Ведьма понарошку

Глава 1

Боженьки-супруженьки, как же страшно жить, когда ты и так сиротинка горькая, а тут еще единственная тетка твоя померла. И жалко мне очень тётку Агнеху, а себя еще жальче, это же мне, бедной, теперь и поплакаться на жизнь свою горькую некому будет. Раньше, бывалочи, к тётке придешь, а она чай с травками заварит, медок на стол поставит, пирожок из печи достанет, выслушает, по голове погладит, совет даст. Скажет, зря ты, Ивушка (Ивушка – это я, Иванка, значит), расстраиваешься. Ты у меня умница и красавица, а те, кто обижают тебя – жабы болотные, хочешь, я им сейчас бородавок на все нежные места наколдую? Тётка Агнеха у меня ведьма была, самая настоящая. К ней даже из самых столиц пёрли, и конные и пешие, чтобы тётка слово заветное пошептала, травок волшебных дала, болезнь вылечила, беду отвела. Ну а я что, я же добрая душа, пирожком да медком утешусь и рукой махну – да пусть без бородавок живут, тёть. И уж как я об этом теперь жалею, как жалею, что на бородавки не соглашалась! Потому что только весть горькая пришла, мачеха меня сразу из дома выгнала. Раньше-то тёткиного гнева боялась. Хватит, сказала, дармоедку рыжую кормить. Отпугиваешь ты женихов от Марьяны, уходи. А я что? Я и не отпугивала я вовсе. Сидела себе на лавочке, вишенки ела, разве виновата я, что одна косточка вишневая в глаз марьянкиному жениху попала? Нет в том моей вины! А в другой раз и вовсе смешно было, ну подумаешь, перепутала я начинку для пирога – так это только потому, что была вся в печали от болезни родной тётки. Добром же мачеху просила: отпустите, выхожу тётку, на ноги поставлю, сразу вернусь! Не отпустили… Кто к смотринам дом убирать будет, угощение готовить будет? Ну я и приготовила. Две миски рядом стояли. Одна с мясом и огурчиками солеными для пирога. Другая с закисшими грибами, чтобы поросям кинуть. Ну попутала с тоски, так это слёзки горькие глаза мои застилали, ну гости-то все равно ели, ели и нахваливали, как пряно да сочно, но потом да, потом в нужник побежали. Да так прытко, так резво – любо-дорого посмотреть! После этого мачеха меня со двора и выставила, без ничего, считай, с одной котомкой в руках. Все, что в сундуках было припасено, батюшкой скоплено мне на приданое, все Марьянке досталось, нет в жизни этой справедливости. Ну и пошла я, ветром гонимая, солнцем палимая, до родной тётушки, думала хоть попрощаться и благословения попросить, а все одно не успела. Померла тётка Агнеха и дом пустым теперь стоит, грустно ставнями поскрипывает. Осиротели мы с ним, значит.

- Эй, девка, ты что здесь делаешь? Кто такая будешь?

Пока я стояла у порога тёткиной избы да слезы роняла, подошёл ко мне мужик, и смотрит, главное, так зло, что у меня аж мурашки по спине туда-сюда забегали.

- Я, - отвечаю, - дядечка, Агнехина племянница. Пришла вот…

И улыбаюсь жалостливо. И косу рыжую тереблю – не обижайте, дескать, сиротку, богов-супругов побойтесь.

А он:

- Я, - говорит, - тебе не дядечка, а староста деревенский, купец второй гильдии Димитро Копыто. Негоцианты мы, значит.

- Что ж, - вздохнула я, - бывает. Вы не огорчайтесь, нынче все вылечить можно.

- Прям вот все? – спросил недоверчиво, а я уж и дверь в теткину избу открыла, и чихнуть успела, откуда ж столько пыли-то накопилось!

- Не лечится только человеческая глупость, - наставительно ответила я, спасибо тётке за науку.

- Надо же… То есть ты тоже ведьма? Это хорошо. Это нам нужно. Госпожа Агнеха говорила, что новая ведьма придет. А не молода ты для энтой науки?

- Так, дядечка, мне под сотню лет уже, - вру я. – Это я выгляжу молодо потому что травки нужные пью и заветные слова на месяц растущий и убывающий шепчу.

Зачем вру? Ой, не знаю, натура у меня такая, как что скажу, а потом жалею. Испугалась я, наверное, что попрет меня этот староста из деревни. Может, на дом моей тётки у него уже пяток желающих. А мне тогда куда идти, сироте?

Староста головой покачал, посмотрел на меня эдак уважительно, я даже приосанилась под его взглядом.

- Ну, коли так, то оставайся, хозяйничай. Звать-то тебя как?

- Иванкой, добрый человек.

- А вот, госпожа Иванка, мне бы зелье от спины, спину прихватывает.

- В полнолуние приходите, будет вам зелье.

- Так сегодня как раз полнолуние, - опешил староста.

- В следующее!

- Дык…

Я в дом шмыгнула и дверь за собой закрыла. И засов, на всякий случай, задвинула. А то вдруг ломиться начнет? Огляделась и снова слезы потекли да в носу защипало. Дом и правда, как сирота был, родной матушкой покинутый – пыль по углам, на столе сушеные травы какие-то раскиданы, на полках горшки да склянки пылью покрылись. Печка холодная. Ну, раз мне тут жить, так надо за работу приниматься, работа она любую печаль вылечит. Так что слёзы я вытерла, метлу в руки – и вперед. Воды натаскать, перемыть в доме все, оконца протереть до блеска. Паутину с углов собрать. Травы сушеные выкинуть, один чих от них да сор. С банками и склянками вообще смешно и страшно, прежде чем выбросить, надо же в каждую заглянуть, а вдруг там что-то ценное? А если не ценное, вдруг выскочит и укусит? С другой стороны, может, тётка Агнеха пару монеток припрятала на черный день, так у меня сейчас день самый что ни на есть черный! В общем, сняла все с полок и давай порядки свои наводить. Один горшочек открываю - там слизь какая-то. Выбросила в огород от греха подальше. В другом семена. Ну, с семенами я знаю, что делать, на грядку их высыпала, захотят – взойдут. Так и хозяйничала до самого вечера. Зато чисто в избе сразу стало, просторно. Печь бы еще побелить, ну да подождет это, одним днем все не управить. А тут уже и вечер наступил. Помолилась я богам-супругом, сухарик последний из котомки догрызла, умылась и спать легла.

- Спасибо, - говорю, - тётка Агнеха за доброту твою, всегда ты меня, сироту, ласково принимала, уму-разуму учила. Век тебя не забуду.

Глаза закрыла и уснула тут же, а как не уснуть? От Больших Белок, где когда-то мы с отцом жили, а потом с мачехой и Марьяной, до Подковы, деревни, где тётка Агнеха ведьмовала, день пути, если ножками идти. Люди добрые, конечно, помогали путь скоротать, на телегах подвозили, но все равно, умаялась я. Есть, правда, хотелось, но в доме ни крошки съестного не нашлось, а мне не привыкать голодной спать ложиться. Ничего, утро вечера мудренее. Солнышко взойдёт, птичка еду найдёт.

Приснилась мне тётка Агнеха. Стоит она посреди избы, прямо как живая, и головой качает.

- Горюшко ты мое горькое, - говорит. – Не успела я тебя ничему научить, а и толку бы с тебя не вышло, нет в тебе дара колдовского. Но раз дара нет, бери хитростью, а я завсегда за тобой присмотрю.

И тут в дверь постучали. И я проснулась. Занавеску одернула, в окно смотрю – а там луна светит, да ярко так. Звёздочки щедрой горстью по небу рассыпаны. До рассвета еще далеко, спи давай, торопись. А вот не спят же, и мне не дают, на крыльце топчутся, да шумно так, сердито. Я еще постояла у окошка тихонечко, думала, может гость незваный сам догадаются уйти, но нет, стук только громче стал. Вздохнула я и пошла открывать.

На пороге девица стояла с корзинкой, а из нее так пирогами пахло, если нюх мне не отшибло, то с луком и яйцом. Я аж слюной захлебнулась и отступила, пироги в дом пропуская, а с пирогами вместе и гостья ночная зашла.

- Это ты, что ли, новая ведьма? – спрашивает.

- Я, - отвечаю.

Ну и пошла свечу зажигать, не в темноте же переговариваться.

Девица оказалась дородной, круглолицей – ну прямо кровь с молоком. По-хозяйски села за стол, хотя никто ее не приглашал, и корзинку рядом пристроила.

- Тогда я к вашей ведьминской милости с просьбой.

- Просьбу-то я выслушаю, - намекаю я ей, - а вот исполню, иль нет, там видно будет.

Ночная гостья понятливой оказалась, выставила на стол кринку молока да пяток пирожков выложила, не богато, но что ж теперь, мы не капризные, всему рады.

- Говори, девица, - милостиво кивнула я ей.

- Приворот сделай, - попросила моя гостья. – Очень надо. Сердечко мое болит и сохнет, а ясноглазый соколик мой мимо меня проходит, не улыбнется даже, не посмотрит лишний раз!

Тётка Агнеха про привороты мне рассказывала. Толку, правда, с тех рассказов не было, потому как ведьмовской дар меня стороной обошел, но кой-чего я помнила. Я вообще умная, один раз услышу – больше не забуду. Особливо если кто гадость про меня сказал. Боги забудут, а я и через сто лет припомню.

- На что приворот тебе надобен, девица? На любовную сухоту, на страсть неземную, на брак законный?

- А в чем разница?

- Ну, с любовной сухоты будет твой соколик под окнами твоими стоять, стишки читать, песенки душещипательные петь. Со страсти неземной в окошко к тебе полезет, дабы облобызать уста твои сахарные. А брак законный, тут понятно все, за ручку возьмет, к жрецам поведет, те перед лицом богов-супругов вас и поженят.

Девица задумалась крепко.

- А все сразу можно? – спрашивает.

- Нельзя, - сурово отвечаю я. – Если смешать разные привороты на одном человеке, беда случится!

- Неужто помрет? – ахнула моя гостья.

- Некоторые и помирают, другие заиками на всю жизнь остаются, - вдохновенно соврала я.

Не из корысти соврала или вредности, а потому что нельзя быть жадной такой, все ей подавай, вы подумайте!

- Ну, тогда на страсть, - решилась девица. – Замуж меня батюшка и так выдаст, а со стишков толку никаого.

- Завтра после полудня приходи, - обнадежила ее я. – Как звать соколика твоего? На кого приворот составлять?

- Лютом звать, воевода он наш молодой. А я Дарина.

- Все сделаю, - пообещала я, и Дарина расцвела вся от радости, сунула мне в руку две монетки серебряные и убежала.

Перекусила я славно, пирогами и молоком, монетки прибрала – утром на рынок схожу, муки куплю, хлеба напеку. Может, курицу живую сторгую, Марьяной ее назову. Будет память о сестрице и польза тоже будет, яйца в хозяйстве всегда пригодятся. Уснула крепко, а как солнышко встало – ну и я с кровати соскочила. Умылась, и первым делом пошла на огород тёткин. Посмотреть, нет ли там чего съедобного. Гляжу, а семена, которые я вчера вытряхнула, уже взошли, проклюнулись крохотными иголочками. Ну, я полила их водицей ключевой, пусть растут, для чего-нибудь да пригодятся. Грядки прополола, травы там росли в основном мне незнакомые, но некоторые пахли вкусно. Я и оставила. Пусть растут, я сюда еще петрушки посею, укропа, пару луковок воткну. Во дворе яблоня росла, но ни одного яблочка я среди ветвей не усмотрела, да и то сказать, старая она была. Тётка Агнеха говорила, что яблоня тут уже росла, когда ещё она совсем молоденькой ведьмой была, а было это давным-давно. Ну да пусть стоит, жалко мне, что ли, и её польем, воды в колодце хватит.

С делами управилась, косу переплела, чистый сарафан надела и на рынок пошла. А там меня уже ждут! Улыбаются, кланяются, госпожой Иванкой величают – оно понятно, ведьме всегда почет, даже самой захудалой. Не так посмотришь – вот уже у твоей коровы молоко скисло. Я, конечно, даже самой малой болячки не нашлю, даже если всю ночь колдовать буду, но никто этого не знает, так что я глядела важно, торговалась от души. Собиралась уже уйти с рынка, прихватив корзину с покупками и курицу-пеструху, как вдруг зашумели все, а девицы заохали, хихикать принялись как полоумные. Гляжу, а на вороном коне въехал на рынок красавец молодой, в богатой одежде, в сафьяновых сапожках, а на поясе сабелька звонкая висит. Кудри русые, глаза синие. А при нем глашатай вышагивает в красном кафтане.

- Это, - пояснила мне торговка, - воевода наш молодой, Лют.

- Слушайте-слушайте, - заорал глашатай, я аж поморщилась, вот уж глотка луженая. – Нынче ночью из лавки почтенного купца Димитро Копыто украдено было два отреза шелка лазоревого, браслет в виде змейки, серебряный, с одним изумрудным глазком, да бочонок вина красного заморского!

Зашумел народ, заволновался.

- Горе-то какое, - вздохнула торговка. – А что, госпожа Иванка, можно ли с помощью колдовства ворованное найти?

Ох, боженьки-супруженьки, я уже говорила, что у меня язык без костей, да? Сначала ляпну что-нибудь, а потом подумаю, а надо ли было…

- А как же, - важно отвечаю. – Сложно, конечно, очень уж трудное это колдунство, но вот как-то раз…

Торговка придвинулась поближе, и та, которая рядом тоже, ну меня и понесло.

