просочился тонкий женский голос, напевающий колыбельную. Песня, которую пела ему Симара на ночь, всплыла в его памяти – вязкая усыпляющая мелодия, расплывающиеся образы…

«- Спи мой мальчик! Я закрою На засовы крепко дверь. Слышишь - страшно воет На болотах чёрный зверь…»

Ему захотелось снова стать маленьким, прижаться к груди Симары, вдохнуть ее молочный запах.

Хильдер вздрогнул и проснулся, потер лицо, прогоняя сонное наваждение. «Столько лет прошло, а эта стерва все еще в моих мыслях», сокрушенно подумал он.

Клецанк, тоже устало прикрывший глаза, вдруг подскочил и выругался – в тишине пещеры раздался громкий всплеск. На поверхности воды ширились круги, а в глубине угадывалось движение.

- Это рыба? – испуганно спросил Клецанк.

Как бы в подтверждение его слов из воды взметнулся большой чешуйчатый хвост, выбросив фонтан брызг, и снова скрылся под поверхностью.

- Чует мое сердце, это не рыба… - озадаченно протянул Хильдер, встал и подошел к кромке воды.

Огоньки в глубине озера задвигались, заполошно вспахивая, к поверхности поднимались большие пузыри.

- Клецанк, доставай соль! – вдруг истошно закричал Хильдер, вглядевшись в глубину, и отскочил назад. И тут же из воды выскочила объемистая туша, обдав наемника дождем брызг. Туша упала на каменный пол, и перед наемником и рабом предстала жуткого вида баба – жирное туловище с трясущимися складками, огромные груди-тыквы и сильный чешуйчатый хвост, начинающийся от колен. Морская баба ударила по камням хвостом, горная порода треснула, разлетевшись веером мелких осколков. Приподнявшись на руках, тварь шустро поползла к Клецанку, который истошно заорал, отступая к валуну.

Мешки лежали около валуна, но Хильдер не мог к нему подступиться – русалка молотила хвостом во все стороны.

- В мешке соль! Доставай соль, ты, сын осла! – заорал Хильдер.

Перепуганный Клецанк не соображал, что от него хочет хозяин, он просто вжался в расщелину между камнями и закрыл глаза. Хильдер плюнул и, разбежавшись, вскочил на один из огромных валунов, перепрыгнул на другой. Сверху он увидел, как из озерца выпрыгнули еще две водяные бабы и шустро поползли к его рабу. Другой валун, под которым стоял Клецанк, находился в паре метров от наемника, и, воздав хвалу Извечному Отцу, наемник прыгнул на гладкий скат камня. Хильдер хорошо рассчитал прыжок – он мягко скатился по каменному боку, приземлившись как раз рядом с мешком. Вынув тугой кулек соли, он бросил пригоршню в ближайшую русалку, которая уже подняла хвост для удара. Тварь заверещала, зашипела и рухнула на пол. Из-под нее натекла зеленая жижа, зеленые водоросли на лобке мгновенно высохли и опали. Проваливающиеся пятна ожога расползались по туше, обнажая склизкие зеленые внутренности.

- Лови! – крикнул он Клецанку и бросил ему второй мешочек.

Раб метнул соль во вторую русалку, а третья издала птичий писк и бросилась на Хильдера. В нее соль посыпалась с двух сторон – ее одновременно осыпали наемник и раб.

В озерце еще булькнуло и плеснуло, но больше водяные бабы соваться не стали, видимо, напуганные смертью сестриц.

- Откуда вы знали, что соль их убивает? – спросил потрясенный Клецанк, поддев носком ноги безвольный хвост.

Хильдер в задумчивости потер лоб:

- Это из песен Симары. Лучше всего я запомнил сказку о русалках, и о том, что они боятся соли. Значит, ее побасенки про пещеру все-таки правда…

- Пойдемте отсюда, господин… Вдруг эти твари вернутся.

Хильдер и Клецанк двинулись дальше по каменному коридору, который неожиданно раздвоился.

- Куда идти? - почесал макушку Клецанк.

Хильдер взял у раба лампу, сунул в один из проходов и внимательно вгляделся в огонек – тот был недвижим. Впрочем, в другом коридоре он тоже не колыхнулся. Тогда наемник пожал плечами и выбрал правый.

Коридоры вились, раздваивались, и Хильдер брел наугад, все больше испытывая беспокойство. А если они окончательно заблудятся, в этом мраке, полном чудовищ? Клецанк начал хныкать и вспоминать свою Ворону, а Хильдер наконец плюнул и сел в каменную пыль. Прислонившись головой к стене, он снова вспомнил песню, которую пела ему Симара… Тихонько мыча знакомый напев, наемник закрыл глаза и вдруг понял, что кто-то вторит ему из мрака, напевая ту же песню.

- Ты слышишь? Там кто-то поет! – встрепенулся Хильдер.

- Что? Нет… - недоуменно пожал плечами раб.

Хильдер ухватился рукой за рукоять меча и двинулся на голос. Он не становился громче, оставаясь чуть приглушенным и отдаленным, но четко показывал, куда идти. Наконец, впереди мелькнуло пятно света, и наемник с рабом кинулись к выходу.

По глазам, привыкшим к мраку пещеры, ударило яркое солнце – Хильдер и Клецанк вывалились в благоухающий разнотравьем рай. В воздухе морило, полдень истекал истомой в жужжании шмелей и пронзительном писке ласточек. Клецанк, который ожидал сонм чудовищ, от неожиданности чуть не выронил свою драгоценную палицу и раскрыл рот.

С небольшой площадки выхода из пещеры долина была вся как на виду – блестела речка, зеленели изумрудные поля, изрезанные квадратиками возделанных огородов. Кучкой лепились дома в низине – кто-то добротно обустроился в долине, с высоты были видны крохотные фигурки в юбках. Поселок выглядел таким уютным и мирным, укрытый со всех сторон неприступными скалами, словно жемчужина на дне раковины-речницы.

- Там и правда одни бабы… - почему-то шепотом произнес Клецанк. – И что, мы пойдем туда?

- Пойдем, - бросил Хильдер. – Но по-умному, сразу соваться не станем.

