Варвар и дочь хана

Глава I. Ночлег

Ледяной воздух Тибета не просто обжигал лёгкие — он казался твёрдым, словно наколотое тончайшими иглами горное стекло. Здесь, на затерянном стыке эпох, где угасали тени старого мира и ещё не зародились контуры грядущих человеческих царств, зима властвовала безраздельно.

Ночной купол неба над головой Кроу казался невероятно глубоким, почти бездонным. Летом тяжёлая взвесь из цветочной пыльцы, степной пыли и влажного марева застилает взор, смазывая звёзды в невнятную кашицу. Сейчас же, в разгар январской стужи, мороз начисто вымел из атмосферы всю эту мелкую суету. Воздух звенел от абсолютной чистоты. На чёрном бархате небосвода, глубоком и чистом, как очищенный колодезный лед, раскинулся Млечный Путь — исполинский хребет из сияющей звёздной соли, прорубивший космос насквозь.

Кроу сидел в седле уверенно, монолитно, едва заметно покачиваясь в такт тяжёлому, размеренному шагу своего спутника. Обычный человек, оказавшись на этой высоте в одной лишь набедренной повязке, превратился бы в ледяную статую за считанные минуты. Но Кроу не был обычным южанином.

Сын сурового северного волхва Альтаира, он с малых лет познал, что такое истинная закалка. Его отец исповедовал простую философию: выживание — это не борьба с природой, это умение стать её частью. Кроу помнил, как в десятилетнем возрасте отец оставил его посреди бушующей полярной вьюги, дав лишь костяной нож и приказав дожить до рассвета. Те экстремальные условия, от которых у цивилизованных обитателей людских городов подкосились бы колени, для Кроу давно стали зоной абсолютного, первобытного комфорта.

Его бледная, почти белая кожа, контрастировавшая с чернотой ночи, была соткана из шрамов. Здесь был рваный след от когтей тигра на правом плече, там — тонкие, побелевшие росчерки от тренировочных клинков Альтаира, а чуть ниже рёбер красовалась отметина от ледяного тороса. В свои двадцать семь лет Кроу обладал телом, способным игнорировать законы природы.

Вместо громоздких доспехов юных воителей юга, Кроу носил лишь тяжёлый плащ, сшитый из шкуры исполинского белого медведя. Мех, густой и плотный, свисал до его мускулистых икр, надёжно защищая спину от пронизывающих сквозняков. На голову варвара неизменно был накинут капюшон, вырезанный из верхней части медвежьей головы. Зверь будто продолжал жить: из пасти, обрамляющей лицо Кроу, торчали массивные, пожелтевшие от времени костяные клыки. В глазницы капюшона Кроу лично вставил два круглых обсидиановых стеклышка — глубокие, безжизненные, они слабо поблёскивали в свете далёких звёзд, придавая его фигуре зловещий, мистический вид.

Остальное тело гиганта оставалось открытым ветрам, если не считать набедренной повязки, скроенной наподобие плотных шорт из пятнистой шкуры снежного барса. Повязку удерживала на бёдрах толстая, свитая вручную верёвка сочного бирюзового цвета — единственный яркий элемент в его суровом облике. Длинные, прямые серо-стальные волосы, слегка вьющиеся на концах, тяжёлыми прядями падали на лицо, полностью скрывая под собой пронзительные голубые глаза.

Оружия в привычном понимании у Кроу не было. Ни мечей, ни топоров, ни тяжёлых луков. На его могучих предплечьях покоились массивные наручи, переходящие в трёхпалые стальные перчатки. Эта броня была выкована из легендарной звёздной стали — матового, тёмного металла, который Кроу вместе с отцом добыл из сердца упавшей с неба звезды. На костяшках пальцев красовались короткие, гранёные шипы. Эти перчатки могли крушить гранитные валуны и с лёгкостью разрывать кольчуги врагов, но сейчас они были неподвижны.

Правая рука Кроу, затянутая в этот жуткий металл, мерно перебирала крупные, гладкие бусины тибетских чёток. Дерево бусин, отполированное тысячами прикосновений, тихонько и глухо постукивало о стальные рукавицы. Этот звук действовал на Кроу умиротворяюще, отгоняя лишние мысли.

Его верный транспорт и друг — огромный бурый шерстистый носорог — мерно пробивал дорогу сквозь подступающую к хребтам древнюю тайгу. Зверь был под стать хозяину: массивная живая гора, покрытая густой, сбившейся в колтуны бурой шерстью, от которой велело мощным звериным мускусом, сырой землёй и сухой травой.

Носорог тяжело дышал, и из его широких ноздрей с шумным свистом вырывались густые столбы белого пара, тут же оседающие инеем на его мощном роге. На шее гиганта покоился широкий кожаный ремень, к которому Кроу намертво прикрепил целую россыпь дорожных сумок и мешочков. Это была его походная сокровищница, где в строгом порядке хранилось всё самое необходимое.

Там, внутри плотной телячьей кожи, лежало массивное кресало и кусок кремня с сухим трутом, костяная игла, выточенная из ребра полярного волка, и мотки крепких сухожильных нитей для починки одежды. В соседнем кармашке прятались куски грубой ткани и небольшой, но невероятно острый ножик. Рядом лежали несколько липовых и кедровых чурок — заготовок, из которых Кроу любил коротать время на стоянках, вырезая фигурки духов или животных. В самом большом мешке покоились тугие полоски вяленого мяса оленя, густо пересыпанные солью и диким горным перцем — скудная, но дающая силы пища.

