Вариативная составляющая

Глава 1

Деон очнулся. В голове нещадно шумело. Он окинул взглядом вытянутое помещение, с трудом припоминая, где находится. Это был склад без окон, в центре — единственная лампа, очень грязная. В ее слабом свете вырисовывались ровные ряды стеллажей с разным хламом. Воздух был тяжелый, душный и пыльный, с трудом входил в грудь. Сам Деон оказался недалеко от входа. Не почувствовав твердого пола под собой, с досадой понял, что придавил собой мешки с сублимированным грибом, которые должен был перенести.

Было тихо. Пролежал Деон недолго, иначе бы проснулся от пинка. Раскидав онемевшие конечности, неловко поднялся на ноги, чтобы тут же зайтись в приступе кашля. Быстро посмотрел на дверь: не слышит ли кто. Комната уже привычно поплыла перед глазами, голова болела и тошнотворно кружилась. Пытался было прислушаться, но кровь стучала в ушах.

Никто не пришел. Хрипло отдышавшись, Деон счел за благо вернуться к делу. Схватился за мешок из грубой ткани, взвалил его на спину, качнувшись на ослабевших ногах. Непривычный к тяжелому труду он согнулся и закряхтел. В воздух взметнулась пыль, но в этот раз он смог сдержать ненавистный кашель и потащил мешок к дальней стене. Его новый пан-ньен, мелкий торговец с Восьмого, не отличался чистоплотностью. Поставить больного ливпи работать с едой — вверх расточительства. Ведь стоило ему помереть на этом складе, и весь товар пошел бы на очистку. Голова принималась за расчет, минуя волю Деона. Тридцать два стеллажа. Еда, курительные смеси, специи, мебель и ткани. Дорого, невыносимо дорого. Еще и торговля встанет. Деона передернуло. Сколько хлопот можно было бы избежать. Но он не перечил. Хороший ливпи — немой ливпи.

Он скинул мешок в кучу в углу и поплелся за следующим. Думал, успеет ли всё перетаскать перед тем, как снова упасть. Отключался Деон всё чаще. Его тело уже готово было капитулировать перед лихорадкой, доедавшей его и без того не крепкое здоровье. Он не помнил, когда заболел. В череде пересылочных пунктов к нему пристала какая-то легочная болезнь, почти незаметная в начале, но неумолимо усиливающаяся с каждым днем. Лечить Деона, конечно, обошлось бы в большие траты. Он это понимал и не сердился. Собственная жизнь мало его заботила, он был добропорядочным, выученным ливпи и не держался за нее. И так прожил дольше отпущенного, пора и честь знать.

Вчера ему не повезло. Место падения оказалось неудачным: он встретился затылком с хозяйской вазой, от чего та упала и разлетелась осколками по всей комнате. Получил шишку, тумаков за неуклюжесть и был сослан на склад.

Деон взвалил на плечи следующий груз. Проходя под лампой, заметил темное пятнышко под ногами. Присмотрелся: пятнышко быстро убежало. Таракан. Скрылся в коробках с надписью «СПЕЦИИ». Деон проводил его взглядом и решил, что, пожалуй, один больной ливпи не сильно испортит дела в этой лавке.

Скинув мешок, пошел за следующим. У болезни были свои достоинства. Голод, его спутник последние несколько декад, в которые продолжалось Деоново бесславное падение с Шестого на Восьмой, наконец, отступил. Нет, пан-ньен Тах на еду был скуп, даже скупее предыдущих. Просто Деона это больше не заботило.

Когда очередной мешок лег в кучу у дальней стены, Деона отвлек свет, которого вдруг стало очень много. Скрипучая дверь открылась, и зазвучал голос пан-ньена Таха.

— …, а я вам покажу ещё! Точно понравится, к вашим вкусам мы-то привычны, — лебезил он, потрясая массивным фонарем. Обращался он к кому-то, оставшемуся в коридоре.

Деон рассудил, что лучше на глаза не попадаться. Остался в тени, стал складывать мешки в ровные стопки, поглядывая на дверь. Пан-ньеном Тах, невысокий и плотный двуногий, отличительными чертами которого были крайняя раздражительность и чрезвычайная неторопливость, неожиданно был в парадном: красном форменном пиджаке посыльной службы, накинутом на всегдашнюю сорочку. Покупатель видно был важный, раз пан-ньен сподобился до формы, пусть и не того цвета: по правилам он должен был носить зеленое. Но на Восьмом о форме заботились куда меньше, чем на верхних уровнях.

— Да вы не стойте, вы проходите, не чужие же, — непривычно тараторил пан-ньен Тах, нервно потирая руки. Что-то заставляло его тревожиться куда больше обычного. — Тут у меня недавняя поставка. Совсем свежие травы с Седьмого, только вчера привезли. Восемнадцать тюков, еще вчера росло и пахло.

Вошел двуногий и Деон, сам того от себя не ожидая, потворствовал любопытству: передвинулся, открывая себе обзор получше. Видно от болезни голова совсем прогнила, раз он такое себе позволял.