- Как-то у боярина кобылу скрали, чистейшей белой масти, уж как он убивался, как по ней плакал, прямо высох весь от горя. Ну, меня и позвали. Я на след кобылы той три ночи ворожила, а на четвертую ночь воры уже сами боярину жеребца вернули!

- Так кобылу же скрали, - ахнула дородная торговка, и курица в моих руках заквохтала насмешливо.

Я на неё шикнула – молчала бы, дура, а то суп из тебя сварю.

- Украли кобылу, - кивнула я, - а привели и кобылу, и жеребца, так что боярин даже в выгоде остался. Уж он благодарил меня, благодарил, благодетельницей называл. Горы золотые обещал, чтобы я в его доме жить осталась.

- А что ж не остались-то? Жили бы в тепле да сытости, чем плохо?

- Вот такая вот я есть, нет во мне корысти, а только желание другим помогать. Пойду я, люди добрые, дай боги вам здоровья.

Ну и пошла себе. Дарина, поди, заждалась уже обещанного приворота. Но не тут-то было!

- Госпожа!

Оборачиваюсь – а это меня сам воевода Лют зовет, даже спешился, честь-то какая. Но что-то мне от такой чести неуютно стало.

- Ась? – спрашиваю, и ресничками хлоп-хлоп, вроде как я душа простая, обижать такую грех.

Потом вспомнила, конечно, что я ведьма о ста лет, и губы эдак недовольно поджала, прямо как моя мачеха, когда меня видела и тут же вспоминала, что огород не прополот, полы не помыты, свиньи не кормлены, пирог не испечен.

- Вы ли наша новая ведьма?

- Я, я, - киваю головой, а сама шаг ускоряю, может, сам отстанет, видит же – некогда ведьме, по делам спешит. – Племянница я госпожи Агнехи. Это у нас, значит, семейное. Ведьмовство. У нас в роду в кого ни плюнь, сразу в ведьму попадешь. Даже если с закрытыми глазами плевать.

- И свидетельство у вас есть?

Ох, боженьки-супруженьки, а про свидетельство я забыла! Каждой ведьме такое дается. Если сдаст экзамен, да не где-то, а в самой столице, да не кому-то, а главному волшебнику, который в экадемиях преподает.

- А как же, - отвечаю. – Есть!

- И показать, - спрашивает, - можете?

- А как же, могу! Вот приходите и покажу!

- Обязательно приду, - воевода посмотрел на меня как-то странно, с прищуром недобрым. – Но предупреждаю, ведьмовство без свидетельства запрещено и карается штрафом в десять золотых монет. Доброго вам дня, госпожа ведьма.

- И вам вовек не хворать, - отвечаю ласково.

И чего привязался? Шел бы, искал ворованное, делом своим занимался! Украли бы в деревне что-то снова, вот бы славно было. Воевода бы воров ловил, а я жила бы себе, хозяйствовала потихонечку!

Дарина и правда ждала на крылечке, грелась на солнце, жмурилась, как откормленная кошка. Вот уж кто ни дня не голодал, сразу видно.

- Пойдем, красавица, - кивнула я ей, - все готово у меня.

Как уж там тётка моя Агнеха привораживала-отвораживала - не знаю, не видела, так что пришлось мне на ум свой ясный положиться, да на хитрость. Как сиротинке горькой в этом мире без хитрости прожить? Мне ж многого не надо, вот, домик – крышу над головой, огородик, курочку, чтобы яйца несла. Жить себе тихонечко. Платьев всяких, как Марьянке, мне не надобно, и замуж я не рвусь. Что там, в этих ваши замужах хорошего?

Вынула я из корзинки клубок красных ниток, что на рынке купила, взяла две щепки и велела Дарине ниткой их друг к другу приматывать.

- Ты, главное, думай о своем соколике, поняла? Изо всех сил думай. А я буду ворожить.

И вот сидим рядышком, значит, Дарина от усердия аж взмокла (вот, наверное, воеводе Люту сейчас икается), я страшное лицо делаю и руками в воздухе машу, как будто мух отгоняю, курица на скамейку взлетела и сидит там тихонечко, смотрит, глаз не отводит. Так мы весь клубочек и смотали.

- А теперь что?

- А теперь, милая моя, тебе нужно это на крыльцо к воеводе подбросить. Непременно ночью. И три раза сказать: «На дворе трава, на траве дрова, раз дрова, два дрова, три дрова, суженый-ряженый, не коли дрова на траве двора, а приходи ко мне ужинать». Все запомнила? Сказать надо без ошибок, если хоть разочек собьёшься – колдовство не подействует. Поняла?

- Поняла. А когда подействует? Когда мне соколика-то ждать?

- Скоро, скоро. Ну все, иди, иди!

Уж как она меня благодарила! Насилу из дома вытолкала.

Остаток дня в хлопотах прошел, только все равно в приятных. Есть разница, ради себя стараться или на других спину гнуть. Я же на мачеху с детства батрачила, вот как батюшка умер, так она меня на кухню и отправила работать, всего-то мне тогда восемь лет было. Дите несмышлёное! А пришлось попреки терпеть, что я неблагодарная и доброго отношения к себе не чувствую, я все чувствую! Только какое там доброе отношение… В общем, хоть и устала я за день, а на душе все равно было тепло и радостно, одно печалило, что с тёткой Агнехой я так и не простилась, ну да верила я, что зла она на меня не затаила. А ночью в дверь опять постучали!

Глава 2

- Кто там? – спрашиваю.

Ну, судя по всему, спать ночами мне не доведется, привыкать надобно. Ходят и ходят.

- Это я, Беляна. Впустите, госпожа ведьма, будьте добренькой!

Добренькой мне быть не хотелось, а хотелось спать, но, с другой стороны, обживаться на новом месте тоже надо. Назвалась ведьмой – жди гостей. Открыла я, значит. На пороге девица стоит, вся как осиновый лист трясется, даже жалко ее стало. Как будто сейчас страшная ведьма проглотит ее вместе с котомкой... Кстати, а что там, а котомке? Все же тётка Агнеха хорошо деревенских выучила, к ведьме на порог с пустыми руками не ходят, и правильно делают!

- Ну входи. Что надобно тебе, девица?

- Помогите, госпожа Иванка, сил моих больше нет, люблю его больше жизни, а он на меня даже не смотрит!

Я головой-то киваю, а сама думаю, что где-то я это все уже слышала.

- И кто же он?

- Воевода наш молодой, Лют!

Тут мне, по правде сказать, смешно стало, но я ничего, сижу строгая такая, суровая даже.

- Помогите, госпожа ведьма!

И котомку развязывает, а в котомке горшочек.

- Мёд это, с батюшкиной пасеки, не побрезгуй, матушка.

«Какая я тебе матушка», – чуть не рявкнула я. Ну что же делается это, люди добрые, да Беляна эта еще постарше меня будет, мне только-только восемнадцать годочков исполнилось, а ей, поди, все девятнадцать уже, а то и двадцать! Но мёдом я, конечно, не побрезгую, очень чай с медком уважаю, и пышки, чтобы в медок их, горяченьких, и в рот, в медок – и в рот. Аж в животе заурчало, как представила себе это. У мачехи разлюбезной пышек с медом, конечно, я не едала, и не в том дело, что она бы для меня пышку пожалела (а пожалела бы), просто она и Марьянку, дочку свою, тоже в черном теле держит, на капусте да морковке, да еще в корсеты затягивает. И сама такая же. Думается мне, поэтому они и злые. Озвереешь тут, на капусте с морковкой, чай не кролики мы. А вот тётка моя Агнеха чудесные пышки пекла и меня научила. Это, говорила, не беда, Ивушка, что колдовского дара у тебя нет, это полбеды. Беда если неумехой безрукой вырастешь.

- Спасибо, девица, - важно отвечаю. – За подарочек. Помогу твоему горю. А какой приворот тебе надобен?

- А какие, - спрашивает, - бывают?

Ну, вдругорядь врать куда сподручнее, так что я ей быстренько напела и про любовную сухоту, и про страсть неземную, и брак законный. Смотрю, а у Беляны глазки затуманились, щечки зарумянились и дышит так тяжело, грудь ходуном ходит – ух, ух!

- Ой, матушка, ой ведьмушка, давай на любовную сухоту! Сроду мне никто стихов не читал, песен любовных не пел, очень послушать хочу!

- Ой трудное ты колдовство выбрала, дева!

- Так я вам еще медку принесу, и маслица сливочного!

- Завтра приходи, - милостиво кивнула я. – Сделаю тебе все что надобно.

Беляна ушла, а я спать не могу, с боку на бок ворочаюсь, все о пышках с медком думаю. Не выдержало сердечко девичье, встала и давай тесто заводить, а потом печь топить. Кто не спит, точно скажет – ведьма зелья свои варит. Ну и пусть говорят. Надо бы хоть кота черного себе завести, чтобы посолиднее выглядеть.

К рассвету у меня пышки в печи стояли и пахли на всю деревню, поди, потому что к тому времени как я пышки вынула, медку в блюдце налила, чай в кружке нарядной на стол поставила, на пороге без стука сам Лют-воевода нарисовался. И вот с одной стороны, на такого красавца посмотреть приятно, всем хорош, и лицом и статью, с другой стороны как-то тревожно сразу, да и про свидетельство я забыла, а все из-за него, из-за воеводы! Виновата я что ли, что девицы деревенские по нему сохнут и мне ночами спать не дают?

- Утро доброе, госпожа Иванка.

- Кому-как, кому-как, воевода, - мрачно отвечаю. – Проходите, угощайтесь…

Делиться пышками я, конечно, не собиралась, но воевода так на них уставился, и, кажется, даже слюну сглотнул, ну а я что, тигра разве лютая, голодного не накормить? Думала, конечно, может откажется из вежливости, но нет, поблагодарил, за стол сел и самую румяную пышечку, на которую я уже глаз положила, цоп себе! Пришлось гостю чай наливать, мёд пододвигать, да с улыбочкой все, с улыбочкой.

- Кушайте, - говорю, - на здоровье. Медок вот еще попробуйте.

Попробовал. Чуть не половину горшочка выпробовал. Тут я поняла, что с таким гостем и голодной можно остаться, и давай наперегонки с ним пышки есть, он одну – я одну, он одну – я одну, и в мед, и чаем запить, и уже, кажется, пышки в горло не лезут, а как перестать? Наконец, воевода от стола отодвинулся.

- Спасибо, госпожа Иванка, сроду таких вкусных пышек не ел!

Ну, у меня сердце и растаяло от такой похвалы, каждой хозяйке приятно, если её труды хвалят.

- Рада, - говорю, - угодить. Если вы только за пышками заходили, так пойду я? Мне еще огород полоть, дрова колоть, дел много!

- Не убегут дрова, - отвечает. – Дело у меня к вам есть. Вчера на рынке вы говорили, что краденное найти можете.

Ох, боженьки-супруженьки, язык мой без костей. Главное, не со зла же я вру, и не ради корысти какой! И что делать мне теперь? В ножки воеводины падать и признаваться, что никакая я не ведьма? Вот он обрадуется! Сколько там штраф? Десять золотых монет? Где ж я такие деньги возьму! Нет, придется до конца притворяться. Давай, Иванка, не бойся, тебе терять все равно нечего.

- Может, и могу. Но сложное это колдовство, сложное…

Воевода эдак ручкой небрежно махнул, дескать, избавьте меня от подробностей.

- Это уже ваши ведьмовские дела. Мне главное, чтобы результат был. Поможете найти пропажу я в долгу не останусь.

- Это, что ли, два отреза шелка лазоревого? – проявила я смекалку.

- Да. Браслет серебряный в виде змейки, с одним изумрудным глазком, и бочонок вина красного, заграничного, на бочонке печать сургучная, зеленая, потому как дорогое оно. Мальвазией зовется.

- Так вино, поди, выпили уже…

- Может, и выпили, - воевода поднялся из-за стола. – А ваше дело все равно найти. Потому как за все товары уже уплачено, да не кем-то, а самим боярином Озаром. Да вот еще что, скажите, госпожа ведьма, что это такое я сегодня утром у себя на пороге нашел?

Смотрю – а это Даринкино рукоделие, ну, те две щепки, красной ниткой обмотанные. Подкинула уже, значит, неймется ей.

- Это, - говорю, - на вас, воевода, кто-то порчу страшную наводит. Снимать надо, долго с такой порчей не живут. Приходите на следующей седьмице, а лучше через две, помогу я вашему горю.

- Завтра утром приду. Счастливо оставаться, госпожа ведьма, спасибо за угощение.

И ушел. Ну, хотя бы о свидетельстве не заговорил. Спросит – скажу, сундуки еще не приехали. В сундуках тех и свидетельства всякие, и энгридиенты нужные, и сарафаны шелковые. Хотя нет, наверное, про сарафаны врать не стоит.

В огороде я возилась до полудня – очень уж трава в рост пёрла, как на дрожжах. А, главное, не разберешь, какая нужная, а какая сама выросла. Вьюнки да одуванчики я выполола, укроп да петрушку посеяла, а все что незнакомое на всякий случай стороной обходила. Понюхаешь – а у тебя уши отвалятся. Или рога вырастут. Кто знает эти колдовские травы? Семена непонятные, которые я посеяла, совсем взошли крепенькими такими стеблями, почти как лук, только синий, знать бы, в щи можно такой лук кинуть, или лучше не надо? Курица моя тоже долго этот лук разглядывала, но клевать не стала – не дура. Зато каждый кто заглянет может убедиться, у госпожи ведьмы огород – любому на зависть. Я еще и яблоньку опять полила, залезла на нее повыше и сухие ветки обломала, потому что в доме порядок должен быть. Вот за этим делом меня Беляна и застала.

- А что это, - спрашивает, - госпожа Иванка, вы на дереве делает?