Они скинули мешки с кручи и спустились сами, причем неуклюжий Клецанк споткнулся, упал и скатился на заднице. Наемник и раб очутились в густых зарослях тонконогих березок и все перепачкались в паутине, продираясь сквозь густо сплетенные ветви. Березняк скоро сменился рощей невиданных деревьев со стволами в три обхвата. В головокружительной высоте темнели их маленькие кроны, а сами стволы были утыканы ветками без листьев, с которых наподобие бороды свисало желтое мочало вьюнка. Хильдер с Клецанком скоро выбились из сил, перелезая через поваленные деревья, поросшие изумрудным бархатным мхом. Рубаха Хильдера скоро промокла от пота, а Клецанк смахивал крупные капли со лба и от души сквернословил, таща тяжелые мешки и задыхаясь.

Густая тень леса кончилась неожиданно – впереди вспыхнуло солнце, послышался шум реки, в котором тонули звонкие женские возгласы. Хильдер зашел за толстый ствол, потянул туда же Клецанка, тихо выглянул и вгляделся в излучину.

С десяток женщин рассыпались по берегу, занятые стиркой. Взгляд Хильдера задержался на высокой, сбитой бабе, стоящей по колено в быстрой воде с подоткнутой юбкой. Мышцы вздувались на ее плотных сильных ляжках, когда она наклонялась, чтобы погрузить полотно в реку. Ее белые, словно вымоченные в щелоке волосы были свернуты в тяжелый узел на макушке, молочная кожа покраснела под ярким солнцем, которое прочертило четкую границу по линии низкого выреза. Две бабы сообща выжимали большую холстину, скручивая ее с обеих сторон, худая старуха с распущенными седыми космами собирала в корзину мелкие постирушки.

Женщины переговаривались, шутили и смеялись, и Хильдера поразила спокойная свобода их интонаций и уверенные движения – там, за стенами скал, ни одна девка не посмела вести себя так дерзко. В том мире они смотрели в пол, говорили вполголоса и не смели собираться больше двух без присутствия мужчины.

Старуха прошамкала что-то своим товаркам, подхватила корзину и, волоча ногу, зашагала по берегу. Хильдер дал знак Клецанку, и они двинулись за ней, держась в тени деревьев. Отойдя на приличное расстояние, дождавшись, чтоб возгласы прачек стихли, Хильдер поравнялся со старухой, и, когда она готовилась обойти крупный голыш, схватил ее за шиворот и крепко зажал ладонью рот. Он затащил старуху в рощицу, прижал к массивному стволу, вгляделся в выцветшие глаза и раздельно произнес:

- Я отпущу ладонь. Будешь орать – убью сразу. Поняла?

Старуха опустила веки в знак согласия, и Хильдер убрал руку.

- Мужчины… - неожиданно спокойно усмехнулась бабка. – Сколько лет я вас не видела… И еще столько бы не видеть. Как только пещера вас пропустила, ослиное отродье.

В ее глазах не было ни капли страха – только ледяное презрение, и Хильдера передернуло. Он схватил старуху за горло, приподнял и впечатал в ствол:

- Буква «С» на щеке. Зовут Магдалена. Есть тут такая?

Старуха царапала его руку, пытаясь освободиться, пучила глаза, жадно хватала воздух, и Хильдер отпустил ее. Кашляя и задыхаясь, она выдавила:

- Да… Последняя… Самая последняя пришла.

- Мальчишка с ней..?

Старуха фыркнула вместо ответа, но Хильдеру было все равно – если тут Магдалена, значит, несложно узнать, где сын Салузы.

- Как найти ее дом? Где она живет?

Старуха подняла голову и ухмыльнулась:

- Так я тебе и сказала, подъюбочник!

Хильдер отшатнулся, как удара.

- Откуда ты знаешь, ведьма..?! Откуда?

Старуха хохотнула, улыбнулась запавшим ртом, обнажив два коричневых зуба сверху, и прошамкала:

- Экий ты дурачина, наемник. Думаешь, ты уйдешь отсюда? Неееет, подъюбочник, Всеблагая Мать уже поцеловала тебя. Она давно тебя ждет.

Старуха вдруг широко открыла рот, и Хильдер увидел зеленые пятна плесени на ее языке и деснах. Она дохнула зловонием на наемника и заорала:

- Мужчины! Здесь мужчиныыыыыыы!

Хильдер запоздало закрыл рот ей ладонью и с такой силой сжал шею, что в хилой плоти что-то хрустнуло. Хильдер выругался, выпустив старуху – она обмякла и кулем свалилась в траву.

- Кажется, вы убили ее, господин… - потрясенно произнес Клецанк.

- Ходу! – бросил Хильдер и ринулся вглубь рощицы. Если кто-то услышал вопли карги, дело плохо.

Клецанк подхватил мешки и, охая и переваливаясь, побежал за хозяином. Углубившись в густую тень рощи, они присели в высокой траве.

- Может, ее никто не услышал? – прошептал Клецанк.

Хильдер выругался и с досадой произнес:

- Я б ее, конечно, все равно прикончил, но думал, что она прежде расскажет, где искать жену Салузы. Теперь придется наблюдать за поселком – черт знает, где эта стерва.

Хильдер чутко прислушивался, дергаясь при каждом треске вековых деревьев и стремительном взлете ласточек из травы. Но лес по-прежнему тихо купался в солнечном свете, не обнаруживая присутствия человека. Наконец Клецанк вытянул шею, чуть приподнявшись над метелками травы.

- Никого.

Хильдер осторожно встал, покрутил головой, тихо сказал.

- Пошли. Устроимся в рощице подальше отсюда, а как сядет солнце, спустимся в деревню.

Большая бабочка спланировала на нос Клецанку, и Хильдер увидел, как невысоко в воздухе кружит кучка больших бабочек, сверкая нарядными узорчатыми крыльями. Клецанк восхищенно присвистнул, глядя на их перламутровое лазурное сияние. Вихрь из бабочек вдруг взорвался золотистыми искрами, и солнце медленно погасло, потому что на затылок Хильдера обрушился страшный удар.

***

Очнулся Хильдер от щекочущего ощущения – он с трудом разлепил глаза и увидел около лица сухую травяную метелку. Девочка лет десяти, одетая в просторную длинную рубаху до пят, склонилась над наемником и водила по его носу травинкой. Видя, что Хильдер очнулся, она наклонила голову и спросила:

- Ты мужчина?

Наемник поморгал – он находился в добротно сработанной бревенчатой горнице. Толстые бревна были отлично подогнаны и протыканы пенькой, и Хильдер слабо удивился – неужели бабы сами это построили? Не может быть. Они никчемные и слабые создания.