Но самыми ценными были две вещи, спрятанные в глубине ошейника носорога. Первая — изящный серебряный гребень, покрытый тончайшей гравировкой в виде переплетенных морозных ветвей. Вторая — маленький, оплетённый кожаными ремешками флакончик с тягучим, редким горным мёдом, который никогда не замерзал, сохраняя тепло летнего солнца. Эти дары Кроу вез в далёкий, шумный Ханград. Город, где ждала его та, ради которой он проделал этот путь сквозь ледяные пустоши — его розовокожая, утончённая и остроухая джаванаарская принцесса. Мысли о её мягкой улыбке и тёплых руках согревали Кроу куда лучше любого меха.

Спуск с тибетских круч постепенно подходил к концу. Голые скалы и ледники сменились первыми исполинскими деревьями. Носорог вошёл в полосу векового, нетронутого торопливой человеческой цивилизацией леса.

Вокруг воцарилась глухая, первобытная тишина, нарушаемая лишь хрустом промороженного валежника под тяжелыми ногами зверя. Воздух здесь изменился: к чистому горному озону примешался густой, осязаемый запах прелой хвои, влажной коры столетних деревьев и едва уловимый, сыроватый дух скрытой под снегом глубокой грибницы. Тайга принимала путников в свои холодные, туманные объятия.

Вековые ели-великаны стояли плотной, безмолвной стеной, вздымая свои остроконечные вершины к самому небу. Их нижние ветви — тяжелые, мохнатые, густо припорошенные первым хрустящим снегом — свисали до самой земли, образуя подобие естественных шатров. Внутри этого лесного лабиринта воцарился густой, осязаемый полумрак, прорезанный редкими стрелами лунного света.

Где-то очень далеко, за несколько хребтов отсюда, раздался протяжный, тоскливый волчий вой. Звук этот, подхваченный ночным эхом, покатился по низинам, заставив сову бесшумно сорваться с ветки. Но Кроу даже не повернул головы. Этот тоскливый плач хищников был для него привычной колыбельной, подтверждением того, что мир вокруг живёт по своим вечным, суровым законам.

Остановив своего гигантского спутника возле поваленного грозой исполинского ствола, Кроу легко скользнул вниз. Он подошёл к морде носорогу и ласково, с тяжелым глухим стуком, похлопал его по массивной, складчатой шее.

— Ну что, приземистый... Приехали, — негромко пророкотал Кроу. Его голос, низкий и хрипловатый от долгого молчания, прозвучал под сводами еловых лап неожиданно мягко. — Устроимся здесь. Место глухое, сытое. Отдыхай.

Зверь глухо фыркнул, обдав хозяина облаком горячего пара, и с тяжелым вздохом повалился на бок. От его падения земля вокруг вздрогнула, а с верхних веток с тихим шорохом осыпался серебряный иней. Носорог свернулся огромной, теплой живой горой, надежно перекрывая собой ледяной сквозняк, тянувший из низины. Кроу устроился в образовавшейся нише, между могучим боком зверя и переплетением еловых корней.

Бравиец протянул руку к кожаному ошейнику носорога. Металл его перчаток тихо звякнул, когда Кроу расстегнул один из потайных кармашков и извлек оттуда увесистый, толстостенный флакон из темного стекла. На его кожаной оплетке угловатыми, резкими чертами было выжжено слово на бравийском языке: «Жидкий костер».

Кроу зубами выдернул тугую восковую пробку. Из горлышка тут же вырвался густой, дурманящий аромат корицы, дикого горного перца, жженого сахара и каких-то неведомых восточных трав. В темноте ночи содержимое бутылька слабо, но отчетливо пульсировало ровным, глубоким оранжевым свечением, похожим на жидкий расплавленный янтарь или догорающие угли таежного костра.

Кроу поднес флакон к губам и сделал один емкий, глубокий глоток.

Густое, маслянистое зелье обожгло язык ядреной сладостью, а затем огненной волной покатилось вниз по пищеводу. На мгновение варвару показалось, что он проглотил маленькое солнце. Бравийский нектар сработал мгновенно: по венам Кроу разлился мощный, концентрированный жар. Его бледная кожа на груди и плечах слегка порозовела, а шрамы побелели еще отчетливее.

Ощущение было таким, будто он сидит посреди жарко натопленной бревенчатой бани, хотя над его головой по-прежнему трещал тридцатиградусный мороз. Жидкий костер вытеснил остатки усталости, заменяя собой и тяжелые одеяла, и костер из хвороста, который в этих краях мог привлечь ненужное внимание.

Закупорив флакон и убрав его обратно в подсумок, Кроу наткнулся пальцами на изящный серебряный гребень, бережно завернутый в кусок мягкой замши. Перед глазами воина тут же встал образ Ханграда. Шумный, многоликий город из серого камня, вечно пахнущий дымом кузниц, привозными специями и жареным мясом. Там его ждала она — джаванаарка с кожей цвета цветущего миндаля и утонченными, заостренными кончиками ушей, которые так смешно подрагивали, когда она злилась или смущалась. Кроу вспомнил, как она любила расчесывать свои шелковистые волосы часами, напевая странные, тягучие песни своего великого народа.