- Тебе, - отвечаю, - девица красная, на любовь воеводы Люта ворожу.

Глупая поверила, в улыбке расплылась, разрумянилась вся. Зашли мы в дом, я по сторонам оглядываюсь, думаю, что бы такого Беляне дать подходящего, а тут пышка на глаза попалась. Одна-единственная осталась, остальные-то мы с воеводой съели. А это чуть перепеклась, вот и лежит последняя, никому не нужная, сиротинка горькая, ну прямо как я. Ну ничего, думаю, сейчас мы тебя к делу пристроим.

- Вот тебе, - говорю, - пышка, заговоренная на твоего любимого. Надо тебе у него на крыльце покрошить мелко-мелко и сказать: «крошки крошу, воду ношу, приходи умыться моей водицей». Все поняла?

Говорю, а сама слышу, как тётка Агнеха на том свете над моими художествами веселиться. Ну прости, тётечка любимая, это ты ведьмой была, а я так, понарошку, вот и болтаю что на ум придет. Времена трудные, жить как-то надо! Еще и пропажу эту искать, два отреза шелковых, браслет серебряный и бочонок вина, а где я их найду? Хотя, зачем же самой стараться?

- Хорошая ты, Белянушка, - вздохнула я. – Нравишься ты мне. Поэтому предупредить тебя хочу, соперница у тебя есть.

Беляна, на стол подношения выставляющая, ахнула и за сердце схватилась.

- Да кто же это? Неужто Даринка, дочка пекаря рыжая? Или Милица?!

- А она чья дочка?

- Как раз купца нашего, которого обокрали, Димитро Копыто! Что же делать мне, госпожа ведьма?

- Отсушку надо делать, - важно кивнула я. – Чтобы соколик твой на них не посмотрел даже. Я тебе травки колдовской-то дам, только эту травку надо на особом вине настаивать, мальвазией зовется, иначе никак. Не подействует иначе.

- Да где же я его возьму, - захлопала ресницами Беляна.

- То мне неизвестно, - вздыхаю я. – Да много не надо, ковшик малый – и хватит. Ты поищи, Белянушка, поищи, да поспешай. Ради своего же счастья стараешься! Видишь, сколько змей подколодных на твоего лапушку нацелились, так вокруг и вьются!

Убежала моя Белянушка, только вышитый подол мелькнул. А у меня на столе горшочек масла, да горшочек сметаны свеженькой, ну их я в погреб убрала. У меня не задержатся, потому как очень я покушать люблю. Блинов вот завтра напеку, и со сметанкой их! С этими приятными мыслями выбираюсь я, значит, из погреба, и слышу –воет кто-то. В огороде воет. На одной ноте, да тоскливо так, аж мурашки по спине. Перепугалась я, за кочергу схватилась. Может, оборотень какой на огород забрел, или вурдалак, кто ж еще так выть может, только нечисть какая-то! Выглянула в окошко, а среди моих грядок девица расселась, и воет. Чего расселась, чего воет – непонятно, но все равно очень страшно. Потом присмотрелась я к девице, и вижу, что она вся какими-то пятнами покрылась, и лицо, и руки. А пятна ровненькие, кругленькие, как горошины, и красивого такого синего цвета – залюбуешься. Я бы и любовалась из окошка, близко не подходя (а вдруг это зараза какая неведомая), но болезная меня увидела, подскочила.

- Ааааааа, - воет, - спаси, госпожа ведьма!

Пришлось к ней выйти, но уж кочергу я из рук выпускать не стала.

- Что, - спрашиваю, - с тобой приключилось, девица? Или это нынче мода такая, в горошек ходить? Так если да, я себе тоже сейчас нарисую!

Подбодрить, значит, ее хотела, а та снова в рев, кое-как от нее правды добилась. Дурочка прослышала, что в огороде ведьмы травки волшебные растут и решила себе нарвать.

- Я красивой хотела быыыыыыть! Чтобы воевода Лют на меня посмотреееееел. Замуж за него хочуууу!

- Ну в целом, у тебя получилось, - одобрила я. – Однозначно, посмотрит. И забудет не скоро. Еще и ночами сниться ему будешь. Покажи хоть, чего ты наелась? Зовут тебя как?

- Милицей!

Ага, а вот и дочка купеческая, а я все гадала, когда нарисуется?

Милица, как оказалось, погрызла весь мой синий лук, который только-только взошел. Подчистую сжевала!

- Вкусный хоть был? – спрашиваю.

Интересно же.

- Вкусный, сладенький такой. Прямо никак остановиться не могла, ела и ела, что же теперь со мной будет?!

Да если бы я знала, что теперь с тобой будет, родили же отец и мать эдакую дурочку, которая в рот что ни попадя сует! Разволновалась я, сил нет, а когда я волнуюсь, что только не несу, язык вперёд меня чешет, только успевай, за ним.

- Даже не знаю, как тебе и сказать, девица, - тараторю, а сама Милицу тяну в избу, упаси боги увидят ее такую, в горошек, сожгут и меня и тёткин дом, и огород мой сожгут, а куда тогда идти бедной сиротке? – Трава та была от воров заклятая, а кто ее съест тот никогда замуж не выйдет.

Зря я это сказала, потому что Милица снова в рёв кинулась.

- Порося режете, госпожа ведьма? – с улицы окликнули.

Да что за люди, все им знать надо!

- Не ори. Будешь орать – вся синяя станешь! – пригрозила я.

И что вы думаете? Как рукой сняло. Милица замолчала, слезу вытерла, на лавке села и смотрит на меня скорбно.

- Что же делать? Помогите, госпожа ведьма. А я вам за это что угодно!

Что угодно, говоришь? Я прищурилась, прикидывая что к чему. Я уже говорила, что очень умная, да?

- Дорого это будет стоить, милая, потому как все, почитай, колдовские силы мне отдать придется, чтобы от заклятия тебя избавить. Заболеть могу и даже умереть. Но если достанешь мне браслет серебряный, в виде змейки, с изумрудным глазком, так и быть, помогу я тебе, даже если сама после того в землю сырую лягу.

И лицо печальное сделала. Вроде как через свою же доброту погибаю.

Милица заохала, руками замахала.

- Ой, да где же редкость такую отыщу? А вот у меня лента есть красивая, шелковая, хотите ленту, госпожа ведьма?

- На змейку ту, - отвечаю важно, - я заклятье то и переведу, только серебро его выдержит. А потом оживлю и в лес выпущу, и будешь ты жива, здорова, и женихи у тебя будут. Сама посуди, чем тут лента поможет? А серебро сама знаешь, священное, от богов оно.

Вру, и аж сама себя заслушалась, так у меня все складно выходит! Милица, конечно, поверила, но мне если и было стыдно, то самую малость, потому что я ж не ради корысти. Хотя, конечно, не отказалась бы и от ленты шелковой, и от браслета серебряного, мне, может, тоже хочется нарядиться и по улицам пройтись эдакой павой, и чтобы все встречные ахали и с ног падали от красоты моей чудесной, а особенно воевода Лют. Тот чтобы сразу с коня упал, и мне в ноженьки с криком «Выходи за меня, Ивушка, сил нет, люблю тебя, одну тебя во сне вижу». Но это я размечталась, конечно. У воеводы точно невеста есть, да не сиротка беспризорная, а какая-нибудь боярская дочка. Да и не выходят ведьмы замуж. Вернее, выходят, конечно, что они, не люди, что ли. Вот только после этого они уже не ведьмы. Сила уходит. А мало кто готов со своей силой расстаться, потому что где сила – там и уважение. Я вот понарошку ведьма, а и то, радуюсь, когда мне кланяются, госпожой называют, подарки носят. А была бы настоящей – ух! Тётку Агнеху даже моя мачеха Ядвига побаивалась. Шипела тощей змеей, ядом плевалась, но когда тётенька любимая слала весточку, дескать, скучаю-не могу по племяннице единственной, отпускала. Вот так-то.

- Госпожа ведьма, а сейчас-то мне что делать?

Замечталась я тут с вами, а у меня тут девица сидит вся в горошек синенький, и понятно, что в таком виде ей по улице идти никак нельзя. Ой, была-не была. Метнулась я на огород, нарвала травки теткиной, которая от запоров пользует, целую горсть нарвала, и Милице притащила. Ешь, говорю, болезная. Все до последнего цветочка ешь. А сама так думаю, прихватит ее, побежит в нужник, да просидит там до темноты. А по темноте тихонечко домой доберется, и не увидит никто! Так все и вышло. Морщилась Милица, вздыхала, а жевала траву что твоя коровушка. А как последний стебелек съела, руками за живот схватилась и понеслась в отхожее место, через грядки перепрыгивая.

- Терпи, дева! Это из тебя колдовство выходит, - крикнула я ей вслед.

Ничего, в следующий раз умнее будет! Ну а я – что я? У меня дел невпроворот, я вот печку собралась побелить, дом подмести, подушки да одеяло вынести на солнышко, чтобы оно перо и пух прожарило как следует. Мало ли в доме работы? Вот еще, подумала, надо в лес сходить, за грибами да ягодами, чтобы к зиме насушить, наквасить, с медом уварить. Тётка всегда говорила, что хороший тут лесок. Приветливый. Только почему-то странно улыбалась при этом.

Глава 3

Утро пришло вместе с солнышком и кукарекающими петухами. Удивительно, но за ночь никто в мою дверь не постучался. То ли у всех свои дела были, то ли на деревне влюбчивые девицы закончились. Ну, я медлить не стала, водицей холодной умылась, снедь в узелок, в руки туесок, и в лес бегом. Воевода Лют обещался в гости наведаться, но пока что у меня для него никаких вестей нет. Ну и нечего его добротой своей да пышками горячими баловать. Я ведьма, у меня свои ведьминские дела есть, а надо – пусть на крылечке ждет.

А в лесу хорошо было! Свежо так, прохладно, разнотравьем пахнет. Птицы поют – заслушаешься. Я иду, значит, не торопясь по тропинке, грибы-ягоды высматриваю. А потом углядела земляничник и все, себя потеряла, ягодку за ягодкой, одну в рот, другую в берестяной туесок, одну в рот – другую в туесок, а ягодка сладкая да сочная, соком брызжет. Так не заметила, как к озерцу вышла. А оно красивое такое, гладенькое, синенькое. На одной стороне песочек да берег пологий, на другой обрыв высоченный. Лежит себе озеро спокойно, облачка отражает, а посерёдке камень торчит. Наверное, его уже солнышко нагрело, так и манит до него доплыть – ну как тут не искупаться? Разделась до рубашечки, одежду на песочек сложила, уже почти в воду зашла, а потом думаю – не вежливо это будет. Мало ли, кто тут, в озере живет, а даже если одни рыбы и лягушки, все равно! Тётка Агнеха всегда говорила – будь, Ивушка, вежливой да улыбчивой, и люди к тебе потянутся. Только сильно доброй не будь, на шею сядут. Достала я из котомки печеное яичко, хлеба ломоть, горсть ягод из туеска добавила.

- Не серчай, - говорю, - хозяин неведомый. Или хозяйка. Дозволь искупаться. И подношение прими, от чистого сердца. Потому как уважаю я тебя очень, хоть и не видела никогда.

И в воду зашла. А водичка, водичка-то, теплая, ласковая. Заплыла я подальше, радуюсь, а водичка как будто гладит меня нежно. Да почему-то гладит по всяким местам, по которым честных девушек не гладят! Забилась я от испуга, закричала, воды в рот набрала, тонуть начала даже, правда, потом сообразила, что там глубина невелика, но это потом, а в то мгновение я с жизнью, можно сказать, попрощалась. Ну, или с честью девичьей. А тут еще из озера выглядывает голова. Волосы зеленые, глаза зеленые, даже кожа вроде с зелена, чудище водяное, в общем, но на рожу смазливое, даже очень.

- Ну и чего ты орешь, - удивился, - я же так, поиграть. Хотел бы утопить – утопил бы уже давно.

У меня сердце колотится! Другая на моем месте, может, побыстрее к берегу и бежать, но я же не кто-то там, я же ведьма, пусть и понарошку.

- Ты, - спрашиваю строго, - почто за коленки меня хватал?

А чудище улыбается мне, да нахально так! Еще и подмигивает!

- Красивые они очень у тебя, девица, удержаться не мог. И коленки красивые, и все остальное. И вежливая ты, в воду сразу не полезла, подношение оставила, разрешения спросила… Не ведьмы ли Агнехи родственница?

- Её, - отвечаю. – Племянницей буду.

- Породу сразу видно, - кивает зеленой башкой чудище и глазищами так на меня зырк-зырк.

Как будто сожрать хочет. А может и хочет, кто ж эту нечисть знает?

– Так что, ты у нас новая ведьма?

Я только рот открыла, чтобы сказать: да, я новая ведьма, будешь за коленки хватать – заколдую, а нечисть эта озерная уже головой качает.

- Нет, - говорит, - не ведьма. Порода Агнехина, но нет в тебе колдовской силы.

Вот так вот сразу мой секрет страшный и раскрыл.

- Не выдавай меня, чудище чудесное, – взмолилась я.

- Чего это я чудище, - обиделся зеленый и на камень запрыгнул, уселся на нем и хвостом помахивает, рыбьим! – Посмотри, как хорош я. Хозяин я озера здешнего, зовут меня Мариэль.

Посмотрела, чего не посмотреть-то, если показывают. И правда, хорош. Ну, все что выше рыбьего хвоста хорошо. Плечи там, все остальное. Хотя хвост тоже хорош, особенно если кто уху любит. На щучий похож, только сильно больше.

- Ну что?