Хильдер осторожно повернул ноющую голову и заорал – и от боли, прострелившей череп, и от того, что на него смотрела неподвижными стеклянными глаза давешняя старуха. Мертвая, с раскрытым запавшим ртом, зияющий язвами и плесенью. Седые космы разметались, один глаз был полузакрыт. Ее сгрузили на ту же широкую лавку, что и Хильдера, положив рядом, будто жену на брачное ложе. Наемник задергался, но руки и ноги были связаны его же веревками.

Девочка перегнулась через Хильдера и ласково погладила старуху по седым космам:

- Бабулечка. Не бойся ее, она хорошая.

Девчонка озадаченно посмотрела Хильдеру в лицо и сказала:

- Ты такая некрасивая. Сестры тоже не все красивые, но ты настоящая уродина. Что это такое?

Она потрогала пальцем усы Хильдера и поворошила бородку. С порога раздался досадливый голос:

- Оставь его в покое, Вилиска. Иди на улицу, тебе здесь нельзя быть.

Девочка высунула язык и вприпрыжку убежала, сверкая босыми пятками из-под подола длинной рубахи.

В горницу вошла светловолосая женщина с корзинкой, в которой Хильдер узнал ту самую, что полоскала белье, высоко подоткнув юбки. Ее кожа, как у всех альбиносов, отливала молочной белизной, белесые брови были почти незаметны на лице, голубые, почти прозрачные глаза смотрели строго и пытливо. Она вся была как осыпавшееся крыло ночной моли.

- Очнулся? Давненько мы тут не видели мужчин… Сестры, кто помоложе, так вообще не знают, что такое мужчина.

Он пошла ближе и присела рядом с Хильдером на край лавки.

- Меня зовут Дайха, я старейшина общины. Зачем вы пришли сюда?

Хильдер неприязненно молчал, пытаясь угадать, что его ждет. И так понятно, что ничего хорошего – он ведь убил одну из них.

- Где мой раб? – наконец произнес наемник. – Он жив?

- Конечно, - несколько удивленно сказала женщина. – Что с ним станется. Мы ведь не мужчины, почем зря не убиваем.

Хильдер чувствовал себя униженным – если бы его пленил достойный противник, а тут… бабы. Тьфу! Он не мог свыкнуться с тем, как вели себя эти женщины, с той свободой, с которой они обращались к нему, не выказывая привычного уважения и трепета перед мужчиной.

- Что вы с нами сделаете? – наконец задал прямой вопрос.

- Это не нам решать. Только Всеблагая Мать знает, зачем вы понадобились ей в Серой долине. Если б на то не было ее воли – вы ни за что не преодолели бы пещеру.

- На то была моя воля и воля моего меча, - усмехнулся наемник.

- Нет. Никакое оружие не остановило бы Всеблагую Мать, если бы она решила не пускать вас сюда.

- Ну и как ее спросить, эту вашу мать, что с нами будет? – с издевкой, которую не смог сдержать, спросил Хильдер.

Вместо ответа Дайха вынула из корзинки маленький нож и склонилась над Хильдером. Тот прикрыл глаза, намереваясь умереть твердо – без униженной мольбы. Но вместо того, чтобы полоснуть его по горлу, старейшина перерезала веревки на его ногах и спокойно сказала:

- Я срежу веревки с рук, пожалуйста, не надо применять насилие.

Хильдер удивленно поморгал и кивнул. Он сел на лавке, потер затекшие запястья и сказал:

- Я не хотел ее убивать… - он мотнул головой назад, на труп старухи.

- Ах, Ална, – Дайха улыбнулась мягкой улыбкой и с нежностью, как давешняя девочка, погладила старуху по волосам. – Она была хорошей сестрой нам всем. Нам немного жаль отпускать ее… Но если ее призвала Всеблагая Мать, то можно только порадоваться за нее. Ты можешь поцеловать Алене руку в знак уважения, если сожалеешь, что стал причиной ее гибели.

Хильдер сжал челюсти, нет, на такой унижение он не был готов – целовать руку бабе, да еще дохлой бабе!

Дайха, поняв его упрямое молчание, вздохнула и встала с лавки:

- Наступает время обеда, и мы приглашаем тебя разделить с нами пищу. Твой раб уже в трапезной.

Хильдер переждал мелкую дрожь в коленях и отправился вслед за Дайхой.

На улице Хильдер не переставая крутил головой – он не ожидал увидеть такой достаток. Каждый дом был справным, добротным, с большим подворьем. Из хлевов тянуло навозом, дорожки утоптаны домашней скотиной. Навстречу им попалась девочка с хворостиной, которая гнала небольшой табун коз. Увидев Хильдера, он раскрыла рот и часто заморгала – видимо, Дайха не лукавила, говоря, что они давно не видели мужчин.

Они прошли мимо небольшого пруда, на берегу которого собрались совершенно нагие купальщицы. Старуха с морщинистым телом и пустыми мешочками грудей расчесывала юной девушке волосы, полная женщина натирала мочалом плотную ляжку, стоя по колено в воде. На лицах некоторых были видны следы клейма. Старые и молодые, средних лет и совсем девочки – все они нисколько не стеснялись своей наготы, и Хильдера вновь поразила их спокойная уверенность и свобода движений. Все они повернули голову, когда увидели наемника, и девочка лет пяти воскликнула:

- Мамочка, какая страшная тетя!

В трапезной – просторной избе без сеней – в Хильдера воткнулась пара десятков взглядов в упор. Одетые в просторные сарафаны, с небрежно забранными волосами, а то и простоволосые, они сидели за грубо сработанными деревянными столами, на которые кучками свалили хлеб. Гул голосов мгновенно затих, а Клецанк вскочил из-за стола и бросился к Хильдеру:

- Хозяин! Я уж не чаял увидеть вас в живых!

Дайха спокойно сказала, глядя поверх голов:

- Этот мужчина здесь по велению Всеблагой Матери, и мы примем его как гостя.

Хильдер проследил за направлением ее взгляда – обращалась она к трем женщинам, сидящим наособицу, за столом в самом дальнем углу. У одной из них из рукава выглядывала высоко обрубленная культя, у второй рот кривился в вечной усмешке – щеки от уголков губ до уха когда-то были разрезаны и зажили грубыми кривыми шрамами. Третья же, с обожженным, похожим на сырое мясо лицом, без всякого выражения таращила белесые глаза без зрачков в пространство. Слепая медленно кивнула, трапезную снова наполнили голоса, и Дайха кивнула Хильдеру на свободное место поодаль.

- Что они сделают с нами? – тихо спросил Клецанк, отправляя в рот ложку гороховой каши.

Хильдер неопределенно пожал плечами и еле слышно ответил:

- Не знаю. Пока темнят, ссылаются на эту свою мать… Но если бы хотели убить, уже убили бы.