Этот серебряный гребень с морозными узорами и флакон горного меда будут для нее лучшим подарком. Варвар улыбнулся своим мыслям, поглубже укутался в тяжелый, пахнущий зверем плащ из белого медведя и закрыл глаза. Надвинув капюшон так, чтобы обсидиановые камушки смотрели наружу, он прижался спиной к горячему, мерно вздымающемуся боку носорога. Тепло зверя и внутренний жар от бравийского зелья погрузили его в состояние абсолютного покоя.

Глядя сквозь щелку в капюшоне на огромный бурый бок своего спутника, Кроу лениво подумал о том, что у этого верного зверя до сих пор нет настоящего имени. В походах он звал его то «эй», то «толстокожий», то «глыба».

«Надо бы назвать тебя как-то солидно... — лениво ворочались мысли в голове молодого варвара. — Может, Крушитель Орд? Или Ледяной Клык? Нет, слишком пафосно, южане так своих задохликов зовут... Скала? Хм. Тоже не то».

Кроу перевел взгляд на округлый, пышный, мягко вздымающийся бок носорога, который из-за густой шерсти сейчас до боли напоминал огромную, теплую, только что извлеченную из печи буханку подового хлеба.

«Хлеб... Корочка... Батон. Точно. Будешь Батоном!»

От этой мысли Кроу тихонько хмыкнул, окончательно расслабился и погрузился в глубокий, тягучий сон, даже не ведя о том, что за ним все это время наблюдали четыре пары голодных глаз.

Глава II. Ночные гости

Сон Кроу был глубоким, монолитным, но чутким, как у любого рожденного в суровых пустошах хищника. Внутренний жар от бравийского оранжевого зелья приятно баюкал тело, усыпляя бдительность, но многолетняя закалка волхва Альтаира работала на подсознательном уровне.

Кроу спал без сновидений — чистая, темная пустота, в которой разум отдыхал от долгих переходов. Вокруг выла метель, где-то вдалеке по-прежнему тоскливо перекликались голодные волки, а огромный бурый бок Батона мерно вздымался, согревая спину варвара.

Воин завис в странном, зыбком полузабытьи. Он находился в том самом пограничном состоянии, когда человек стоит одной ногой в мире грез, а другой — уже нащупывает суровую реальность. Его сознание возвращалось медленно, словно пробиваясь сквозь толщу тяжелой, маслянистой воды.

Сперва вернулся слух. До уха Кроу сквозь плотный медвежий капюшон стал доноситься странный, посторонний шум. Это не был треск промерзшего дерева или шорох падающего с еловых лап снега.

Звук был мелким, суетливым и... очень болтливым. Прямо над его ухом, у самого края мехового вороха, кто-то крошечный устроил настоящую возню, сопровождаемую уморительно писклявым, торопливым шуршанием.

— ...да не толкайся ты, Леви! У него там целая пещера в волосах, там теплее! — раздался тоненький, звенящий шепоток, от которого веяло ароматом свежесрезанного осеннего гриба после дождя.

— Сам не толкайся, Тан-Тан! Если мы разбудим этого бледного холма, он раздавит нас одной лапой и не заметит! — сердито отозвался второй голосок, еще более писклявый. — Пенго, тащи веревку, тут подсумок заклинило! Таги, не грызи ремень, он из быка, у тебя шляпка отвалится!

Затем вернулось осязание. Кроу почувствовал, как его левую щеку, наполовину скрытую серо-стальными волосами, что-то щекочет. Ощущение было мягким, живым и волокнистым, словно к его коже прикоснулся кусочек сырого, бархатистого лесного мха. Кто-то крошечный перебирал его жесткие пряди, пытаясь укутаться в них, как в сухую траву, чтобы спастись от пронизывающего январского холода.

Кроу по-прежнему не двигался. Глаза его были закрыты, а дыхание оставалось ровным и глубоким, чтобы не спугнуть ночных нарушителей спокойствия. Его опыт выживания подсказывал: явной опасности нет. Волки так не шуршат, а дикие звери тайги не умеют разговаривать голосами лесных полевок. Это было что-то совершенно другое. Диковинное.

Внезапно темноту под вековыми еловыми лапами прорезал новый физический импульс. Кожу на предплечьях Кроу обдало резким, покалывающим холодком, который никак не был связан с внешним морозом. Это была магия.

Массивные наручи и трехпалые перчатки из звездной стали, покоившиеся на его груди, начали медленно оживать. Матовый, темный металл, добытый из недр упавшего метеорита, чутко отозвался на присутствие сверхъестественного. Древние руны, выбитые на стальных пластинах, начали наливаться мягким, неоново-голубым свечением. Сначала это была едва заметная, тонкая пульсация, но с каждой секундой свет становился все глубже, ярче и плотнее.

Холодное голубое сияние пробилось сквозь густые пряди волос Кроу, озаряя изнутри внутреннее пространство его медвежьего капюшона и выхватывая из темноты контуры исполинского бока спящего Батона. Наручи Кроу сработали как безупречный датчик: рядом находился кто-то, кто определенно не принадлежал к миру обычных людей, а родом был из Нави.

В голубом мареве рунного света шуршание над ухом варвара на мгновение прекратилось. Кроу почувствовал, как крошечные живые существа замерли, испугавшись внезапного мистического свечения. Бравиец медленно, без единого резкого движения, приоткрыл свои пронзительно-голубые глаза. Сквозь серую завесу своих длинных волос он наконец-то смог разглядеть тех, кто устроил переполох в его импровизированной постели.