- Ой хорош, - польстила я ему. – Краше тебя, чу… эээ, хозяин озерный, никого в жизни не видела!

Зеленый заулыбался, довольный такой.

- Не выдам тебя, - пообещал. – Как-звать-то тебя, девица?

- Ивой, Иванкой кличут.

- Ивушка, значит. Ну расскажи, какими судьбами ты здесь, я тётку твою хорошо знал, очень хорошо…

И зажмурился мечтательно. Я сразу поняла, что тётка Агнеха пирожки ему свои сюда таскала. С капустой. За эти пирожки с капустой её замуж звали уж сколько раз, даже княжеский сын звал. Один раз даже восточный купец умыкнул прямо средь бела дня, людей е постеснялся, но тётка обернулась белой горлинкой и улетела от него, через три месяца только вернулась в дом родной. Говорила, лететь было очень далеко, да и заблудилась по дороге… В общем, разговорились мы с Мариэлем, прямо по душам разговорились, я ему про свою жизнь сиротскую все рассказала, про мачеху Ядвигу, сестру Марьяну, про то, что поселилась я в доме тётки и ведьмой назвалась, про воеводу Люта, который хочет, чтобы я ему вора нашла, а не найду – не будет мне житья спокойного, выгонит он меня из деревни!

Зеленый прищурился эдак хитро.

- А что, - говорит, - воевода ваш роста высокого, в плечах широк, лицом бел, глазом синь, носит кафтан серебром расшитый?

- Да, а откуда ты знаешь?

- Не оборачивайся, он на берегу стоит. Вот что, а начинай-ка ты кричать!

И как прыгнет на меня! А я как заору, с перепугу!

Слышу – плеск, и крик:

- Отпусти ее, чудище водяное, иначе отведаешь сабли моей острой!

- В обморок упади, - прошептал мне Мариэль и уплыл.

А я, значит, бесчувственную из себя изображаю. К камушку прислонилась, глаза закрыла, потому что уже самой интересно, что же дальше-то будет. Мне-то казалось я воеводе нашему не нравлюсь, и он скорее сам меня утопит, чем спасать будет, да еще от нечисти водяной. А он в воду бросился, меня вытащил, на руках вынес, на песочек уложил. По щеке гладит.

- Госпожа ведьма, - просит, - глаза открой! Все хорошо, уплыло чудище!

А я лежу, еле дышу, глаз не открываю. Пусть еще попросит, да поласковее! Голос у него больно красивый, так бы и слушала.

- Госпожа Иванка! Да очнись же ты! Неужто воды наглоталась?

И как к моим устам сахарным своими приник! И давай воздух в меня вдувать! Меня аж на месте подбросило.

- Что же, - кричу, - охальник, ты с приличной девушкой делаешь?

- Так я думал ты захлебнулась!

Я на него смотрю, он на меня смотрит, сам весь мокрый, и злой такой, мне даже страшно сделалось. Вдруг кинется? А он покраснел. Красиво получилось, особенно на ушах. И смотрит куда-то, мне не в лицо (а личико у меня хорошенькое, хоть в чем-то боги сиротку не обделили), а ниже пялится. Я тоже глаза опустила и ойкнула. Рубашка мокрая, к телу прилипла, боженьки-супруженьки, стыд-то какой!

- А ну отвернись! – пискнула, руками прикрываясь

- Я ничего не видел, богами клянусь!

Лют метнулся к своему плащу, я к своему сарафану, натянула его кое-как на мокрую рубашку, чувствуя, что щеки сейчас так горят, что обжечься можно. Но уши Люта все равно горели ярче.

- Вот. Укройся. Теплее будет.

И плащ свой мне на плечи накинул. А плащ мягонький, теплый, с вышивкой богатой. И стоит воевода, значит, надо мной, рук с плеч не убирает и смотрит. Ну и я в ответ смотрю. Он смотрит – я смотрю. Ну красив у нас воевода, красив. Понятно, почему все девицы в околотке по нему вздыхают. Я бы, может, тоже повздыхала, не будь он таким вредным. Ресницы длинные, глаза синие, подбородок с ямочкой, а губы… тут я еще сильнее покраснела, потому что вспомнила как он меня почти поцеловал. Хотя, почему «почти»? Буду считать, что поцеловал, ему все равно, а мне приятно! А еще кажется мне, будто сказать он что-то хочет. Что-то важное, например, Ивушка-краса, будь моей женой, жить без тебя не могу – такое вот важное. А он все ниже наклоняется, вот уже своим дыханием горячим ушко мое ласкает и шепчет нежно:

- У тебя грязь под носом.

Ну вот как так?! Такой момент испортил, гад.

- Вместе пойдем, - заявил гад. – А то еще во что-нибудь вляпаешься, госпожа ведьма.

- У тебя одежда мокрая, - буркнула я, все еще дуясь.

Ну правда, обидно же, я уж размечталась, а он – у тебя грязь под носом. Зато у меня глаза красивые! Зеленые! Мог бы и заметить.

- По дороге высохну. Скажи лучше, чего тебя в озеро понесло? Не знала разве, что там водяной живет? Вы же, ведьмы, такое чуять должны!

- Знала, конечно, - возмутилась я. – Только это я из-за тебя, воевода, чуть не утопла! Из-за дел твоих сыскных!

- Как это?

- А так это! Чтобы быстро вора отыскать – нужно особое зелье сварить, а для него нужны три волоса Хозяина озерного.

Лицо у гада было хоть и красивое, но такое недоверчивое, будто подозревал, что я вру через слово. Ну, вру. А что мне делать? Пусть себя виноватым чувствует, может, поменьше будет о свидетельстве вспоминать, которого у меня нет.

- И ты, конечно, не подумав, в воду полезла.

- Не полезла, а стала его на себя приманивать. Водяные сами не свои до молодых красивых ведьм, только моргни – в свое подводное царство утащат и давай жениться! Вот он меня почти и утащил.

- Волосья-то добыть успела?

Чурбан бесчувственный! Я ему про то, что меня чуть жениться водяной не утащил, а он про волосья думает!

- Не успела, - вздыхаю притворно. – завтра еще пойду.

А сама жду что он сейчас нахмурится и скажет к озеру не ходить, водяного красотой своей девичьей не дразнить, но что с чурбана бесчувственного взять? Кивнул и спросил:

- Нынче утром у меня на крыльце голубей много было, твоя работа, ведьма?

- Это, - злорадно отвечаю, - порча твоя. Голуби ее почуяли и прилетели. Надумал ли снимать? Я не дорого возьму, всего десять золотых монет.

Ничего не ответил и до дома моего так в молчании мы и дошли. Я злилась, воевода Лют о чем-то своем, воеводском думал. У ворот я гордо так плащ расстегнула, ему отдала – дескать, чужого мне не надобно. Думала, может он хоть плащ мне оставит, красивый же! Себе он и новый купит. Нет, взял плащ, кивнул на прощание, и пошел себе. Ну и ладно! И ничуть я не расстроилась, больно надо расстраиваться. Я лучше себе блинов напеку.

Только я печь растопила и тесто завела, прибегает ко мне Дарина, аж запыхалась бедная. Ни здравствуйте, госпожа ведьма, ни как поживаете, госпожа ведьма, а с порога:

- Говорят, вы в лес с воеводою ходили!

И глазами ревниво зыркает.

- Ходила, - отвечаю.

- Говорят, на вас, госпожа ведьма, его плащ был!

- Был, - киваю.

Смотрю, а Дарина кипит аж, только что не пар из ушей валит – ревнивая очень. Еще побьет. Хотя нет, не побьет, я же ведьма, но мало ли, как напакостить может. В общем, подумала я, и сделала лицо ласковое.

- Счастливая ты, Даринушка! Скоро все твои мечты сбудутся. Воевода меня искал чтобы о тебе поговорить.

- Обо мне? – ахнула Даринушка и на лавку осела, глаза заблестели, щеки зарумянились.

Мне даже стыдно на секундочку стало, но только на секундочку, что ни говори, а приворот – дело недоброе. Любовь богами нам дадена, как самое большое сокровище, приворот делать – все равно что богов обманывать. Боги-супруги непременно накажут. Так что я, можно сказать, этой глупой Даринке помогаю, гнев богов от ее головы отвожу.

- О тебе, конечно, милая, о ком же еще, приворот-то действует уже. А может он и без приворота к тебе сердцем прикипел, ты же со всех сторон у нас красавица.

Красоты там и правда было много, что спереди, что сзади.

- А вы, госпожа ведьма, что ему сказали?

- Сказала, что ты судьба его, и чтобы не мешкал, лез к тебе в окно и любовь свою страстную делом доказывал.

- Ой, госпожа ведьма, счастье-то какое, просите у меня чего хотите, все для вас сделаю!

- Да мне-то, - скромно отвечаю, - многого не надо, а вот тебе, Даринушка, кое-что посоветую. Приворот чтобы держался дольше, сшей себе рубашечку из шелка лазоревого и мне принеси. Я ее заговорю.

- Шелк дорог, - нахмурилась Дарина. – Может, лён сойдет?

- А ты для любви-то не жадничай. Как увидит тебя в ней воевода, больше ни на кого не взглянет, красота ты наша ненаглядная.

Красоты, как я уже сказала, там много было, аккурат все два отреза и уйдут.

Выпроводила я Даринку, а сама к колодцу за водой пошла. Спускаю ведро, а из колодца голос знакомый.

- Ну что, славно я придумал? Видел я, как воевода тебя целовал.

- Подглядывать, - отвечаю, - не хорошо.

Сама по сторонам оглядываюсь, а то увидит кто, что ведьма с колодцем разговаривает, решат, что порчу навожу.

- Зато весело, - отвечает мне из колодца Мариэль.

- Ты как в колодец-то попал?

- Где вода – там и я. А вот что, Ивушка, я тут припомнил, что на берегу озера моего три ночи назад кто-то схрон делал, яму рыл, потом сверху камень клал.

- А что в яме той?

- Этого я, красавица, не ведаю, близко не подплывал.

- Ах, - говорю, - прекрасный мой Хозяин озерный, красотой дивный, ликом светлый, если к кладу придет кто-то, дай мне знать, а я за добро отплачу!

- Почему не помочь? У кровати ведро с водой поставь, чтобы я мог тебе весть передать. А пока что держи подарочек….

Ведро я вытянула, гляжу, а на дне бусы жемчужные в три ряда, богатые такие! Те, которые батюшка любимый мне в приданое отдавал, может, такими же богатыми были, да только мачеха их быстро себе в шкатулку переложила. Ну и ладно, теперь у меня есть в чем в люди выйти, я их прямо у колодца на шею и нацепила, ну и что, что мокрые, зато красивые!

Вот все же как мало человеку для счастья нужно! Подарочек от Мариэля я получила, блинков напекла, всем своим девицам задания раздала, сиди и жди – влюбленные девицы страшная сила. Вот ежели бы я, к примеру, пошла расспрашивать да разнюхивать, ничего бы толкового не узнала, потому что чужая в деревне. Это мне ещё повезло что я племянница Агнехи, которую, тут уважали и побаивались, и вот это уважение как бы на меня немного перешло. А влюбленные девицы, они же землю перевернут, под каждый камешек заглянут, но принесут мне и вино заморское, и браслет-змейку, и шелк лазоревый. Да мне и одного чего-то хватит, чтобы вора найти, и думается мне что вор тот как раз схрон с краденым на берегу озера и делал.

Ночью мне опять тётка Агнеха приснилась. Как будто стоит она рядом, по голове меня гладит, да ласково так. И улыбается. А потом к печке идет и за печку заглядывает. И рукой мне машет, подойди, Ивушка, покажу что. А я бы и рада подойти, да только с кровати встать не могу, ни рукой пошевелить, ни ногой, ровно на меня кто камень тяжелый положил. Тётка вздохнула и исчезла, а я проснулась. Лежу, в потолок смотрю, думаю – что тётка мне сказать хотела? Что показать желала? Может, мыши за печкой завелись? Или паук паутину сплел? Но тётка у меня всякую живность любила и баловала, мышке бы хлебных крошек предложила, пауку мух в паутину кинула. Это к людям она строгой была, а на муравья бы специально не наступила и божью коровку не обидела. На всякий случай решила я утречком, как солнце встанет, за печку заглянуть. Подмести, пыль смахнуть. Теперь я тут хозяйка, а хорошая хозяйка дом всегда в чистоте содержит. Интересно, кто теперь за меня, в прежнем-то доме? Нет-нет, да вспомню его, все же родилась я там и выросла. Только вот совсем маленькой была, когда матушка к богам-супругам ушла, а батюшка новую жену привел, с дочерью маленькой. Надеялся, Ядвига мне матерью станет, а Марьянка – сестрицей любимой. Пока батюшка жив был, то они меня Ивушкой звали, ласкали да баловали, а как батюшка к матушке отправился, так в один день все переменилось. Не успел костер погребальный погаснуть, как я «эй ты» стала. Эй ты, подойди, эй ты, подай, да благодарной будь, что на улицу не выгнали. Злилась я? Конечно, злилась. Все думала – должна же справедливость быть! Во всех сказках сиротки сначала претерпевают, а потом у них сразу все хорошо, и приданого полные сундуки и царевичи-королевичи на них женятся. А потом поняла, нет справедливости, кроме той, которую ты сам своими руками делаешь. И для себя, и для других. А если правда на твоей стороне, то и сами Боги-супруги за тобой присмотрят…

А тут и в дверь постучали. Да и то верно, ночь на дворе – самое время проведать, как там ведьма деревенская поживает, крепко ли спит, а то может надо чего? Водички подать, подушечку поправить, пятки почесать, сказку рассказать. Встала я, платок накинула, к двери подхожу, спрашиваю сурово:

- Кто тут?