- Они спрятали наши мешки и оружие, - склоняясь над тарелкой, прошептал Клецанк.

Дайха постучала Хильдера по плечу:

- Сестры-свидетельницы испросят у Всеблагой, что нам с тобой делать. Ты должен слушать вместе с ними.

- Что будет, если я откажусь? – осторожно спросил Хильдер.

Дайха недоуменно посмотрела на него:

- Ты не откажешься. Сестры-свидетельницы отказов не приемлют.

- Ладно… - усмехнулся Хильдер. – Пойдемте, покажете ваше колдовство. Они, кстати, свидетельницы чего?

- Рождения Всеблагой Матери.

Ритуал оказался незамысловатым – давешние три калеки обступили его, взялись за руки и затянули заунывную мелодию, обратив лица в небо. Наконец, слепая замолкла и произнесла:

- Всеблагая Мать хочет родиться уже завтра. Она ждет этого!

Она ткнула пальцем в Хильдера, и Дайха, которая благоговейно стояла, сложив ладони и закрыв глаза, подскочила на месте.

- Что?! Сестра, повтори! Какая радость!

Старейшина запрыгала на месте, словно девчонка, а Хильдер поморщился и сказал:

- С меня хватит, я в этих фокусах больше участвовать не буду! Отдайте оружие, и мы уйдем!

Все три калеки одновременно вскрикнули, как будто он нанес им смертельное оскорбление, а Дайха изумленно произнесла:

- Ты не можешь отказаться! Всеблагая мать сама решает, кто будет с ней, когда она появится из лона.

- Еще как могу!

- Пещера вас все равно не выпустит обратно, - пожала плечами Дайха. – Если Мать решила, что ты будешь одним из причастных, значит, так оно и будет.

Хильдеру кровь бросилась в голову, в висках застучало. Пленение ничтожными бабами, мертвячка с ним на одном ложе, дурацкий ритуал, необходимость говорить с девками на равных – все это унижение, которое он испытал, наконец, взорвалось в нем и накрыло багровой пеленой гнева.

- Поцелуйте моего коня под хвост, бешеные ослицы! – заорал он. – Холера вас забери, малахольных дур!

Он сыпал страшными ругательствами, жила на лбу набухла, и бордово-свекольный цвет залил лицо. Он не сразу обратил внимание на то, что Клецанк его дергает за рукав и указывает куда-то ему за спину. Хильдер обернулся и осекся – огромной толпой на него шли женщины, и на секунду он подумал, что тут собралась вся община. Разновозрастные бабы с разных сторон поселка подтягивались на полянку, издавая низкий мычащий звук. Обступив наемника, они уплотняли ряды, стягиваясь около него в сплошную толпу крепко притертых друг к другу тел. Их мычание сливалось в единый гул, наполняло воздух вибрацией. Сгрудившись вокруг наемника в кольцо, они начали теснить и давить его, задние ряды напирали на передние. Хильдера первый раз в жизни одолела паника – он не мог ничего предпринять, сжатый десятками женских тел.

- Ты не смеешь оскорблять Великую Мать! – послышался голос Дайхи. – Только ее воля, ее сила имеют здесь власть!

- Ладно, ладно! – тоненько запищал Клецанк.

- Отпустите, - задыхаясь, прохрипел Хильдер, которого одолел нешуточный страх, что они задавят его до смерти. – Я согласен.

Женщины тут же расступились, замолкли, и, отойдя на несколько шагов, неожиданно поклонились ему. Община разошлась так же быстро, как и собралась, и вскоре на полянке остались только сестры-свидетельницы и Дайха.

- Все женщины слышат зов Матери, - надменно сказала Дайха. – Когда ты оскорбляешь Мать – ты оскорбляешь нас всех, и каждая из нас встанет на защиту. И мы уважаем твое решение стать свидетелем рождения Всеблагой – это великая честь, но и великое испытание.

- Что еще за испытание? – подозрительно спросил Клецанк, но старейшина не удостоила его даже взглядом.

Калечная сестра с культей прошептала что-то ей на ухо Дайхе, и та мягко улыбнулась Хильдеру:

- У нас есть еще предложение. Мужчины здесь бывают нечасто, но нам нужны дети… Не хотел бы ты, как гость, возлечь с одной из наших сестер?

Хильдер встрепенулся и быстро спросил:

- С какой? Я смогу сам выбрать?

- Конечно. Выбери себе жену на ночь, чтоб была по душе.

Хильдер сжал губы и равнодушно пожал плечом, но втуне обрадовался – у него появилась возможность приглядеться к девкам, и, не вызывая подозрений, найти Магдалену.

Весь следующий день Хильдер слонялся по поселению, кидая быстрые взгляды в окна, оглядывал встречных баб. После того как солнце начало клониться за кромку северных скал, он развалился неподалеку от пруда, где женщины купались утром и вечером, и, словно покупатель на невольничьем рынке, беззастенчиво пялился на голых девок. На одну он засмотрелся, забыв о деле – тонкая, с льняными волосами и фиалковыми глазами, она выглядела такой соблазнительной и спелой с торчащими врозь грудками и бледными пышными сайками ягодиц. Он отмахнулся от дергающего его за рукав Клецанка, но тот прошептал на ухо:

- Господин, да смотрите! Это же она!

Хильдер дернулся и метнул быстрый взгляд в сторону – к пруду, дергая за шнурок и спуская на ходу верхнюю часть рубашки, подошла Магдалена. Он сразу узнал ее по круто изогнутой букве С на щеке и описанию Салузы – смуглая, зеленоглазая, высокая. Жена купца действительно была очень красива: кошачьи, чуть приподнятые скулы, мерцающая зелень глубоких глаз в обрамлении черных ресниц, чуть вьющиеся темно-каштановые волосы. Хильдер тихо хмыкнул – его не надо было упрашивать заделать ей дитя. Переступив через сброшенную рубашку, она зашла в мелкую стоячую воду пруда и тут же обернулась, чувствуя на себе взгляд наемника. Хильдер пнул Клецанка и тот вошел в пруд прямо в сапогах и зашептал на ухо Магдалене. Та улыбнулась Хильдеру и чуть заметно кивнула.

В трапезной Хильдер ловил на себе быстрые взгляды Магдалены из под опущенных ресниц – в глубине ее глаз вспыхивал лукавый огонек. Наемник первый раз видел ее на общем обеде, и вообще постоянно тут присутствовали только сестры-свидетельницы. Клецанк, который уже поболтал с самыми хорошенькими девушками на пруду, сказал Хильдеру, что тут не было единого закона и правила общего житья – женщины ночевали то там, то сям, могли прожить хоть месяц в одном жилище, а потом переселиться в другое. Семьями никто не жил, единой семьей была сама община.