Рунное сияние, разлившееся от стальных перчаток, превратило подножие исполинской ели в подобие сказочного грота. Свет был холодным, призрачным, но достаточно ярким, чтобы Кроу смог до мельчайших подробностей разглядеть ночных возмутителей спокойствия. Мало того, руны заставили среагировать и то, что было скрыто до этого в кромешной тьме.

На шеях незваных гостей тускло загорелись их собственные амулеты. У каждого из четверых существ на груди висело крошечное ожерелье из сухих лесных семян, среди которых выделялась одна крупная бусина.

В ответ на магию звёздной стали эти четыре бусины начали фосфоресцировать мягким, густым мятным оттенком. Смешиваясь с неоновым светом перчаток Кроу, это сияние окрасило хвою и шерсть Батона в причудливые, потусторонние тона.

Человечков было ровно четверо. И они были крошечными — едва ли выше десяти сантиметров от пяток до верхушек своих упрямых голов. Их анатомия поражала своей природной простотой. Торсы, жилистые ручки с четырьмя пальцами и короткие ножки были сотканы из плотной, упругой, волокнистой материи, один в один похожей на ножку молодого лесного боровика.

Кожа их имела чистый, бледный, матово-белый цвет. А вот вместо привычных человеческих голов прямо из плеч росли аккуратные, широкие грибные шляпки приятного шоколадно-коричневого оттенка. Из-под этих мясистых головных уборов поблёскивали крошечные, как чёрные бусинки, живые и очень смышлёные глаза.

Несмотря на свой малый рост, народец был отлично экипирован для выживания в суровой тайге. На их бледных тельцах были надеты искусно скроенные, миниатюрные безрукавки и набедренные повязки, сшитые из мягких, густых шкурок лесных мышей и рыжих белок. Шерстинки на их одежде были аккуратно зачёсаны, чтобы защищать крох от сырости.

В руках каждый из четверых сжимал по-настоящему грозное, хоть и маленькое оружие. Это были полноценные боевые копья. Их древки, выточенные из прочных костей мелких грызунов и осколков морёного дуба, были обмотаны тонкими жилами, а наконечники из остро заточенного чёрного обсидиана и серого кремня зловеще поблёскивали в голубых лучах рун. Таким копьём лесной народец мог без труда завалить упитанную белку или пробить шкуру змеи.

Кроу, затаив дыхание, наблюдал за их суетой сквозь серую завесу своих волос.

Самый шустрый из них, которого остальные звали Леви, сейчас сидел прямо на ремешке подсумка носорога. Его копьё было прислонено к складке кожи Батона, а сам грибной человечек изо всех сил пытался развязать тугой узел на одном из мешочков, где пахло вяленым мясом.

Леви пыхтел, его коричневая шляпка забавно съехала набок, а волокнистые пальцы то и дело соскальзывали с обледеневшей верёвки.

— Да потяни ты за левый край, Пенго! — сердито шипел Леви, утирая пот с бледного лба. — Тут точно лежит этот сушёный олень! Мой нос чувствует перец за версту! Если мы добудем хоть кусочек, племя будет сыто до конца луны!

Пенго, самый коренастый из четверых, упёрся своими короткими ножками в бок спящего носорога и тянул за противоположный конец верёвки. От усердия его мятная бусина на шее раскачивалась из стороны в сторону, отбрасывая блики на морщинистую кору ели.

Чуть поодаль, прямо возле уха Кроу, на куче медвежьего меха устроились двое оставшихся — Таги и Тан-Тан. Таги, судя по всему, был самым любопытным и неосторожным. Он бросил своё копьё на плащ варвара и бесцеремонно запустил обе руки в длинные, серо-стальные волосы бравийца, перебирая их, как сухую солому.

— Ого, Тан-Тан, глянь сюда! — восторженно пищал Таги, зарываясь по самые плечи в шевелюру Кроу. — Это не волосы, это целый шерстяной полог! Мягкий, тёплый, и ветром не продувает. Давай здесь лагерь разобьём? Перетащим сюда наши припасы из норы, пока этот белый великан спит. Он же как гора — даже не почувствует, если мы тут костёр из иголок разведём!

— Ты совсем с ума сошёл, Таги? — Тан-Тан, державший своё копьё наперевес и испуганно озиравшийся на светящиеся перчатки варвара, подергал товарища за край мышиной шкурки. — Вылезай оттуда! Ты видишь эти железные лапы? Они светятся волховской магией! Если этот бледный проснётся, он раздавит нас одним пальцем. Хватай Леви, забираем Пенго и бежим обратно в нору, пока целы!

В этот момент Батон во сне тяжело вздохнул. Его огромный бурый бок приподнялся и со свистом выпустил струю горячего пара из ноздрей. Воздушная волна была такой силы, что Леви и Пенго не удержались на кожаном ошейнике и с дружным писком покатились кубарем прямо в пушистый сугроб у лап носорога, потеряв свои маленькие копья. Таги от испуга выскочил из волос Кроу и растянулся на его плече, а Тан-Тан зажмурился, прижав грибную шляпку к коленям.

Кроу понял, что пора заканчивать эту суматоху. Он медленно, давая им время заметить движение, повернул голову. Его пронзительные голубые глаза уставились прямо на замершего от ужаса Таги, сидящего на его могучем бледном плече.