- Я тут, - отвечает голос из-за двери. – Димитро Копыто до вашей ведьминской милости.

О как. Я-то думала кто-то из моих девиц прибежал, с новостями, а тут сам купец второй гильдии.

- До милости можно и утром. Негоже вам к девице молодой ночами ходить, соседи увидят – что подумают?

- Так какая же вы молодая, вам же под сотню лет, сами так сказали!

Подловил, гад, а тебе, голубушка, урок: врешь – так запоминай, кому что врала. А не запоминаешь – записывай. Но дверь я все равно открывать не стала.

- Не важно, сколько женщине лет, важно, насколько она себя чувствует, - отвечаю наставительно (спасибо тётке за науку), - мне вот в душе не больше восемнадцати годков, так что вы смущаете меня очень, господин Копыто.

- Да я по делу. Слышали, может, что обокрали меня люди лихие? А ваша милость, говорят, может поворожить, чтобы воры сами взад украденное воротили!

Ну что, дотрепалась языком своим болтливым на базаре, Ивушка-краса? Мало тебе воеводы, теперь еще и купец пожаловал! Вот же характер мой, доведет до беды когда-нибудь.

- Так утречком приходите, господин Копыто, тогда и поговорим.

- Ах, беда-то какая, утречком я уезжаю, мне теперь перед самим боярином Озаром ответ держать, за товар-то уже уплочено было. А давайте, госпожа ведьма, я вам тут, на крылечке, подарочки оставлю? Вы уж не побрезгуйте. А вы мне поворожите потом, как времечко будет, ага? Я в долгу не останусь.

- Договорились, - обрадовалась я.

Еще бы не обрадоваться. Подарочки сейчас, поворожить потом, как времечко будет. Всегда бы так!

- Вот и славненько. Тогда я корзины тут, на крылечке оставлю, только вы уж заберите. У нас народ такой, ушлый, быстро приберут. Доброй ночи, госпожа ведьма, сладких снов.

Прислушалась я – шаги стихли вроде. Ну и не удержалась, конечно. Дверь открыла – подарочки забрать, а тут мне рот заткнули и мешок на голову!

- Попалась. – говорит Дмитро Копыто. – Ну теперь посмотрим, как ты колдовать будешь.

Глава 4

Сначала он меня тащил куда-то, а я брыкалась как могла. Понимала, конечно, что толку немного с этого будет, руки и ноги мне тоже связали, но обидно же было! А сама виновата! Все доверчивость моя и жадность, на подарки польстилась, не могла до утра потерпеть, смотреть побежала. Потом меня поперёк седла кинули и лошадь куда-то шагом пошла, а куда – не разобрать, но, похоже, прочь от деревни. Потом слышу – в лес заехали. Лес-то он по-особенному шумит, и днём, и ночью.

- Жалко мне тебя, - говорит купец. - Только ты сама во всем виновата. Ну чего в нашу деревню поперлась, других нет, что ли?

Я мычу зло и ругательно в ответ – а что еще могу?

- У меня тут свои дела, а ты мне мешаешь. Думаешь, я не понял, что к чему, когда у меня то одна, то другая давай спрашивать, где достать шелк лазоревый да браслет, змейку серебряную? И вино. Думаешь, у нас тут хоть кто-то вино пьет? С чего вдруг Белянке именно мальвазия понадобилась? Еще и слово выучила, не споткнулась. Думаешь, я не видел, что они к тебе бегали? И дочка моя туда же, дурища… Все видел. И как Лют-воевода к тебе захаживал тоже видел. Эх, ты, неужто думала Димитро Копыто перехитрить?

Ну тут мне уже совсем понятно стало, кто вор. Сам Димитро Копыто и вор, сам у себя украл, а вернее, у боярина Озара, чтобы и с него деньги взять, и перепродать потом втихую товар кому другому. Вот когда я пожалела, что колдовства во мне нет. Превратить бы жадного купца в крысу. Хотя нет, не в крысу. В червяка! А потом скормить Марьянке. Курице, не сестрице.

- Вижу твои делишки насквозь. Тётка твоя, Агнеха, такая же вредная была, но с ней у меня сил бы не хватило совладать, а с тобой быстро разберусь. Ты же никакая не ведьма, так? Я это сразу понял. Есть у меня, дева, талисман заговорённый, подковка серебряная, ношу его не снимая. Вот как ведьму или ведьмака встречу, он сразу горячим становится. Так что я сразу понял, что силы колдовской в тебе нет. В общем, не серчай, дева и прощай. Приехали мы, значица.

Стаскивает меня с лошади, а потом чую – лечу я куда-то вниз, потом вода над головой смыкается, я бьюсь, задыхаюсь, а дальше темнота.

Пришла в себя я от того, что где-то неподалеку музыка играет. Тихо так, но красиво – заслушаться можно. На гуслях кто-то играет и подпевает тихонько. Открываю глаза, а вокруг свет, зеленый такой, но приятный. Ну, думаю, видать умерла я все же, и в ирий попала. Сейчас двери откроются и матушка с батюшкой войдут, и тётка Агнеха. Обнимут свою Ивушку. Хотя, в ирие, говорят, облачка вокруг мягкие и солнышко день и ночь светит. А я лежу в покоях богатых, на перинке пуховой, сама в сарафан шелковый одета, на голове жемчужный венец. Ну просто царевна-королевна, а не Ивушка, сиротка горькая. Руками-ногами пошевелила, даже ущипнула себя – да нет, на мертвую не похожа, вроде жива. Огляделась и ахнула. Красиво как! Потолок прозрачный, а над ним рыбы плавают, и большие, и маленькие. Чешуя блестит! Одна мне хвостом помахала, а я ей рукой. По стенам узоры, ракушками, жемчугом да камнями драгоценными выложенные, и все светится так, переливается – глядеть не наглядеться! Тут дверь открывается и входит чудо зеленое, Мариэль, я аж ойкнула от неожиданности, потому что ногами входит, боженьки-супруженьки! Ногами настоящими!

- Хвост-то твой где? – спрашиваю.

- Хвост мне в воде нужен. А тут мы в моем дворце подводном. Нравится тебе? Хочешь, сокровищницу мою покажу с изумрудами и жемчугами?

- Лучше, - говорю, - расскажи, как я здесь оказалась.

- А что тут рассказывать…

Хозяин озерный к зеркалу подошел – а зеркало то в человеческий рост, экая диковинка! И давай в него смотреться, то волосья свои зеленые поправит, то корону золотую.

- Эй, - говорю, - чудо прекрасное, я еще здесь, не забыл про меня?

- Ну как же я о тебе забуду, Ивушка-краса, день и ночь о тебе думаю, - отвечает, а сам снова в зеркало смотрится, на себя любуется. – Сбросили тебя с обрыва в озеро, так бы ты и утопла, да я тебя спас и к себе во дворец перенес. Хочешь – насовсем тут оставайся! Тётка твоя тут часто гостила.

- Спасибо, конечно, но у меня хозяйство. Курочка, огородик. Никак мне нельзя у тебя остаться.

- Так как же ты вернешься, - хитро спрашивает Мариэль, - ежели тебя утопили?

Тут я призадумалась. Что верно то верно. Димитро Копыто думает, что утопил меня. Зато я теперь знаю, кто вор. И знаю, где он ворованное хранит. Неужто в свою пользу все это знание не поверну? Да быть такого не может!

- Скучно тут, - вздохнул Хозяин озерный. – Тихо. Можно, конечно, русалок речных позвать, праздник устроить, но все равно, скучно. У этих русалок только наряды да танцы на уме.

Я прищурилась хитренько.

- Хочешь, чудо прекрасное, я тебя развлеку? Весело будет, обещаю! Обхохочемся.

Димитро Копыто, конечно, никуда не уехал, а вернулся к себе в дом, ворота запер и спать лёг. Спал, надо сказать, крепко, и совесть его не мучила. А чего мучить? Была девчонка рыжая, наглая, нос свой в чужие дела сующая – и нет её. Все равно в деревне чужая, никто по ней плакать не будет. Конечно, потом новая ведьма появится, и на этот раз настоящая, они как грибы после дождя лезут, но он-то уже свои делишки закончит. И не просто так ему деньги нужны, а дочери глупой на приданое, чтобы в город ее отдать за купца первой гильдии. Только дурочка своего счастья не понимает, смотрит на воеводу Люта как на леденец сахарный. А что с того воеводы? Богатств не нажил, всю жизнь на государевой службе. И ладно бы деньгу любил, тогда можно было бы с ним дела проворачивать, так нет же. Честный он… В общем, за купца – и точка. Утром Димитро Копыта встал, потянулся, бороду почесал, подошел к рукомойнику, воды в него налил, чтобы умыться, плеснул в лицо водицей, а когда глаза открыл – на ногах не устоял, так на пол и сел. Из воды на него бледное лицо утопленницы смотрело, печальное такое. Рыжие волосы распущены, на голове венок из белых цветов водяных – жуть, одним словом.

- Погубил ты меня, - жалобно простонала покойница. – Во цвете лет погубил!

- Боги-супруги, защитите! Чур меня, чур! Уйди!

- С кем это вы, батюшка, говорить изволите? – в горницу заглянула Милица, платочком лицо прикрывая.

- Там, там, - мычит Копыто. – В рукомойнике!

- Да нет там никого, привиделось вам… - и пробормотала что-то про то, что батюшке пить меньше надо, мерзавка эдакая, никакого почтения к родителю. В другое время досталось бы ей ремнем отеческим да пониже спины, но сейчас не до того ему было.

И началось для купца мученье мученическое. Мимо бочки с водой пройдет – оттуда утопленница голову высовывает. Из колодца его зовет.

- Погубил ты меня! Теперь я тебя погублю!

Кувшин возьмет, воды налить, а в воде волос рыжий плавает.

- Приду за тобой, приду!

К ночи совсем купцу страшно стало. Двери запер, дочери строго настрого велел из дома не выходить, в окошко не выглядывать. Для верности еще соли под порог насыпал и имена богов-супругов мелом на стенах начертал. Лег на кровать, одеяло повыше натянул, у самого зубы стучат. И уснуть бы, да какой тут сон, если под окнами ходят – и шаги легкие такие, девичьи, и ровно песенку кто-то тихонько напевает. Утопленница, значит, за ним пришла.

- Скучно в озере лежать,

Я приду с тобой играть,

Димитро Копыто аж холодный пот прошиб.

- Уходи, - кричит, а сам под кровать лезет. – Оставь меня!

А под окном смех, задорный такой.

- Не уйду, купец! Приходи на озеро, сам приходи, иначе я за тобой приду! Скучно мне, девице, на дне озера лежать, веселиться хочу! Позову подруженек-пиявочек, они глаза тебе высосут, лягушеньки-красавицы нос тебе откусят, а потом…

Как голосил купец, как голосил! Вся древня слышала.

Как солнышко встало, кинулся купец в крепость, к воеводе Люту. Прибежал, и в ножки бухнулся.

- Спаси-помоги, воевода! Жизни лишают!

- И кто же тебя жизни лишает, достопочтенный?

- Мертвячка, утопленница, рыжая эта, Иванка! Ночами ко мне приходит! Говорит, что с собой заберет! Я ж не знал! Не хотел я! Она сама виновата!

Лишних вопросов воевода Лют не задавал. Велел Димитро Копыто в кандалы заковать да в темницу посадить, сам на коня сел и к озеру поскакал…

Я в это время с Мариэлем в шахматы играла - меня батюшка когда-то научил. За Хозяином озерным глаз да глаз нужен был, только отвернись – то свои фигуры переставит, то мои с доски уберет.

- Ужасы какие ты ему рассказывала, Ивушка, даже меня проняло. Пиявочки-подруженьки глаза высосут!

- Главное, чтобы его проняло, - хихикнула я. Изводит купца мне очень понравилось, а то ишь, моду взял, девиц молодых хватать и топить. - А если еще не проняло, так я еще что придумаю. А давай ему ужей в кровать подкинем?

- Бессердечная ты. Ужикам-то за что такое наказание, перепугаются же, - упрекнул меня Мариэль. – Ладно, уговорила, подкинем.

- И водорослей!

- И водорослей. Весело с тобой, Ивушка, почаще бы тебя топили!

- Сильно часто не надо, - поморщилась я от воспоминаний неприятных. – Шах и мат тебе, чудо мое распрекрасное!

И пододвинула к себе горсть жемчужин. Когда я на сушу вернусь, можно будет с ведовством завязывать, до конца жизни смогу сладко спать да сытно есть. Хотя, скучно, наверное, будет. Вот ведьмой быть весело, пусть даже невсамделишной, а понарошку. Постоянно что-то случается!

- Водяной, - послышался вдруг зычный голос воеводы Люта. – Выходи, биться будем!

- За тобой прискакал, - хмыкнул Мариэль. – Биться ему. А я, может, биться не хочу!

- Меня, меня с собой возьми, - взмолилась я. – За меня никто никогда не бился, очень посмотреть на такое хочется!

Вытащил меня из дворца Мариэль – воздушный пузырь надул и в нем вытащил, спрятал за камень и велел сидеть тихо, а сам посреди озера явился, во всей своей, зелёной, значит, красоте. Чешуя на хвосте сияет, корона сияет, ну чисто павлин, только морской. Хорош, Хозяин озерный, чудо как хорош, но воевода Лют куда сердцу моему милее! Глаза грозно горят, в руках сабля острая – неужто и правда за мной пришел? Ой, боженьки-супруженьки, вот бы да! У меня даже щеки загорелись, сердце заколотилось. Ну а что, али я не живой человек? Тоже любви хочется. А уж как он меня тогда из воды вытаскивал, как уговаривал глаза открыть, как по щеке гладил…

- Что тебе нужно, воевода? – важно вопросил Хозяин озерный. – Зачем воду мутишь, спать мешаешь, подружек-пиявочек моих пугаешь?