Это усложняло задачу – Хильдер надеялся выкрасть Магдалену ночью из теплой постели, но поди ж ты найди, в какой она постели ночует. Еще больше Хильдера занимало его оружие – соваться в пещеру с пленницей без меча было сущим самоубийством.

Клецанк с удовольствием уплетал вареную пшеницу и чавкал кусками мяса, обильно политыми соусом. Хильдер тоже смаковал нежнейшую телятину, корой из-за своей скупости не ел уже много месяцев. Он на секунду перестал жевать, присмотревшись к мискам сестер – мясо лежало только у наемника и раба.

«Отравить хотят?» - мелькнула мысль у наемника. Но тут же он решил, что вряд ли – если б они хотели его убить, убили бы еще связанного. И все-таки это было странно. Он встал из-за стола и направился со своей миской в кухоньку, смежную с обеденным залом. Толстуха повариха посмотрела на него с ласковой улыбкой и поклонилась в пояс, а Хильдер протянул ей миску и сказал:

- Это мясо на редкость вкусно. Положи-ка мне еще, стряпуха.

Повариха повернулась к маленькому горшку и, скребя по дну, выловила еще несколько кусочков в соусе. Рядом стояла полная миска с кашей и такими же кусками мяса. Хильдер вернулся на свое место и тихо проговорил Клецанку:

- Там еще одна миска с мясом, всего одна. Мясом кормят только нас с тобой и кого-то еще. Кого?

- Кого? – заинтересованно повторил Клецанк.

- Клецанк, ты – сын осла. Мы тут вдвоем мужчины, третья тарелка предназначена… кому?

- Мальчишке Салузы? – прошептал Клецанк.

Хильдер усмехнулся, и, когда в проеме мелькнула стряпуха с миской в руках, торопливо встал и направился за ней. Однако на пороге трапезной на его пути встала Дайха и, мягко взяв за руку, отвела в сторону. Хильдер от досады чуть не выругался – повариха скрылась за поворотом.

- Ты выбрал себе жену, я знаю. Этой ночью должно совершиться таинство, а завтра произойдет великое событие – мы все увидит воочию рождение и роды Всеблагой Матери, и именно ты поможешь ей разрешиться. Ты, чужак, не представляешь, какая великая честь тебе выпала, и я хочу наставить тебя перед тем, как Магдалена войдет к тебе и возляжет с тобой. Ты не должен противиться тому, что увидишь… Это может напугать, но не отворачивай своего лица, ни за что не отворачивай, и ты узнаешь неизмеримое блаженство.

- Что я, баб не… - Хильдер не договорил и закатил глаза.

- Я предупредила, - коротко бросила Дайха, отряхнула и без того безупречно белый передник и ушла в трапезную.

Следующие пару часов Хильдера готовили к «великой ночи» - несколько девок в венках, одетые в просторные рубахи с вышивкой, повели его к реке. Там наемника с величайшими почестями раздели донага и загнали в воду. Стоя по колено в ледяной реке, Хильдер испытывал глубочайшее удовлетворение – с таким почтением и должны себя вести бабы с мужчиной по его представлениям. Девки поливали его речной водой из расписных деревянных кубков, напевая что-то – растянутые слова Хильдер не мог разобрать. Они проводили мокрыми ладонями от его лица через спину и грудь к чреслам, где замирали и проделывали ритуал снова. Затем в воду вошла Дайха и протянула наемнику очищенное вареное яйцо:

- Это знак вечного обновления жизни. Съешь его, и Магдалена непременно понесет и родит дочь.

- А если сына? – усмехнулся Хильдер.

- Я надеюсь на благоволение Великой Матери.

Девки сгрудились кучкой, подняв головы к небу, и сложили ладони лодочкой, приоткрыв ее с внешней стороны. Они напевали свою песню, полную нежности и тоски, прикрыв глаза и чуть покачиваясь, словно в трансе.

Дайха же повела Хильдера в условленное место, где должно свершиться таинство. Им оказалась небольшая бревенчатая хижина на окраине с двускатной крышей. Внутри было душно и одуряющее пахло разнотравьем – на полу наемник увидел большой тюфяк, очевидно, набитый травой.

Дайха поклонилась ему в пояс и ушла, сказав, что Магдалена придет после захода солнца. Наемник осмотрелся – непохоже, что здесь жили несколько человек, слишком маленький домик, слишком мало вещей. На подоконнике стояла грязная миска с ложкой, одна кружка. Внимательно посмотрев на миску, наемник поднял брови – на стенках застыла подлива, та самая, которой потчевали их в Клецанком. Хильдер обошел горницу – это было единственное помещение в доме, если не считать маленькой кладовки, завешенной дерюгой. В кладовке стояло корыто и веник, на полке – чистые сложенные тряпки. Хильдер поворошил тряпки, и из складок выпал тонкий поясок с буквой С на конце. Хильдер уже хотел сунуть его на место, как, присмотревшись, увидел вышивку в виде маленьких мечей и щитов – так украшали одежду мужчин, ни одна женщина не могла носить одежду с символами воинства. «Куда же она дела мальчишку?» - размышлял Хильдер, обводя глазами кладовку. Он точно не в этом доме – прятать его тут просто негде. Ну ничего, эта красотка ночью все расскажет, и где мальчик, и где мешки с оружием. Хильдер увалился на пахучий тюфяк, снял сапоги и незаметно для себя задремал.

Проснулся наемник от того, что багровая огромная лучистая луна светила прямо в лицо. Ему вдруг послышался детский голос, как будто за стеной коротко и радостно воскликнул ребенок. В ту же секунду дверь хижины скрипнула, и в горницу вошла Магдалена. Одним гибким движением она стащила рубашку через голову и, нагая и прекрасная, облитая холодным лунным светом, подошла к Хильдеру, который привстал на своем тюфяке. Она положила ладонь ему на затылок и привлекла к мягкой, бархатной на ощупь груди. Наемник прижался лицом к ее спелым грудям и вдруг ощутил, как воля покидает его. Тот самый запах окутал его – теплый, родной, который он помнил с детства, прижимаясь к Симаре. И он лишил его мужества. Хильдер упал на колени перед Магдаленой и, как само собой разумеющееся, поцеловал ее протянутую руку. Глядя на нее снизу вверх, он увидел, что глаза Магдалены горят странным розоватым светом, как будто кровавая луна отдала ей часть своего мерцания.