Маленький грибочек замер на плече великана, превратившись в бледное изваяние. Его крошечные пальцы, всё ещё сжимавшие серую прядь Кроу, мелко задрожали, а чёрные глазки-бусинки округлились от первобытного ужаса. Голубой взор двадцатисемилетнего варвара, пробившийся сквозь завесу волос, казался крохе бездонным и холодным, как арктический лёд.

— Привет, грибные, — негромко пробасил Кроу.

Его низкий голос, прозвучавший в замкнутом пространстве под еловыми лапами, заставил воздух завибрировать. Тан-Тан сдавленно пискнул, кувыркнулся назад через собственную коричневую шляпку и попытался забиться в самую глубокую складку плаща из белого медведя. Из сугроба внизу, отчаянно барахтаясь и отряхивая снег с мышиных шкурок, выскочили Леви и Пенго. Они мгновенно подобрали свои копья и выставили их вперёд, закрывая собой товарищей. Их мятные бусины на шеях бешено запульсировали, заливая всё вокруг тревожным зеленоватым светом.

— Не... не подходи, белый холм! — храбро закричал Леви, хотя его тонкий голосок сорвался на высокой ноте. — Мы — воины Великого Мха! Наше оружие разит без промаха! Отдай нам мешок с олениной, и мы сохраним тебе жизнь!

Кроу не удержался и глухо, утробно рассмеялся. От этого смеха его мощная грудь, покрытая шрамами, заходила ходуном. Таги, всё ещё сидевший на плече, от резкого движения потерял равновесие и мягко шлёпнулся на спину, забавно подергивая волокнистыми ножками.

Звёздная сталь на наручах Кроу продолжала ровно гореть неоновым светом, выхватывая из темноты комичные, перепуганные рожицы лесного народца.

— Воины Великого Мха, значит? — Кроу медленно, плавным движением поднял правую руку. Перчатка тихо звякнула.

Грибочки испуганно сжались в один плотный комок прямо на лапе спящего носорога, ожидая сокрушительного удара. Но Кроу лишь аккуратно, двумя пальцами в тяжёлой стальной броне, потянулся к подсумку Батона. Его движения были предельны точны. Варвар ловко развязал верёвку, запустил руку внутрь и достал увесистый кусок вяленого оленьего мяса.

Плотный, концентрированный аромат сушёной дичи, соли и горного перца мгновенно заполнил поднебесье ели. Четыре маленьких грибных носа синхронно задергались. Леви даже опустил своё копьё из кости грызуна, заворожённо глядя на мясной ломоть, который в руках Кроу казался огромной скалой.

Кроу достал свой небольшой ножик. Сталь тихо запела, срезая от общего куска несколько тонких, почти прозрачных полосок мяса. Варвар аккуратно выложил эти мясные ленты на плоскую лапу ели прямо перед замершей четвёркой.

— Держите, воины. Ешьте и грейтесь, — спокойно сказал бравиец. — Охотиться на меня не нужно. Я сегодня добрый.

Грибочки недоверчиво переглянулись. Первым не выдержал Таги. Самый любопытный из всех, он осторожно подполз к ароматной полоске, принюхался и вонзил свои крошечные зубки в вяленую плоть. На его бледном лице тут же разлилось блаженство.

— О Великая Грибница... Это божественно! — прочавкал он, хватая кусок обеими руками.

Через секунду Леви, Пенго и Тан-Тан забыли про свои копья и воинственную гордость. Они набросились на угощение с яростью голодных полевок. Они рвали мясо крошечными зубками, причмокивали, спорили из-за самых лакомых кусочков, густо посыпанных перцем, и смешно чихали, когда специи попадали им в носы. От их чихания маленькие коричневые шляпки забавно подпрыгивали на головах.

Кроу с улыбкой наблюдал за ними, снова укладываясь поудобнее на бок Батона. Наручи из звёздной стали медленно гасли, понимая, что магия рядом не несёт никакой угрозы.

Наевшись до отвала, грибные человечки заметно расслабились. Мороз за пределами еловых лап продолжал крепчать, и крохи, окончательно потеряв страх перед белым гигантом, потянулись к теплу.

Леви и Пенго устроились прямо в густой, тёплой бурой шерсти носорога, зарывшись туда по самые шляпки. Батон лишь лениво повёл ухом во сне, но даже не проснулся. Таги и Тан-Тан перебрались поближе к шее Кроу, укутываясь в мягкий мех его огромного медвежьего плаща. Их мятные бусины теперь горели совсем слабо, ровным, убаюкивающим светом, похожим на ночных светляков.

Кроу закрыл глаза, чувствуя, как на его плече мерно и тихо дышат эти крошечные лесные создания, пахнущие сырой землей и грибным мицелием.

Рассвет пробивался сквозь вековую тайгу неохотно, медленно разбавляя ночную черноту холодными, сизыми красками. Зимнее небо, за ночь вымезенное лютым январским морозом до идеального блеска, на самом востоке начало окрашиваться в бледные оттенки янтарного и нежно-розового.

Млечный Путь, ещё ночью казавшийся исполинским соляным хребтом через весь космос, постепенно блёк, растворяясь в наступающем утреннем мареве. Первые лучи солнца казались невероятно резкими, прямыми и чистыми, словно стрелы, выпущенные из лука невидимого бога.