Я аж захихикала за камнем, ты посмотри, как ему пиявочки-то понравились! И то сказать, повеселились мы с Мариэлем на славу. Даже жаль, что купец так быстро к воеводе побежал, я бы еще одну ночку ему под окном повыла.

- Отпусти девицу, знаю, что в плену ее держишь, а не отпустишь добром – голову с плеч снесу!

- Ивушка, выдь к нам, - позвал Мариэль.

Ну я на камень и вскарабкалась, села, ножки свесила и лицо грустное сделала.

- Не могу я, любый мой, озеро покинуть, хотя всем сердцем к тебе рвусь… Заклятье на мне! Чтобы снять его нужно тебе три вещи сделать.

- Какие? Я все сделаю, только вернись ко мне, Ивушка!

Тут я пожалела, что мало попросила, надо было сразу пять вещей требовать, а лучше десять, придумала бы потом, что мне потребно. Но слово, как говорится, не воробей…

- Первое – Беляне стихи прочитаешь, любовные, - я принялась пальцы загибать. – Второе – Дарину расцелуешь в уста сахарные. Третье…

Нет уж, никакой свадьбы Милице. Не виновата она, конечно, что отец у нее убивец, а все равно, Лют мне самой нужен!

- Третье – женишься на мне. Хотя, знаешь, что, и Даринку противную целовать не смей. Так, в щечку чмокни и хватит с нее. Согласен?

- Согласен!

Мариэль, добрая душа, хоть и рыбья, меня до берега доставил, я даже ножек не замочила. А там уж меня Лют схватил, обнял, к себе прижал.

- Всю душу мне вымотала, ведьма! – прошептал, а я и разомлела от счастья.

- Да не ведьма я…

- Ведьма. Каждую ночь мне снишься, точно ведьма!

А потом мы целовались, долго-долго, сладко-сладко, а солнышко с неба светило, ласковое такое, и обнимало нас, и благословляло жить долго и счастливо.

- Я тебя сразу полюбил, как увидел, - признался Лют, - зараза ты рыжая. Знаешь, как я испугался, когда Копыто во всем признался? Думал, больше не увижу тебя. Думал, не отпустит тебя этот твой, зеленый.

- Так он и не отпускал, - вздохнула я притворно. – Замуж звал, в шелка наряжал, жемчуга дарил! А как я отказалась, цепью к себе приковал, а цепь та была в руку толщиной!

- Ива, врешь ведь!

- Вру! – честно призналась я.

- А зачем врешь?

- Не знаю, вот такая я. Ты меня такой любить будешь?

- Буду, любой любить буду, - пообещал Лют, целуя и в щеки, и в нос, и в губы, и от поцелуев этих и щекотно было, и весело, и отчего-то слезы на глаза наворачивались.

От счастья – поняла я, это все от счастья. Была я кем? Сироткой, которую мачеха как могла со свету сживала. Только тётка Агнеха меня любила и жалела. А теперь у меня и дом есть, и курица, и жених, краше которого в целом свете нет, и добрее тоже нет! Счастье же!

- Никуда не уходи, - велел мне Лют, проводив до крыльца. – Обещаешь? Завтра же утром тебя к богам-супругам в капище отведу, женой моей будешь.

- А почему не сегодня? – обиделась я.

- Потому что сегодня мне, зеленоглазая моя, над купцом, на руку нечистым, суд вершить да к боярину Озару его вести, пусть сам его наказывает. А кроме того, ты разве забыла? Мне еще Беляне стихи любовные читать, а Дарине щечки нежные лобызать… Ай, за что?

Это я его за ухо больно дернула. Щечки нежные, вы подумайте…

Новости про купца, конечно, быстро по деревне разлетелись, все только об этом и говорили. Что сам у себя купец товар покрал и спрятал, и что ведьму утопить пытался, потому как ведьма его обман, значит, раскрыла ворожбой, да только разве ведьмы тонут? По этому поводу между двумя торговками на рынке даже драка случилась, одна говорила, что ведьму, чтобы умертвить, сжечь надо, а вторая твердила, что колом осиновым сердце пробить. Дуры-бабы, что с них взять. Но мне не до них было, я к свадьбе готовилась. Жалела, конечно, о том приданом что в сундуках Марьянки осталось, батюшка любимый все дочери собирал, а досталось падчерице, но не так чтобы сильно жалела, не жадная я. К тому же Мариэль мне полное колодезное ведро жемчуга да самоцветов накидал, я аж прослезилась от такой щедрости и обещала к нему иногда в озеро приходить, в шахматы играть, Лют ревновать не будет. А будет – и ладно, приятно это, когда такой красавец тебя ревнует! В общем, счастливая я такая, полы намываю, стол самой красивой скатертью застилаю, цветов в палисаднике нарвала – лук синий помните? Ну, от которого купеческая дочка пятнами пошла? Ну вот он снова вырос и расцвел, я только ахнула от восторга, цветы алые, по лепесткам крапинки золотистые, а пахнут – ум потеряешь. Вот на стол их поставила. А еще яблоня, яблоню помните? Которая во дворе стояла. Вот она тоже зацвела. Кто мимо шел – ахал, колдовство, дескать. А я думаю, никакое это не колдовство. Дерево тоже заботу любит – полей его, сухие ветки обрежь, оно и отблагодарит.

- Жаль, - говорю, а сама курицу глажу, - Марьянушка, что в новый дом переехать придется, мы тут только все обустроили. Уютно у нас стало. Ну да ладно, мы и в крепости все обустроим, да? Руки-то у нас есть? И голова есть. Значит и замужем не пропадем!

Курица на меня смотрит так понимающе, в самое сердце заглядывает, кудахчет тихонечко, ласково так – говорю же, умная она у меня, поумнее людей некоторых будет!

- Ладно, давай печь топить да тесто месить, пироги печь будем, чтобы гостей угощать! Чтобы Лют-воевода пирожков моих с капустою, по тётки Агнехи рецепту отведав, еще сильнее меня полюбил!

И тут в дверь постучали.

Глава 5

- Ведьма Иванка, племянница ведьмы Агнехи вы ли будете?

На пороге стоял старичок в пурпурной мантии. На носу очки, на голове парик с букольками, а руках черная папка страшного вида. В общем, только я на него глянула, сразу поняла – вот они, настоящие неприятности начались. Все что до этого было так, цветочки, а ягодка – вот, значит. Явилась и не заблудилась.

- Она, - слабым голосом отвечаю. – Она самая и буду. Племянница.

Оглядела меня ягодка с букольками с ног до головы и поморщилась.

- Я магистр Мишо Одинец, а на вас, госпожа, поступила жалоба от купца второй гильдии Димитро Копыто. Он утверждает, что вы занимаетесь ведьмовством, не имея магического дара, то есть суть являетесь мошенницей и обманщицей. Я прибыл чтобы проверить его заявление и провести вашу аттестацию.

Что такое аттестация я не знала, но догадывалась, что точно ничего для меня хорошего в ней нет. Но страх переборола, приосанилась, лицо суровое сделала, прямо как тётка Агнеха перед тараканом, а купцу пожелала всего самого доброго. Успел же жалобу накатать, одна радость, в остроге он теперь сидит, а из острога на каторгу поедет. Не топить ему больше девиц неповинных, не красть чужое добро!

- Ложь это и поклеп! Димитро Копыто меня невзлюбил оттого, что я его воровство на чистую воду вывела! Вот оклеветать меня, честную ведьму, и пытается!

- И свидетели у вас есть? Которые могут подтвердить ваше успешное колдовство? – вопрошает господин Мишо Одинец, а сам так прищурился хитренько, губы поджал недоверчиво.

Ну посмотрите, до чего старичишка мерзкий, а еще магистр! Ой, боженьки-супруженьки, не выдайте! Защитите сиротку!

- Да вся деревня свидетели! Во-первых, - пальцы загибаю, - воевода Лют, затем девицы, Беляна, Дарина и Милица… И больше бы назвала, да я тут недавно живу. Не успела еще прославиться.

- Позовем, позовем, всех выслушаем, - кивает головой старичишка, - запишем все! Виновных накажем, невиновных отпустим.

Отодвигает меня от двери и проходит в дом без позволения. На столе раскладывает бумаги свои из папки, перо гусиное достаёт, чернильницу из мешочка на поясе. Прямо как у себя дома устроился.

- Смотрю, вы ночницу золотистую выращиваете? – и на мой букет кивает.

Ночница золотистая, значит. Ладно, запомню, а то я её всё синим луком звала, невежливо как-то.

- Ага, выращиваю. Полно добра этого в огороде.

- Надо же, - старик головой качает и смотрит на меня уже с уважением. – А я сколько ни бьюсь, не всходит у меня. Капризное растение.

- Так возьмите, - говорю, - у меня с грядки! Я себе еще выращу, у меня все всходит. Палку воткну, и та зацветет.

Гляжу, магистр подобрел.

- Очень любезно с вашей стороны, госпожа Иванка, и очень щедро. Один такой цветок в лавке трав и зелий серебряную монету стоит, потому как сильнейшее средство супротив оборотничества. Запишем –присутствует природная магия… дозволите ваш огород осмотреть?

В смысле, серебряную монету?! Я чуть не расплакалась от расстройства – ну как так, Милица, значит, мало что цветы мне под корень сожрала, так и я еще в букетик собрала и на стол поставила, а могла бы продать! Мне серебро не лишнее, я замуж выхожу. Хорошая невеста завсегда с приданным должна быть!

- Конечно, - вздыхаю горестно, - осматривайте что хотите.

Все равно же везде свой нос сунет.

Так и вышло, принялся магистр этот по грядкам ползать, осмотрел все внимательно, обнюхал, сорвал веточку укропа, перед глазами повертел.

- Любопытственно… И в какие зелья вы его кладёте, госпожа Иванка?

- Так, - отвечаю, - куда только не кладу, куда же без него. И в пироги кладу, и в щи. Яишенку, опять же, свежим укропом посыпать – милое дело. Хотите, господин Мишо, яишенку вам сготовлю? Вы ж с дороги голодны, поди… А вот вы осенью приезжайте, когда яблоки будут, я вам таких пирогов с яблоками напеку! У меня как раз яблоня во дворе зацвела, хоть и припозднилась. Значит, и яблочки будут!

- Да, да, видел. Как вы это сделали, госпожа Иванка? На яблоню ту лет сто назад сильнейшее проклятие было наложено.

Тут у меня ума хватило сделать таинственное лицо, дескать, знаю, но не скажу, у ведьм свои секреты.

- Интересное у вас хозяйство, госпожа Иванка, - пришел к выводу очкастый. - Эдакое сочетание традиций и новаторства. Теперь позвольте взглянуть на ваше свидетельство.

Опять это свидетельство проклятущее! Ну, давай, Ивушка, теперь ври, ври изо всех сил, только это тебя сейчас и спасет. И яишенка.

Я глаза опустила, косу тереблю, румянцем стыдливым заливаюсь – с румянцем даже притворяться не пришлось, само собой получилось.

- Конечно-конечно, в дом пройдемте, да позвольте вас уже встретить-угостить как полагается, а то скажут, что Агнеха племянницу как следует не воспитала, манерам не обучила.

В общем, накормила я магистра, расстаралась, все на стол поставила, что в доме было, и когда тот, дольный, от себя тарелку отодвинул, призналась.

- Я вам как отцу родному скажу, господин Мишо, нет у меня свидетельства. Тётка меня учить – учила, но не могла я в столицу ехать, я же сиротка, злая мачеха меня из дома выставила с одним узелком да корочкой хлеба, не по карману мне учёба в экадемиях этих.

- Странно, - говорит магистр, - а тётка вам не объяснила разве, что обучение в Академии бесплатное, за счет царской казны, и студентам стипендию платят? Ну не переживайте вы так, милочка. Если аттестацию пройдете успешно, а я не вижу причин, почем бы вам её не пройти, я вам свидетельство сам выпишу. Считаю, деревне повезло, что у них есть такая молодая и талантливая ведьма, и готовите вы отменно.

Пододвинул к себе бумагу и начал писать что-то. А тут и Лют подоспел, да не один, а девиц моих с собой привел, Дарину и Беляну! Все чинно по лавкам расселись, и курица моя рядом устроилась, чтобы тоже в собрании участвовать.

- Я, - говорит Лют, - свидетельствую, что госпожа Иванка вынудила купца Димитро Копыто признаться в том, что он сам же кражу у себя и подстроил.

- Неплохо, неплохо, - кивает букольками магистр. – Заклинание «Болтливый язык» использовали? Впрочем, я не выпытываю… А вы что скажете, девицы?

Девицы, Дарина и Беляна, дружно вздохнули, переглянулись.

- Я просила госпожу Иванку приворот на воеводу Люта сделать.

- И я просила госпожу Иванку приворот на воеводу сделать.

- Еще дочка купца, Милица, просила, - вставила я.

- Ах, молодость, молодость… и как, удачно?

- Очень удасно, - подтвердила Беляна. – Такие стихи мне воевода Лют читал, такие стихи! Жаль, записать на память не успела.

- И у меня… ну, почти сработал.

- То есть к госпожи Иванке вы претензий не имеете?

- Не имеем, - хором подтвердили девицы, дай боженьки-супруженьки им женихов хороших.

- А что с дочкой купца?

- Не стала я ей приворот делать, господин магистр, она замуж за воеводу хотела!