Она увлекал его на тюфяк, обволакивая своим гладким налитым телом, и прошептала:

- Не бойся.

Хильдер хотел ответить, что он совсем не боится, но ужас, непостижимым образом сплетенный с похотью, поднялся откуда-то из низа его живота. Он увидел, как под ее животом поднялось и опало что-то, а глаза все больше и больше налились краснотой, которая видимо мерцала в темноте горницы. Он почувствовал, что внутри этой теплой, живой и прекрасной женщины бьется нечто запредельное и прекрасное. И когда она распахнула для него ноги, ему захотелось закричать от ужаса и восторга.

План Хильдера выпытать у Магдалены, где мальчишка, пошел прахом. Он очнулся от недолгого забытья, когда луна все еще светила в окно, а его ладонь все еще несла аромат женского тела. На полу валялась сброшенная рубашка, и это единственное, что уверило наемника в том, что Магда ему не приснилась.

- Проклятая ведьма, - прошипел он.

Что теперь делать? Где искать эту стерву?

Хильдер снова выругался, подтянул штаны и выглянул в приоткрытую дверь – не могла же она далеко уйти голышом. Хотя кто их разберет, этих безумных баб! Хильдер вышел на двор, постоял в задумчивости. В ночной тишине послышалось пыхтенье, и к наемнику, держась за бок, в калитку вывалился Клецанк. Тяжело дыша, он сказал:

- Господин… Эти бабы… Они что-то задумали. Нам надо бежать прямо сейчас! Я подслушал разговор этой белобрысой и калеки с культей. Они говорили, что три жертвы – это удача, что эта их Мать ниспошлет им благословение! Вы понимаете, жертва! Они собираются у дома старейшины!

- Так, - отрывисто бросил Хильдер. – Что еще они говорили?

- Говорили про мальчишку Салузы, но не упомянули, где он.

- А что сказали? – вскинулся Хильдер.

- Безрукая спросила, не опасно ли, что мальчик окажется так близко к вам.

Хильдер схватился за подбородок и кинулся обратно в хижине. Зажег лампу и медленно обошел горницу, светя на стены.

- Что вы ищете, господин? Нам надо уходить!

- Заткнись.

Хильдер задрал голову – потолок тоже был ровный, без трещинки, без зазора. Наемник рванул дерюгу, закрывающую кладовку, посветил вверх и радостно воскликнул:

- Вот оно! Держи лампу!

Полки на стене располагались неравномерно, и по ним, как по ступенькам, забрался Хильдер. Толкнул доски потолка, между которыми виднелся явный зазор, и те свободно подались, открывая люк наверх. Наемник осторожно забрался в люк, втащив за шиворот Клецанка. Лампа осветила чердак, где под сходящимися плоскостями крыши была подвешена большая плетеная корзина. Веревка проходила через ручку корзины и спускалась до крюка на стене. Хильдер тихо свистнул, и над краем корзины высунул нос черноглазый ребенок со спутанными вихрами.

- Эй ты… - тихо позвал Хильдер. – Хочешь домой к отцу? Помнишь своего отца, Салузу?

- Помню, - неожиданно спокойно и разумно ответил мальчик. – Я не хочу к нему. Мне нравится тут, с Магдой.

- Тебе нравится в корзине? – спросил его Клецанк.

- Да, очень! – улыбнулся мальчишка. – Но я тут не всегда. Магда водит меня купаться на речку ночью, а еще мы с ней собираем разные травы.

- Господин, давайте заберем щенка и двинемся к пещере! Холера с ней, с этой ведьмой!

- Нет, - сдвинув брови, ответил Хильдер. – Я найду ее. А вот и наши мешки!

Он подошел к сваленным на полу вещам, среди которых отыскал и свой меч. Он вынул кольчугу и щит и сказал Клецанку:

- Спусти мальчишку, ждите меня здесь. Если не найду Магдалену до восхода солнца, то пойдем без нее.

Хильдер надел кольчугу и закрепил меч на перевязи. Клецанк взялся за веревку, примотанную к крюку в стене, но малец заверещал:

- Не трогай меня! Магда сказала, мне нельзя без нее на пол!

- Не тронь его, а то своим воплями всю общину перебудит, - махнул рукой Хильдер. – Приду, снимем, а пока пусть болтается.

Спустившись во двор, Хильдер осторожно высунулся из калитки – на улице по-прежнему не было ни души. На траву пала роса, воздух был по ночному прохладен и свеж. Откуда-то издалека доносились возгласы, скрип повозки и топот копыт, и Хильдер, немного подумав, отправился на шум.

Сразу за околицей начинались густые заросли кустарника с тонкими ветвями и мерзким пухом, который мгновенно набился наемнику в бороду и усы. Шепотом ругаясь, он добрался до подлеска, за которым начиналась роща с деревьями-великанами. Хильдер, двигаясь от ствола к стволу, чуть не угодил в яму, но успел вовремя схватиться за сухую, но крепкую ветку. От ямы шел смрад тухлятины, наемник осторожно заглянул в провал и отшатнулся, зажав ладонью рот. Яма была полна детских останков – маленькие, с молодую тыковку черепа, по-птичьи тонкие ребра наполняли ее. Сверху лежал свежий трупик – это был мальчик, это Хильдер ясно видел под лучами луны, заглядывающими в неглубокую яму.

«Мальчиков тут не бывает» - вспомнил Хильдер слова Дайхи. Вот почему не бывает! Сумасшедшие суки!

Наемник сжал рукоять меча, испытывая дикое желание рубануть по белесой физиономии старейшины. Какую же участь ждет мальчишку Салузы? И зачем он им вообще нужен, ведь для чего-то Магдалена его притащила!

Из леса донеслись ясные возгласы, и Клецанк двинулся вперед, пригибаясь и прячась за стволами деревьев. Вскоре деревья расступились, и на небольшой полянке посередине наемник увидел несколько обрубленных стволов, очищенных от веток. На каждом стволе висело тело мужчины, пронзенное металлическими штырями. Тела были в разной степени гниения – какие-то распухли и почернели, а от каких-то остались жалкие ошметки на костях. Хильдер увидел кучу оружия - тронутые ржавчиной мечи и щиты, клевцы и цепы, рапиры и алебарды. Две девки в мясницких кожаных передниках отсекали головы трупам мастерски поставленным ударом огромного ножа. Обезглавленные тела они волокли на запряженную телегу, а головы бросали в мешок.