Кроу открыл глаза ровно в тот миг, когда первый луч солнца скользнул по верхушкам елей. Варвар проснулся мгновенно, без утренней вялости. Его бледная кожа была прохладной на ощупь, но внутри, благодаря остаточному действию бравийского жидкого костра, всё ещё циркулировал густой, приятный жар. Он осторожно повернул голову, стараясь не делать резких движений.

На его плече, глубоко зарывшись в пушистый белый мех медвежьего плаща, сладко сопели Таги и Тан-Тан. Их коричневые шляпки за ночь покрылись тончайшим узором серебристого инея от их собственного дыхания. Мятные бусины на шеях полностью погасли, превратившись в обычные блеклые лесные семена.

Чуть поодаль, в густой бурой шерсти Батона, едва заметно подрагивали два круглых коричневых бугорка — там, укрывшись от утреннего сквозняка, спали Леви и Пенго.

Варвар тихонько, едва слышно хмыкнул. Он аккуратно приподнялся, и этот легкий шорох кожаной повязки из барса мгновенно разбудил чуткий лесной народец.

Первым подскочил Леви. Он смешно чихнул, стряхивая шерстинки носорога со своего бледного волокнистого личика, и тут же схватился за свое маленькое копье, испуганно озираясь по сторонам. За ним зашевелились и остальные.

Поняв, что наступило утро, а белый великан собирается в путь, грибочки засуетились. Они быстро переглянулись, их мышиные и беличьи шкурки зашуршали, когда крохи торопливо поправляли свое нехитрое снаряжение.

— Ну что, воины Великого Мха, пора прощаться, — негромко, стараясь не греметь голосом, пробасил Кроу. Он поднялся во весь свой исполинский рост, расправив широкие плечи. В утреннем полумраке под еловыми лапами его фигура в сажень шириной казалась высеченной из цельного куска белого горного мрамора.

Леви встал на краю кожаного подсумка Батона, оперся на свое костяное копье и важно кивнул головой-шляпкой.

— Твоя еда была хороша, белый холм, — пискнул он, стараясь придать своему голосу максимальную суровость. — Мы, народ Великого Мха, не забудем твою щедрость. Ты можешь мирно пройти через наши земли. Мои воины не тронут тебя и твою бурую гору!

Таги, сидевший на поваленном стволе, весело помахал Кроу ручкой, а Тан-Тан и Пенго уже шустро спускались по еловым корням вниз, увлекая товарищей за собой. Через пару мгновений четыре крошечные фигурки в мышиных одежках бесшумно растворились в глубоких снежных складках тайги, словно их никогда и не было.

Кроу повернулся к своему носорогу и с силой похлопал его по теплому, массивному боку.

— Вставай, дружище. Нас ждет долгая дорога, — уверенно произнес варвар.

Зверь глухо, удовлетворенно зарычал и тяжело поднялся на массивные пятипалые ноги, стряхивая с бурой шерсти налипшую хвою и остатки ночного сна. Земля снова вздрогнула под его весом.

Кроу легко запрыгнул на широкую спину друга, поправил капюшон так, чтобы обсидиановые камушки мертвенно поблескивали на утреннем солнце, и взял в правую руку свои тибетские четки.

Звездная сталь его трехпалых перчаток была холодной и безмолвной — руны спали, ведь вокруг больше не было магии, только чистая, первобытная природа. Кроу слегка сжал бока носорога ногами, и Батон мощно, уверенно двинулся вперед, ломая массивным рогом замерзшие ветки кустарников. Путь сквозь затерянную эпоху продолжался. Впереди, за хвойными лесами и скалистыми грядами, их ждал Ханград — столица великой страны Джаванаара, а в подсумке шерстистого зверя, среди огнива и костяных игл, надежно покоился серебряный морозный гребень, ждавший своего часа.

Глава III. Лилит

Утро в Джаванааре всегда начиналось с ветра. Пронзительный, напоенный ароматами просыпающейся степи и молодой листвы широколиственных лесов, он врывался в распахнутые окна, трепал легкие занавеси и приносил с собой отголоски далекой степной жизни. Весна в этом году выдалась ранней и неистовой. Над золотыми куполами Ханграда, столицы великого ханства, в лазурном, пронзительно-чистом небе кружили степные ястребы. Их резкие крики тонули в гуле просыпающегося города, который медленно оживал в лучах восходящего солнца.

Но здесь, на самом краю Ханграда, время словно замедляло свой ход.

Одинокая высокая башня из светлого тесаного камня возвышалась над небольшим, уединенным дворцом. Этот изящный архитектурный ансамбль выглядел скромно по сравнению с монументальной, подавляющей роскошью цитадели в центре города, где восседал на троне хан Аламей. Но именно здесь, вдали от придворных интриг и шумных пиров отца, нашла свое пристанище его дочь.

Джаванаарская принцесса Лилит сидела в глубоком кресле у высокого окна. Вокруг нее, уходя под самый сводчатый потолок башни, теснились стеллажи. Это была величайшая библиотека мира — тысячи свитков, старинных фолиантов в кожаных переплетах, пахнущих иссохшим пергаментом и мудростью ушедших эпох. Юная принцесса проводила здесь дни напролет. Книги были ее защитой, ее миром и ее спасением. Она переворачивала страницу за страницей, но мысли ее были бесконечно далеки от исторических хроник и поэтических баллад джаванаарских мудрецов.