Девицы мои ахнули, возмущенные такой наглостью. Ну стихи любовные, ну лобызания страстные – так шалости все это, с каждым случиться может. А замуж – это уже серьезно.

- Все верно, - удовлетворенно кивнул магистр, пером по бумаге скрипя. – Уложение магического кодекса строго-настрого запрещает приворот с целью брака. Тётка вас и правда хорошо обучила, госпожа Иванка.

Я стою, улыбаюсь застенчиво – дескать, да, вот такая я, хорошо обученная.

- Ну, дела наши мы почти уладили, осталась одна маленькая формальность…

Тут с меня улыбка и сползла. А я-то уже обрадоваться успела, что и на этот раз боженьки-супруженьки не выдали, сиротке помогли.

- Какая? – это не я, кстати, спросила, это Лют.

Встал рядом, нахмурившись, и за плечи обнял – у меня даже от сердца отлегло. Что бы ни случилось, а Лют меня в обиду не даст.

- О, сущий пустяк. ведьминская Книга.

Я стою, глазами хлопаю. Какая книга, знать не знаю ни о какой книге, не брала, не видела.

- Ну как же. Госпожа Агнеха должна была вам передать ведьминскую Книгу и собственноручно вписать туда ваше имя. Без этого передача ведьме места не считается законной. Без этой книги, вы, господа Иванка, в. деревне оставаться никак не можете!

Лют вперед выступил, меня за спину пряча.

- Господин магистр, госпожа Агнеха умерла скоропостижно, не успела она передать Книгу госпоже Иванке. Я же засвидетельствовать могу…

А я вдруг сон свой вспомнила. Как тётка Агнеха к печке подходит и за печку заглядывает. И меня рукой манит. Не просто так же сон этот был! Тётка сказать мне что-то хотела! Ну и пошла я, заглянула за печку, сначала ничего не увидела, а потом присмотрелась, точно, лежит сверток, и как я его раньше не приметила? Достала, разворачиваю холстину, а там и правда, книга. Большущая такая, тяжелая. Открыла, а на первой странице имена, имена… и вот, мое, под именем тётки. Я аж прослезилась. Обещала тётка Агнеха за мной и после смерти своей присматривать, и обещание свое исполнила.

- Что ж, все в порядке. Свидетельство я вам выпишу, за жалованием ждем вас в канцелярию Академии.

Ух ты, мне еще и жалование платить будут? А много ли?

- Госпожа Иванка никак не сможет жалование получать, господин магистр, потому как замуж она выходит. За меня. А по закону замужняя ведьма ведовством заниматься не может.

Да, и правда, замуж. Вот так, только жизнь налаживается, а ты уже и замуж выходишь. Не то чтобы я жалела, нет, конечно, но вздохнула украдкой.

- Как жаль, - огорчился магистр. – Такая молодая, перспективная ведьма… эх, молодость, молодость. Хорошо, направим вам кого-нибудь. Может, посоветуете кого на свое место, госпожа Иванка?

Я уже говорила, что я не злая? Просто у меня память хорошая.

- Может, и есть… Сестрица моя сводная, Марьяна. Только у нее матушка строгая, колдовать не разрешает, замуж вот хочет ее отдать, бедняжку.

- Вот как? Посмотрим-посмотрим, - оживился магистр. – И что же, дар у вашей сестры есть?

- Дар-то есть, - вру я, ресницами хлопая. – Только скромная она, запуганная, сразу вам не признается. Матушка строгая, говорю же, считает, что ведьма в семье – к несчастью. Даже вот меня из дома выгнала.

- Суеверия! – покачал головой магистр, собирая бумаги в папку и выкладывая на стол мне выписанное свидетельство.

А там красивым таким почерком написано, что я, госпожа Иванка, племянница госпожи Агнехи, являюсь самой настоящей ведьмой. Ну, думаю, бумажку эту я сохраню. Может даже в рамочку красивую и на стенку в новом доме повешу, не каждый день меня настоящей ведьмой назначают!

- Что ж, госпожа Иванка, поздравляю вас с предстоящей свадьбой. Обязательно заеду к вам еще, готовите вы бесподобно, вот что значит урожденная ведьма. Повезло вам, господин воевода.

- Очень повезло, - кивает головой мой Лют, а меня к себе покрепче прижимает, наверное, чтобы я ничего не ляпнула напоследок и все не испортила – а то я же могу.

На свадьбе нашей гуляла вся деревня, подарки прислал даже боярин Озар, с благодарностью за то, что украденное нашла. Только об одном я жалела, что тётки Агнехи в этот день со мной нет. А так все сделали по старым обычаям. Лют оставил у порога дары – моей семье и моему дому, даром, что семьи у меня нет, порядок соблюсти надо. Посадил меня на коня и повез в капище, а деревенские вдоль дороги выстроились, нам песни пели и цветы кидали. Волхв наши руки алой лентой связал, вокруг капища провел, попросил богов-супругов нам счастье подарить. Говорят, ежели богам свадьба неугодна, они знак дают. Молнию с неба могут бросить, громом прогреметь. Вот я стояла, прислушивалась. Страшненько было – все же обманом я место тётки заняла. И не ворожила вовсе, а хитростью все уладила. Вдруг осерчали? Но нет, не осерчали, и свадьба наша им угодна была. Я от облегчения чуть не поклялась тут же не врать больше никогда, да вовремя язык прикусила. Мало ли как жизнь повернется… Мужа любить пообещала. Сильно-сильно. Это-то я исполню. Вот так я мужней женой и стала.

Потом в крепость все вместе поехали, всей деревней, значит, а там уже ворота распахнуты, столы накрыты. Песни пели, плясали, а потом, как на небе звездочки зажглись, Даринка и Белена меня в опочивальню повели. А там уже стрелы в стены воткнуты, на стрелах соболя висят, цветы лесные сладко пахнут… Расплели мою косу, надели на голову венок, нарядили в красную рубаху, счастья пожелали и оставили мужа дожидаться. Я сижу, щеки горят, ладони холодеют, сердце колотится! Вот и меня, сиротинку, счастье стороной не обошло, наверное, отец и матушка, и тётка Агнеха сейчас на меня из ирия смотрят и радуются. Тётка Агнеха как будто все заранее знала – даже имя мое в книгу свою вписала. Жаль, не успела я с ней попрощаться и не знаю, где теперь она. Когда ведьма чует, что конец её близко, она из дома уходит, и деревом становится – березой, ивой или яблоней, потому деревья эти никогда никто не рубит, вдруг в нем душа ведьмы заключена. Ноги корнями становятся, руки ветками, тело корой покрывается. Знала бы я, какое из деревьев тётка моя, пришла бы, поклонилась, цветные ленты на ветки повязала, поблагодарила за все… Лент-то у меня теперь много! И сарафанов полный сундук. И бус! И вот, от боярина Озара подарок – колечко в шкатулочке. Да не простое, золотое, мудреное такое, ровно из золотой паутинки сплетенное, с камушком светлым да прозрачным. Дорогое, наверное, у Марьянки такого сроду не было! И красивое, ну чисто сказка. Ну, я шкатулочку открыла, и колечко то на палец надела, покрасоваться. В то же мгновение за окнами загудело, в трубе завыло, а меня как подхватит черной метелью, как закружит, как понесёт куда-то. Ничего не видно, только шум ветра в ушах! Ой, боженьки-супруженьки, страшно как, прости-прощай Лют мой, счастье мое, не поминай лихом свою Ивушку! Не налюбовалась я на твои очи ясные, не нацеловала вдоволь уста сахарные… ой.

Метель черная меня аккуратно на ноги поставила, я даже не ушиблась совсем, распалась искрами да потухла, как и не было её. Оглядываюсь я по сторонам, куда это меня занесло, и вижу, что это–я в дворце заморском, еще краше чем у Мариэля. Золото, серебро, ковры, фонтан журчит, птицы поют, а за окном море волнами шелковыми стелется.

- Да где же это я, - ахнула.

И тут голос раздался, а откуда – не разберешь. Да ласковый такой голос, радостный, как будто ждал он меня давно, а я все не шла.

- Во дворце моем, девица-краса, не гостья ты тут, а хозяйка, и все по твоему приказу будет, а я твой верный раб.

Глава 6

- Я тебе в десятый раз говорю, бестолочь неведомая, не дочь я боярина Озара! Купцом мой батюшка был, да помер давно!

Пробовали вы со стенкой разговаривать? Ну вот именно это я сейчас и делаю. Ну еще посуду об нее бить пытаюсь, но посуда тут золотая да серебряная, только обратно отскакивает, даже не гнется, так что удовольствия от ее битья никакого.

- Неважно мне, - молвит стенка человечьим голосом, - кто твой батюшка, Настенька, все равно любить тебя и почитать буду!

- Да не Настенька я! Ива я, Иванка!

- Как хочешь назовись, девица-краса, мне любое твое имя по душе!

Вот как с таким разговаривать? Я бы и не разговаривала, сбежала бы из дворца этого, уже как-нибудь нашла бы дорогу домой, к Люту моему. Да только заколдован был тот дворец. Сколько я по нему ни бегала, ни одной двери в наружу не нашла, только окна. А окна высокие, решетки крепкие, не сломать, не протиснуться, а за окнами море волнами изумрудными шелестит, деревья неведомые, цветы распрекрасные. Птицы поют – так бы и кинула в них чем-нибудь, тут девица пропадает, помирает с горя, а они поют! Металась я так, металась, только устала. А стенка эта опять человеческим голосом молвит:

- Взгляни, Настенька, на сундуки с подарками, которые я для тебя приготовил. Там и платья шёлковые, и перстни яхонтовые, и короны изумрудные.

Люблю я, конечно, подарки, и платья шелковые люблю, пусть даже ни одного у меня в жизни не было, но тут тоска такая накатила – по дому милому, по мужу любимому, по курице моей глупой, Марьянке, что никаких подарков не надобно мне!

А голос из стенки соловьем разливается, рассказывает, как мы будем жить-поживать, как любить он меня будет да почитать, как на все тут моя воля будет.

- Поженимся с тобой! В каких ты богов веришь, в таких и я верить буду, только выходи за меня!

Вот же, думаю, прилипала противный, как ему жениться-то приспичило! Удивительно даже. Обычно это девицы под венец торопятся, а тут наоборот, значит. Жениться хочу - не могу, на ком – не важно, вот тебе сундуки, дворец и весь я, пусть и невидимый. Что-то тут не то. Такое только в сказках бывает, да и то не во всяких. Давай, Ивушка, слезки утри и головой своей ясной подумай. Ему жениться надо, а ты у нас теперь не Ивушка, а Ива Желановна, воеводы, значит, супруга. То есть для замужа я никак не подхожу. Может, как узнает, так обратно меня отправит? Можно даже с сундуками и платьями шелковыми. Что я, откажусь, что ли?

- Так ведь замужем я, хозяин неведомый, - всхлипнула, а сама вслушиваюсь, что мне стенка скажет?

- Как, замужем? – икнула стенка.

- Так, замужем. Лют, воевода, мой супруг перед богами и людьми, и я ему верна буду, и ни за какие сундуки с нарядами и коронами ему не изменю!

- А Настенька где?

Вот же заладил…

- Да не знаю я, где Настенька! Говорю же, Иванка я!

- Горе мне, - зарыдала стенка. – Всего три ночи и три дня жить мне осталось, так и помру, значит, чудищем ужасным.

Ну, тут уж я вздохнула и слезы вытерла. Тётка Агнеха меня всегда поучала: если горе у человека – так ты, Ивушка, выслушай. Поможешь или нет там видно будет, а иногда и слово ласковое, дружеское, спасает. Тут, конечно, не человек – то ли нечисть, то ли дух бесплотный, но рыдает оно так, что сердце от жалости сжимается. Ну я вздохнула и молвила:

- Ты погоди убиваться, хозяин неведомый. Выходи, поговорим, может, горю твоему поможем! Одна голова хорошо, две лучше.

Ну, он и вышел. Прямо из стенки. У меня аж ноженьки ослабели, коленочки задрожали. Велик вельми, шерстью звериной покрыт, на лапах когти, в пасти зубы. Но ничего, как-то в себя пришла – не всем же красавцами как мой Лют быть. Но хоть чудище он, а вежливое. Лапой махнул – невидимые слуги стол нам накрыли, меня на почетное место усадил, как королевишну какую. А там, под вино заморское и кушанья сладкие и беседа потекла, зажурчала.

- Значит, дочь боярина Озара тебе обещана была?

- Да, младшенькая, Настенька. Давай еще по одной, ведьма?

- А давай, чудище неведомое… то есть Борислав-князь.

Конечно, почему боярин Озар предпочел подкинуть колечко волшебное ведьме, а не младшенькой дочери любимой, я сразу поняла. Дочку жалко, а ведьма если и пропадёт – невелика беда. А может и не пропадёт, а выкрутится. С другой стороны, сердце у чудища было доброе, манеры приятные, а уговор есть уговор. Боярин, видишь ли, отправился в пусть далекий, случилась буря страшная, занесло его в края неведомые. Чудище его спасло, а взамен потребовало дочь. Не для баловства, а замуж. Подарки богатые передало. Условие поставило - только если девица сама согласится. А не согласится, так чтобы Озар сам к нему вместо дочери явился, повинность отбывать. А боярин решил всех перехитрить и мне колечко на свадьбу подарил, знал ведь, что не удержусь, надену на палец.

- Ты прости, что свадьбу тебе испортил, - вздохнуло чудище. – Не держи зла. Осталось мне по земле ходить три дня и три ночи, зарок на мне такой. Одиннадцать девиц в этом дворце побывало, ни одна замуж за меня выйти не захотела, а кто я такой, чтобы девиц неволить?