- Дайха сказала свезти в пещеру черепушки. Этот шустрый наемник, кстати, завалил одного безголового, - сказала одна из девок – красивая, с точеным породистым лицом, черными стремительными бровями.

- Тогда сначала мужланов на жертвенник отвезем, а потом вернемся за головами и двинемся в пещеру, - ответила другая, беловолосая и пухлявая.

Хильдер вытер холодный пот со лба и двинулся обратно к селению, на девок он решил не тратить время – поднимут крик. Сердце наемника колотилось, в ушах стоял звон, только сейчас он осознал, насколько опасна община.

Добравшись до дома старейшины, Хильдер прильнул к боковому маленькому окошку – света из него падало немного, зато виднелась приоткрытая в горницу дверь, и можно было наблюдать за бабами, не опасаясь быть замеченным.

Хильдер увидел Дайху и нескольких сестер, ярко освещенных масляными лампами. Женщины окружили старейшину, Магдалена держала в руке таз с разномастными ножами. Она подошла к Дайхе, что-то коротко ей сказала, поднеся нож на вытянутых руках. Старейшина поцеловала нож и наклонила голову. Магдалена полоснула по коже, обведя острием круг на темени, и пурпур окрасил бесцветные белесые волосы альбиноски. Расположив широкое лезвие плашмя, Магдалена поддела скальп и несколькими неловкими пилящими движениями сорвала кусок со свисающими волосами, швырнув его на пол. Обнажился череп – тошнотворный, с ошметками сухожилий и мышц, с белеющими проплешинами кости. Хильдер едва удержался, чтобы не выругаться в голос.

Старейшина отбросила кровавый скальп пинком под лавку и взяла из таза нечто, напоминающее ложку с узким длинным черпачком. Она кивнула совсем еще юной девушке – та подошла, ее персиковые щеки загорелись румянцем, она робко улыбнулась. Дайха прицелилась и воткнула ложку прямо в глаз девчонке, цевкой брызнула кровь, которую Магдалена попыталась поймать в таз. Ловким движением Дайха вынула из глазницы студенистый дрожащий ком с фиалково-синим зрачком, и Хильдер ощутил, как его замутило. Он присел под окном, пережидая тошноту, но она усилилась, внутренности наемника полыхнули острой болью. Он невольно вскрикнул, и его тут же стошнило комком чего-то мерзотно-красного, похожего на птичьи потроха.

На его крик из дома вышла Дайха и Магдалена, обе улыбнулись, глядя на корчащегося наемника. Магдалена сказала:

- Вот и все, ты готов услышать и принять Мать.

Хильдер попытался встать, но ноги его подкосились, и он упал во влажную от росы траву.

***

Полуденное солнце палило в лицо наемника, от пота чесалась шея, а запястья затекли от веревок. Хильдер лежал на носилках из веток, стараясь не думать о том, что его ждет. На соседних носилках тихо всхлипывал Клецанк, а мальчишка Салузы счастливо улыбался на руках у Магдалены. Около носилок собралась вся община, и Дайха, лучась радостью, украшенная ожерельем из ромашек, звонко говорила женщинам:

- Сестры! Настал момент, которого мы все ждали много лет! Всеблагая Мать дала нам знак! Пещера пропустила этих мужчин не просто так, и именно они сегодня откроют врата! Я хочу напомнить, что мы не мстим мужчинам, а только хотим вразумить их и показать, что только слияние Извечного Отца и Всеблагой Матери дарует этому миру счастье!

На темени старейшины запеклась кровь жутковато багровым венцом, студенистые капли застыли на белых волосах и нежной шее.

К носилкам Хильдера подошли две сестры – глазница одной зияла тошнотворно кровавым провалом, у другой на плечах и спине, не скрытых спущенной до талии рубахой, зияли раны, в которые были вставлены ветки берез. Она наклонилась над наемником и взяла носилки за ручки, груди ее почти коснулись его лица.

Клецанка несла сама старейшина и девушка с разрезанной на предплечьях кожей, в которых было видно содрогающиеся волокна мышц и желтые веревки сухожилий.

Хильдер почти не паниковал в отличие от Клецанка, который всю дорогу скулил, плакал и умолял. Наемник за много лет, проведенных на войне, привык к мысли, что жизнь когда-нибудь может закончиться вот так. Единственное, о чем Хильдер сожалел – это о том, что так и не родил сына. Собственная усадьба, красивая молодая жена слуги, достаток и мягкие перины – все это вдруг потеряло свою важность. А вот сын, такой живой и теплый, тянущий к нему ручонки вызвал в наемнике такой приступ грусти, что у него задрожали губы. Он хотел ему дать то, что сам не получил в детстве – любовь отца.

Солнце стояла высоко – близился полдень. Процессия, которую возглавляли жрицы, хранила торжественное молчание, прерываемое только причитаниями Клецанка. Хильдер смотрел в высокое голубое небо, где точками плавали орлы, вдыхал воздух, наполненный пьянящим ароматом трав, и думал, что, в общем-то, прожил достойную жизнь.

Они удалились на приличное расстояние от поселка, приблизившись к Серым скалам, чьи склоны в изножье поросли зеленью. Вскоре процессия остановилась, и Хильдер задрал голову назад, пытаясь рассмотреть, куда их притащили безумные бабы. Увидев святилище, он не смог сдержаться и выругался, а Клецанк разрыдался, и из-под его носилок потекла струйка.

Около подножия скалы были навалены обезглавленные трупы мужчин – видимо именно сюда возили тела теми повозками, что он обнаружил ночью. Под палящим солнцем куча издавала страшный смрад, но женщины, казалось, не замечали его, никто из них даже не поморщился. Трупы сгрузили рядом с камнями, которые наверняка были жертвенными – три плоских валуна, обтесанных на манер стола. Клецанка и Хильдера положили на жертвенники, а на третий Магдалена посадила мальчика, который по-прежнему не выказывал никакого страха и не пытался убежать. Он улыбнулся Хильдеру и хихикнул.

- Ну что, наемник, это великий день в твоей никчемной жизни. Такой шанс выпадает очень редко, - сказала ему Дайха. – Вы, мужчины, слепы. Вы не видите, что каждая женщина несет в себе искру Всеблагой Матери, а сила ее огромна. Когда-нибудь она выберется в большой мир, и вам придется раскрыть глаза. Наша сестра, Магдалена, привела с собой мальчика для жертвоприношения, но когда появился ты, стало понятно, что ты – жертва особая. Тебе в детстве была дана печать Матери, от тебя идет дух Всеблагой. Сестры, начинайте!