Вот уже почти год ее юное сердце жило ожиданием. Год с тех пор, как она рассталась с существом, ставшим для нее ближе и нужнее всех на свете. Она помнила каждый его шрам, ледяной блеск ярко-голубых глаз под серыми прядями волос и ту первобытную, пугающую и одновременно дарующую абсолютную защиту силу, что исходила от огромного северного варвара. Год одиночества, застывший в тишине этой каменной башни.

Тишину разорвал грохот. Тяжелые дубовые двери, окованные медью, с шумом распахнулись, ударившись о каменную стену.

В тишину библиотеки ворвался могучий воин и охотник — верный страж, которого сам Кроу когда-то оставил охранять покой и жизнь его ханум. Тяжело дыша, весь покрытый дорожной пылью, с горящими от восторга глазами, он замер на пороге. Его громовой голос, привыкший перекрикивать степную бурю, эхом покатился под сводами башни:

— Ханум! Госпожа Лилит! Великий Кроу вернулся!

Мир вокруг Лилит на мгновение замер, а в следующую секунду взорвался фейерверком безумной радости. Сердце испуганной птицей забилось в груди. Принцесса резко вскочила с кресла, напрочь позабыв обо всем на свете. Тяжелый фолиант, который она только что держала в руках, выскользнул из ее пальцев.

Книга с глухим стуком упала на каменный пол прямо возле потрескивающего камина. От удара плотные страницы перелистнулись, и переплет с хлопком закрылся, навеки вечные скрыв от человеческих глаз те последние строки, на которых только что остановила свое чтение джаванаарская принцесса. Фолиант так и остался лежать в пыли у угасающих углей, забытый своей хозяйкой, чьи шаги уже стремительно звенели по винтовой лестнице вниз, навстречу долгожданному северному ветру.

***

Спустя несколько месяцев после тяжелого и полного опасностей визита на далекий Тибет, белый варвар наконец достиг своей цели. Огромные кованые ворота малого дворца со скрипом распахнулись, и на ухоженную внутреннюю площадь, пугая редких слуг, неспешно ступил Батон. Шерстистый носорог, похожий на живую бурую гору, глухо фыркнул, подняв облако пыли. Кроу, уверенно восседавший на его широкой спине, мягко перемахнул через мощный загривок зверя и плавно съехал на землю. Меховые сапоги из шкуры белого медведя почти бесшумно коснулись каменных плит.

Варвар ласково, с суровой нежностью потрепал друга по складчатой морде, заросшей жесткой бурой шерстью.

— Ну вот мы и дома, приятель, — негромко пробасил он.

Кроу потянулся к широкому кожаному ремню, стягивающему мощную шею носорога. Среди десятка сумочек и мешочков его огромные, закованные в стальные шипастые рукавицы пальцы безошибочно отыскали нужный узел. Варвар со всей возможной аккуратностью извлек на свет две вещи: крошечный хрустальный флакончик с тягучим, янтарным горным медом из тибетских высокогорий и изящный серебряный гребень, покрытый тончайшей гравировкой в виде переплетенных морозных ветвей. Спрятав подарки за пазуху, Кроу махнул рукой в дальний угол двора, где высились свежие, душистые стога сена, заготовленные для ханских скакунов.

Батону дважды повторять не требовалось. Огромный зверь целеустремленно двинулся к кормушкам. Породистые степные лошади, привязанные неподалеку, вмиг почуяли приближение исполина — они в ужасе заржали, начали рвать поводья и в панике бросились врассыпную, освобождая носорогу абсолютную свободу действий.

Кроу лишь коротко хмыкнул под капюшоном и направился к главному входу во дворец.

Внутри царила прохлада и величественная тишина. Варвар шел по просторным коридорам, и его тяжелая, размеренная поступь эхом отдавалась от высоких сводов. Вокруг тянулись галереи, украшенные предметами роскоши: стены были увешаны огромными полотнами, запечатлевшими великие сражения прошлого, а на старинных тканых гобеленах багровели гербы правящей династии. Кроу притормозил возле одного из них. Герб Джаванаара выглядел грозно — могучий горгонопс с занесенной лапой и жуткой, оскаленной в профиль пастью.

Варвар замер, глядя в вышитые золотом мертвые глаза чудовища. Правая рука в трехпалой стальной рукавице медленно поднялась к груди, скользнув под ворот медвежьего плаща. Пальцы коснулись бугристых, еще розовых, совсем свежих шрамов.

— Хе… — глухо усмехнулся Кроу, качнув головой. — Не зря тебя на герб поставили...

Он двинулся дальше и, миновав анфиладу комнат, вышел к парадной лестнице, ведущей на верхние ярусы. В самом конце длинного коридора, у подножия мраморных ступеней, он увидел её.

Лилит стояла неподвижно, словно прекрасное изваяние. Джаванаарские девушки были истинным чудом природы — удивительная, пугающая и притягательная на вид помесь благородного эльфа и юного вампира. Ее кожа отливала нежной, полупрозрачной розой, а на плечи водопадом ниспадали длинные светлые волосы, шелковистые и блестящие. Чуть заостренные аккуратные ушки слегка подрагивали, а идеальные губы скрывали маленькие острые клыки, которые джаванаарки редко являли миру без причины. Лилит была сложена крепко, в ней чувствовалась порода и скрытая сила, но в то же время она сохраняла потрясающую женственность и плавную, кошачью грацию.