Вот так, чудище, а сердце у него доброе!

- А если, - спрашиваю, - за три дня Настенька согласится женой твоей стать?

- Тогда спадут чары колдовские, снова обрету облик человеческий. Только как она согласится? Да и видишь, батюшка ее не захотел отпустить.

- Ну поглядим еще. Подумать мне надобно, хозяин любезный. А ты раньше времени себя не хорони.

Думать я в сад ушла. Во дворце чудесным образом все двери передо мной распахнулись – иди на все четыре стороны, никто тебя не держит. Только как я пойду, Борислава брошу? Был он князем, да ведьме какой-то то ли на ногу наступил, то ли жениться на ней отказался, она его и заколдовала. С одной стороны, вежеству, конечно, учить надобно, так ну заколдуй ты на год, ну на три года, и хватит с него, но ведьма, видишь ли, злопамятной оказалась и заколдовала на двенадцать лет и смерть лютую, если девица какая не согласится за него замуж выйти.

Села я на край фонтана мраморного, думу думаю, пальчиком по воде вожу. А тут из воды высовывается голова Хозяина озерного, Мариэля. Высовывается и говорит с укором:

- Там муж твой, Лют, тебя везде ищет, под каждый камушек заглядывает, в озеро кинулся тебя искать, думал, я тебя скрал, а ты вот значит где прохлаждаешься?

Ох и обрадовалась я ему! Рассказала коротко всю историю, как тут оказалась, а главное, что чудище здешнее через три дня и три ночи умрет страшной смертью, если не женится на дочери Озара-боярина.

Мариэль вздохнул, из воды по пояс вылез. Устроился поудобнее.

- Задумала что-то, Ива непоседливая? По глазам вижу, что задумала, рассказывай давай, ох не соскучишься с тобой…

Настенька, дочка Озара-боярина, младшая и любимая, прямо с утра в тоске и печали изволила быть. Не радовали ее подарки, бусы да ленты, не радовали пироги да сладости, ничего ее не радовало, потому что ныне в ночи она последнюю книжицу свою дочитала, а новых и взять-то неоткуда было, пока батюшка по делам в столицу не поедет. Мамки-няньки между собой шептались что хворостинушкой бы Настеньку, да по заду, и коров пасти оправить, сразу бы ей полегчало. А то со своими книжками сидит с утра и до поздней ночи. Две старшие-то сестрицы и хозяюшки, и мастерицы, и все-то умеют – и шить и вышивать, и гостей принять и песню спеть, а Настенька сидит в своей светлице и света не видит. На солнышко не взглянет, по травке не походит, венок из цветов полевых не совьет. Отец спросит – что вам, дочери любимые, привезти из стран заморских? Ну старшие не дуры, просят себе уборы драгоценные да наряды, а Настенька вздохнет, да книжек побольше попросит. Вот, значит, от них и все зло. Да и книжки странные. Нянька как-то одну скрала – ну а что, у Настасьи их полные сундуки, даже не заметит. Тут прочитала, там прочитала, в конце знакомые буквы нашла, и все равно ничего не поняла. Вроде как какой-то королевич скрал девицу, а в конце они уже поженились. Ну и что интересного? Нет чтобы о полезном написать. Как капусту квасить, например, или щи варить.

Принесли девице водицы умыться да полотенчико, петушками вышитое, личико белое утереть, а из кувшина голос вдруг раздается:

- Здравствуй, свет-Настасьюшка. Здоровья тебе и долгих лет жизни. Иванка-ведьма шлет тебе поклон и благодарность сердечную!

Нянька от неожиданности за сердце схватилась, свет-Настасьюшка побледнела вся и затряслась, как осиновый листок.

- За что, - спрашивает, - благодарность?

- Как за что? – отвечают ей. – За жениха расчудесного. Батюшка твой тебя заморскому князю Бориславу обещал, да обещание свое не сдержал, колечко волшебное, что тебя должно было к нему унести, ведьме Иванке подкинул, как свадебный дар. Ее вместо тебя к князю и унесло.

- А ведь и правда, - закивала головой нянька. – Слышала я про это! Прямо со свадьбы ведьма исчезла! Уж воевода ее ищет-ищет, а она, значит…

- Очень госпоже моей во дворце у князя понравилось. Он ее подарками осыпал и ни на секундочку от себя не отпускает.

Глазки Настеньки затуманились мечтательно.

- Так уж и не отпускает?

- К солнечному лучику ревнует, что на невесту его взглянет. Думал, правда, что она это ты, говорит, ждал тебя, подарки тебе приготовил, покои самые богатые. Но не судьба, значит. Да и зачем тебе, боярской дочке, в заколдованном дворце жить да всяческое претерпевать? Не в этом же счастье.

- Как это не в этом, как не в этом, - на ноги Настенька вскочила. – А в чем тогда счастье?

- Ты погоди, - увещевает ее голос из кувшина. – Там страшное проклятие на князе лежит, только любовью его снять можно.

- А я и полюблю, - всплеснула руками Настенька. – Вот увидите, полюблю! У меня сердце знаете какое доброе? Я, может, всю жизнь этого ждала! Батюшкааааа!

Ох боженьки-супруженьки что тут было, когда Настенька явилась! Колечко-то я ей с Мариэлем и передала. На меня налетела – чуть косу мне не выдрала. Уходи, говорит, разлучница. Это мое чудовище, а тебя тут не ждали. Потом как заголосит – выдь, покажись, хозяин ласковый, полюблю я тебя как жениха любимого. Я уж скромненько из дворца вышла прогуляться, чтобы не мешать полюбливать, вернулась как раз к свадебному пиру. На пир тот Борислав—князь и Люта моего позвал, волшебством перенес, и Мариэля, хозяина озерного. Мариэль потом мне шепнул, что старшие дочери боярина, как узнали про богатства чудища неведомого, так чуть сами в дорогу не собрались, подрались даже, споря, кому из них положено первой замуж выйти – Красе, умнице, или Раде, красавице. Как только поклялась Настенька в любви чудовищу ужасному спала с него шкура звериная, а под ней оказался молодец-красавец. Настенька, правда, немного разочарованной казалась, чудовище ей больше по сердцу пришлось.

- Не пора ли нам домой возвращаться, жена моя хитроумная?

Лют очень на меня злился, и на Борислава-князя, и на Мариэля злился – за то, что сразу ему все не рассказал. Я сначала наврать хотела, дескать, держало меня чудище в застенках страшных, и хотела тебе весточку подать, да никак не выходило. А потом совестно стало.

- Прости, - говорю. – Виновата. Но сам посуди, любый мой. Мы с тобой всю жизнь проживем в любви и счастье, а чудище бы умерло. Жалко же его!

- С тобой в могилу до срока сойдешь, - вздохнул Лют. – То топят тебя, то крадут.

Ну я уже к нему прижалась, в глаза заглядываю, улыбаюсь – муж мой и растаял. Обнял покрепче, к себе притиснул.

- Я уж думал не увижу тебя больше.

- Как это, - удивилась я. – Неужто ты бы меня искать не пошел? Не износил бы семь пар сапог железных, семь посохов чугунных, не изгрыз бы семь караваев каменных…

- Даже не знаю, далеко идти бы пришлось. С другой стороны, в пути кого только не встретишь, принцесс разных, царевен, да даже если просто селянка красивая улыбнется, в дом пригласит, на ночь оставит… Вот украдут тебя в следующий раз, обязательно пойду тебя искать, только ты быстро меня не жди. Годика два-три, а то и пять… Ай! За что? А щипаться-то зачем?

Домой нас уже Мариэль возвращал. Чудовище как облик человеческий обрело, так и волшебство потеряло. Но ничего, и без волшебства люди живут. Мы с Лютом вот живем счастливо, хотя поначалу, признаюсь, скучновато мне было – никто ночами в дверь не ломится, приворота не требует. На огороде лук да укроп, и никаких тебе волшебных трав. С Настенькой мы даже дружбу завели – Мариэль, чтобы письма носить, лягушенек-подруженек приручил. Лют обещал меня годика через три в гости к ней отпустить – но не раньше. Говорит, вечно со мной что-то случается, а со мной и не случается ничего вовсе. Вот только разве что сегодня гость наведался, которого не ждали. Магистра помните? Ну ту, ягодку с букольками. Мишо Одинца. Ну вот, он и наведался.

- Доброго дня, - говорит, - госпожа Иванка. Сердечно рад вас видеть в добром здравии.

- И вам, почтенный, не хворать, - отвечаю. – С чем пожаловали?

- Имею честь в вашу деревню новую ведьму привезти. Пожалуйте на передачу дома и Книги, все согласно традициям быть должно.

Ну а я что, традиций разве не пониманию? Понимаю, конечно, и уважаю всячески.

Прихорошилась, мужа любимого в уста сахарные поцеловала, обещала, что никто меня не похитит, не утопит, не обидит, и за магистром пошла. А возле тёткиного и дома и правда уже стоит девица с узелком. По-городскому одета, платье, чепчик кружевной, а худая-то, худая… я еще лица ее не разглядела, а она мне сразу не понравилась.

- Ну, - говорит господин магистр. – Знакомить вас не нужно.

Поворачивается, значит, это пугало тощее, а я смотрю и глазам не верю. Да это ж сестрица моя сводная, Марьяна! Я уже и забыла, что там врала господину Мишо, от страха язык чего только не наплетет!

А он, главное, довольный весь такой, аж светится.

- Спасибо вам, госпожа Иванка. Если бы не вы, мы бы такую сильную ведьму упустили. Госпоже Марьяне еще учиться и учиться, но потенциал у нее, прямо скажем, огромный.

Я аж взревновала. Потенциал у нее огромный, вы поглядите! Мне, конечно, грех жаловаться, я теперь за воеводой замужем, люблю его – сил нет, и он меня так же, и нарядов у меня полные сундуки, и сам Хозяин озерный в друзьях, а все равно, обидно же!

- Здравствуй, сестрица, - говорит Марьянка.

- Здравствуй, сестрица, - отвечаю.

Стоим. Смотрим друг на друга. Она на меня, я на нее. А мне так и хочется сказать – помнишь, как ты меня золой обсыпала и смеялась? Хлеб специально на пол крошила, чтобы меня подметать заставили? Как чашку разбила, а на меня свалила? Как петушка на палочке, которым люди добрые сироту угостили, отобрала и в грязь кинула? Помнишь?

- Как чудесно, - всплеснул руками магистр. – Встреча двух сестер! Пройдемте же, мои драгоценные, в дом, и покончим с формальностями.

Прошли. Покончили. Очень мне все это не по сердцу было, но все же вписала я имя сестрицы сводной в колдовскую Книгу. Она, значит, у нас теперь ведьма – еще бородавок мне наколдует. На все места. Господин магистр подтвердил, что всё законно, поздравил нас всех, и убежал по своим делам, а мы с Марьянкой одни остались. И не знаем, что друг другу сказать.

- Там в огороде я посеяла всякое, что успела. Еще яблоня во дворе... Ты ее поливай, не забывай.

- Ага, - говорит Марьянка, а сам под ноги себе смотрит.

- Люди тут добрые, душевные. Правда, ночами спать не дают, ходят и ходят…

- Ага.

- Но ты, главное, строго себя с ними держи. Не балуй их.

- Ага, - говорит Марьянка, вот же заладила, «ага» да «ага». – Ты прости меня, Иванка. Я много зла тебе сделала. Стыдно мне теперь тебе в глаза смотреть.

Вот так вот… Ну, сели мы с ней на лавку.

- Не своим умом жила, - вздохнула Марьяна. - Матушкиным.

- А что госпожа Ядвига, здорова ли? – спрашиваю.

Ну уж, наверное, не прыгает от радости, узнав, что дочка единственная вдруг ведьмой оказалась.

- Замуж матушка собралась, - фыркнула Марьяна.

- Как это? – ахнула я.

- А так. Как господин магистр приехал и мне экзамен устроил, матушка гневалась сильно, но я сказала, что все равно учиться буду и в деревню ведьмой поеду. В общем, когда я уезжала, она уже к свадьбе готовилась. С моим женихом. Сказала, что раз я такая неблагодарная, она будет о своем счастье теперь думать. Ива, это же ты господину магистру сказала, что я ведьма?

- Ну я.

- А как же ты узнала? Даже я не знала!

Я уже хотела было соврать, что, дескать, всегда это знала, что тётка Агнеха научила меня ведьм насквозь видеть, даже если они сами себя не знают, а потом подумала – а зачем врать? Как есть – так есть, что уж теперь.

- Не знала я. Сказала, чтобы госпоже Ядвиге досадить и тебе тоже. За все, что вы мне сделали.

- Вот за это большое тебе спасибо. Я теперь сама по себе, а матушка может хоть десять раз еще замуж выйти! Не держи на меня зла, Ива. Сестрой тебе хочу быть, теперь я своим умом живу, не чужим.

Долго мы еще говорили, про все, и про прошлое, и про будущее, я как могла, Марьяну наставляла, про деревенских рассказывала, что тут да как. Дело уже к закату шло, когда за мной Лют, муж мой любимый пришел.

- Не пора ли, - спрашивает, - тебе домой, моя драгоценная?

Ну а я что, я жена кроткая, послушная, ласковая. Муж сказал домой – значит домой. Тем паче, Марьяна теперь надолго с нами, успеем еще наговориться.

Уже домой вернувшись и Марьянку покормив (курицу, не сестру) вспомнила, что про лес-то я ничего не рассказала, про озеро, про Хозяина озерного. Про то, что просто так к озеру лучше не ходить. А потом подумала – да пусть. Должны же быть в жизни ведьмы неожиданности. Возможно, даже приятные. хотя, это, конечно, как кому повезет.