Ведьмы встали в круг, держась за руки, и затянули заунывную песню, в которой Хильдер с удивлением узнал мотив колыбельной, что пела ему Симара. Обволакивающая мелодия крепла, мешая мысли наемника. Он ощутил себя где-то между сном и явью, потому что ясно увидел, как куча трупов шевельнулась, будто приподнятая снизу мощной силой. Вот один труп скатился с вершины, и из гниющего месива протянулась рука – с огромным, словно ствол молодого тополя, предплечьем. Опираясь на чудовищные пальцы, из горы трупов выбиралось нечто колоссальное по размерам. Показалась голова, и Хильдер первый раз за всю свою жизнь заорал не от ярости, не от боли, а от страха – на гигантской башке посредине лба таращился всего один глаз, зато какой! Глазное яблоко с мутной грязно-серой радужкой вращалось в красно-кровавых складках, глубоко утопая в орбите. Складки бугрились и пульсировали, и вскоре Хильдер, убаюканный пением жриц, увидел, как эти пленки начали вращаться – каждая по своей орбите, и наемнику показалось, что открывается портал в ад. Чудовище, покрытое слизью мертвецов, выбралось наружу – это была колоссальная, ростом с мельницу, баба. Большие мягкие груди колыхнулась, когда она подошла капищу. Бугристый выпирающий живот с ямкой пупа ходил ходуном, как будто внутри нее двигалось и билось дитя. Существо склонилось над Хильдером, и он увидел, как вращаются в разные стороны складчатые пленки ее глаза, и ему показалось, что ее жуткий глаз, покрытый сетью воспаленных прожилок, углубился в череп. Разверзся ад, куда его словно под гипнозом затягивала орбита глаза. Все эти кожные складки, пленки, гной слежавшейся плоти вдруг открыли перед ним другое измерение, уходящее конусом в недосягаемую высь.

Хильдер увидел, как там, в уровнях этого многомерного ада непрерывно идет рождение – из мягких тошнотворных мясных рвов высовывают лысые черепа невиданные твари с провалившимися мордами. Месиво из костей заменяло им лицо, кривые глазки съехали на виски, а сзади трепетали дегенеративные кожистые крылья. Выбираясь из плоти и слизи, они издавали короткий младенческий крик и летели наверх, где клубилась багрово-серая дымка. Одна из тварей замешкалась и вдруг повернула вниз, скоро сбегая по рвам на длинных тонких лапках. Тихо вереща, она добралась до Хильдера, который бешено завопил. Тварь ухватилась за подбородок и нос наемника, и, широко открыв его рот, сунулась туда головой. Каким-то непостижимым образом тело Хильдера подалось и растянулось, и тварь соскользнула прямо ему в глотку. Наемник забился на своем ложе, пуча налитые слезами глаза, но скоро удушье отпустило его, и он почувствовал, как адское создание тихо дергается где-то внутри его брюха. В эту минуту портал вдруг схлопнулся для Хильдера, и он снова увидел мощную бабищу с кроваво-гнойным глазом посредине лба.

Она подошла к обезумевшему Клецанку, грызущему веревку, вгляделась в него, одним мощным движением сорвала его с носилок и сунула в рот. Чавкая костями, утирая кровь с подбородка, она глотала куски раба, пока женщины возвышали голос в своей страшной песне.

Мальчишку Салузы она подхватила на руки, почти ласково дотронувшись до его черных кудрей, и направилась обратно к куче гниющих трупов. Мальчик не плакал и нисколько не испугался, продолжая счастливо улыбаться. Всеблагая Мать ступила в склизкую кучу, зарываясь в нее ножищами, и неспешно уползла обратно в свой запредельный ад, забрав с собой сына Салузы.

Дайха подошла к Хильдеру, сияя влажными счастливыми глазами:

- Всеблагая Мать сходит на нашу землю и приносит с собой силу, благоденствие, тучные годы. Когда-нибудь она выйдет из Долины и весь мир будет объят ее материнской любовью… Весь мир. И вы, мужчины, когда-нибудь поймете, что для счастья надо соединять мужское и женское… Поэтому мать требует мальчиков – к сожалению, подходят не все… Лишь в некоторых горит особый огонь. Такой, какой есть и в тебе, наемник.

И ты поймешь, как много милости тебе досталось. Не сейчас, но потом.

***

Пещера гулко отражала малейший звук, и священник, прятавшийся за спинами братьев Байго, каждый раз осенял себя знаком Извечного Отца. Младший из братьев вдруг остановился, прислушался и прижал палец к губам.

- Слушайте… - прошептал он одними губами.

Из глубины пещеры, из зияющей темной дыры послышались тихая, едва уловимая песня – кто-то напевал в недрах, выводя нежную мелодию одним голосом, без слов.

Старший оперся на меч, вытер влажное лицо:

- Я знаю эту мелодию… Рабыня отца напевала мне перед сном.

- Спи мой мальчик! Я закрою На засовы крепко дверь. Слышишь - страшно воет На болотах чёрный зверь, - тихо пропел он вслед за невидимым обитателем пещеры.

- Фух, - выдохнул священник. – Так это наверняка просто беглая девка.

Они двинулись по туннелю на голос. Мелодия, которая, казалось, звучала уже почти у самого уха, звала их, заставляла заворачивать в тесные коридоры и блуждать среди развилок. Наконец они достигли провала в стене, зиявшего чернотой. Священник подошел ближе, сунул в проем факел, и троица увидела невероятно тощую согбенную фигуру в изодранной, насквозь проржавевшей кольчуге. Многие колечки отпали, обнажая серую тонкую кожу, под которой змеились черные вены. Существо копалось в отвратительно воняющих останках – в куче сваленных оторванных рук и ног, голов и человеческой требухи. Около его босых бледных ступней лежала голова длинноволосого юноши с перепачканным кровью лбом. Голова тихо приоткрывала губы, напевая старинную колыбельную. Существо ощупывало длинными паучьими пальцами гниющие останки, отбрасывало их. Наконец оно выудило чью-то башку, сжало в худых ладонях и вскочило на ноги.

Братья выставили вперед мечи, а священник заверещал, схватившись за медальон с изображением Извечного Отца - у существа не было головы. Зато мертвая башка в его руках вдруг ожила, захлопала светлыми серыми глазами, дернулась щека со шрамом в виде звезды. Изо рта вывалился студенистый ком крови. Существо обернулось на вопль священника, взмахнуло головой и бросилось вперед.