На ней было надето искусное белое платье, шедевр ткацкого мастерства. Ближе к подолу ткань истончалась, становясь почти прозрачной, а по всему полотну вились сложнейшие узоры, вышитые мерцающими нитями чудских пауков — в полумраке коридора они складывались в целые живые картины.

Принцесса стояла ровно, с гордо поднятой головой и безупречной, истинно королевской осанкой. Ее изящные руки были скромно соединены впереди, но её глубокие, антрацитово-черные глаза блестели отчаянным, лихорадочным огнем. Кроу видел, каких титанических усилий ей стоило удерживать этот величественный образ. Внутри нее бушевал настоящий животный порыв — дикое, копившееся целый год желание сорваться с места, наплевать на приличия и с разбегу броситься на шею своему суровому северному супругу, который, к слову, был старше ее всего на какие-то полгода. Лилит едва заметно дрожала, сдерживая этот внутренний ураган, изо всех сил стараясь соблюдать навязанные жесткие каноны дворцового этикета. Она ждала, когда он сделает первый шаг.

Каждым своим шагом, тяжелым и размеренным, Кроу словно испытывал прочность тех невидимых оков дворцового этикета, которыми сковала себя джаванаарская принцесса. Лилит не двигалась. Она стояла, высоко подняв подбородок, затаив дыхание, а ее тонкие пальцы побелели от напряжения. Воздух между ними, казалось, был наэлектризован до предела. Еще секунда — и эта струна зазвенела бы от пафоса и трагизма долгой разлуки.

Варвар остановился ровно в шаге от нее. Из-под нависшего капюшона из медвежьей шкуры и густых серых волос на принцессу уставились пронзительные лазурные глаза.

И вдруг вся эта суровая, величественная маска Кроу бесследно испарилась.

Он чуть наклонился вперед, широко раскрыл глаза и, начисто позабыв о том, что находится в коридоре ханского дворца, просто высунул язык и скорчил самую глупую, нелепую рожицу, на которую только был способен северный дикарь.

Лилит опешила. Секунду она смотрела на него круглыми от изумления антрацитовыми глазами, а затем внутренний ураган окончательно прорвал плотину канонов и приличий. Напряжение лопнуло. Принцесса звонко, заливисто рассмеялась, растеряв всю свою вампирскую загадочность, и со всего размаху влепила Кроу кулачком в могучее плечо. Для северного титана этот удар был подобен капле весеннего дождя, но он довольно хмыкнул. Лилит, больше не сдерживаясь, шагнула вперед и крепко, отчаянно прижалась к его груди, утыкаясь носом в жесткий мех плаща.

Однако романтическая идиллия длилась недолго. Буквально через пару секунд Лилит резко отпрянула, сморщив аккуратный носик. До ее утонченного обоняния наконец добрался весь тот густой, первобытный букет ароматов, который Кроу бережно собирал последние несколько месяцев пути.

— О боги, Кроу! — возмутилась она, замахав ладошкой перед лицом. — От тебя пахнет костром, старой кровью, сырой землей и… я даже знать не хочу, чем еще! Ты когда в последний раз видел мыло?

Варвар ничуть не смутился. Он почесал затылок стальной шипастой рукавицей, отчего та издала глухой скрежет.

— Ну… конечно, от меня так пахнуть будет, — резонно пробасил он, ухмыляясь. — Где я тебе в чистом поле и глухом лесу мыться буду? Разве что Батон оближет!

Лилит удивленно вскинула аккуратные светлые бровки:

— Какой еще Батон?

— Ай, не важно, потом покажу, — отмахнулся варвар, и его голос внезапно стал мягче, глубже. — А сейчас я слишком сильно соскучился по тебе…

Не успела принцесса и глазом моргнуть, как Кроу сгреб ее в охапку. Одним легким, отточенным движением он закинул Лилит себе на плечо, словно добытого на охоте редкого зверя. Принцесса испуганно взвизгнула, ее кошачья грация мгновенно испарилась, а полупрозрачный подол платья из нитей чудских пауков взметнулся в воздух.

— Кроу, с ума сошел?! Пусти сейчас же! — запричитала она, легонько колотя его кулаками по широкой спине. — Дух переведи свой сперва хотя бы, дикарь!

— Да ничего страшного, вместе помоемся! — грохочущим басом рассмеялся Кроу.

Принцесса, со всей своей крепкой, но утонченной фигурой, казалась хрупкой куклой на плече этого огромного белого великана. Кроу возвышался над ней без малого на две головы, и в его медвежьих объятиях она буквально тонула.

Не обращая внимания на шутливые протесты супруги, варвар уверенно зашагал по коридору. Он безошибочно толкнул массивную дверь, ведущую в личные покои ханум. Просторная спальня, залитая мягким утренним светом, граничила с роскошными личными ванными комнатами, откуда уже доносился тонкий аромат масел и поднимался легкий пар — слуги как раз успели все подготовить.

Кроу зашел внутрь, аккуратно опустил Лилит на пол, но не дал ей опомниться. Он развернулся и с глухим стуком захлопнул тяжелую дверь. Огромные кованые ставни на окнах тут же со скрипом закрылись под его тяжелой рукой, отсекая их личный мир от всего остального Джаванаара, ханских интриг и внешнего мира.