Что ж, зато он понял причину беспокойства бедного пан-ньена Таха. Гость был странный. Одет в костюм из серой ткани с высоким, под самый подбородок, воротником, и наглухо застегнутый на все пуговицы. На плечах у него покоился длинный плащ, обитый изнутри чем-то гладким и лоснящимся. Снаружи вещь, кажется, была покрыта мехом, что не на шутку Деона встревожило. Вокруг шеи гостя громоздилось нечто округлое, этакий несуразно большой ворот. И тоже из меха. Деон никогда не видел такой одежды. Вдобавок, даже в слабом свете лампы было видно, что волосы незнакомца неестественные, яркого оранжевого цвета, с каким-то неприятным железистым отливом. Лицо у гостя было совсем белое, белее беленной простыни, что особенно выделялось на фоне серого костюма и темного мехового ворота. Всё вместе это выглядело нелепо, но смеяться не хотелось. Гость был спокоен и непроницаем, как статуя.

— Вот, значитс, курительные смеси, — тем временем продолжал пан-ньен Тах, показывая всё новые и новые коробки, пучки и мешки. — Еще есть из лечебного, от легкого до такого, что любого прошибет, хе-хе.

Смешок получился вымученным. Гость не отвечал, просто шел за пан-ньеном Тахом, держа руки за спиной.

Они минули половину стеллажей, оказавшись под лампой. С этого расстояния Деон, продолжавший активную деятельность, заметил еще больше странностей. В движениях гостя было что-то хищное и инородное, такое, чему сложно дать описание, но оно и не нужно: само ощущение порождало страх. Казалось, что даже у его шагов нет звука. Деон отвлекся, занервничал и уронил мешок. Тот глухо упал, взметнув в воздух пыль, от которой Деон беззвучно закашлялся.

Нужно было отвлечься. Деон принялся соображать: обычно это помогало ему взять себя в руки. Думалось плохо: мысли стали совсем медленные и тягучие, не хотели идти в голову. Он прекрасно знал, что белая кожа — это главный признак взрослого пасаули. Они теряют всякий цвет, стоит им повзрослеть. Но такой ослепительной белизны он еще не встречал. Но до этого все встреченные им пасаули оказывались агбаджами и были лишь немного бледнее его самого. Гость, очевидно, был шигнаром. С ними у Деона знакомство не задалось. Была у его старой, упокой Кьомас ее дух, пан-ньенки такая причуда — не любила она шигнарского общества. И будучи шуршоркой благородных кровей, могла позволить себе не подпускать их к своему дому. Так Деон и прожил свою жизнь, ни разу не имея знакомства с шигнарами. Видел, конечно, издали нескольких, но те не производили такого устрашающего впечатления. Деон постарался припомнить то, чему его научили еще на ферме. «Шигнары есть свет дара Савая, те, кого он отметил больше всех прочих», — наставлял его полузабытый голос воспитателя. «От применения дара их кожа утрачивает цвет — Последний Бог приближает их облик к своему. Мы чтим их как милость Савая, давшую нам путеводный свет в самое темное время». Дальше следовало встать на колено и прочитать молитву «О заблудших ливпи». Негусто. Но больше ничего строптивая память не выдала. Деон был уверен, что упустил что-то очень важное.

Рассуждая, он бросил украдкой еще один взгляд на таинственного незнакомца, который был уже совсем близко. И вдруг поймал ответный взгляд. Нет, не пан-ньена Таха и не гостя. Их внимание было обращено на очередную корзину. На него смотрел тот самый несуразный ворот, который при ближайшем рассмотрении оказался вовсе и не воротом. Деона буравили черные глазки огромной бурой крысы, которая взгромоздилась на плечах своего хозяина и похоже изучала Деона с не меньшей тщательностью, чем он — ее хозяина.

Деон поспешно, резче, чем хотелось бы, отвернулся. Вот что он забыл. «Шигнарам дан вечный спутник, их проводник: небольшой зверек, пернатый, лохматый или чешуйчатый. Прикасаться к нему — тяжкий грех, влекущий суровое наказание».

«Ничего себе маленький зверек», подумал Деон. Крыса была размером чуть ли не с предплечье. Голова с кулак взрослого мужчины. Лысый хвост она поджала под себя так, что он пересекал шею ее хозяина наподобие толстой удавки.

— Так возьмете? В три четверти долга отдам, раз весь не хотите, — вырвал Деона из задумчивости голос пан-ньена Таха. Процессия дошла до его убежища. Захотелось скрыться. Как назло, он уже чувствовал нехороший жар, разгорающийся где-то в груди, его начинало знобить. Попытался шмыгнуть подальше в темный угол, но ноги отказывались слушаться.

— А это кто? — вдруг спросил гость. Голос у него был обычный, не сверхъестественный. Разве что очень низкий и хриплым, должно быть от долго молчания.

— Кто?.. А, это! — спохватился пан-ньен Тах, не сразу заметивший Деона, и тон его сменился на недовольный, как бывало всяких раз, когда он говорил о своем непутевом работнике. — Да вот пришел тут декаду назад караван с Седьмого, поздно в этом сезоне совсем, значитс. А в нем неликвид. Взял я, значитс, соблазнился на цену, а тут подлянка такая, хиленький оказался очень. Купил беду на свою голову. Ишь, встань нормально, чума перекатная!

Чувствительный пинок в голень напомнил Деону о приличиях. Он развернулся, и выпрямился настолько, насколько позволяло состояние. Руки убрал за спину, взгляд устремил вниз, так, что лиц пришедших видеть больше не мог. Всё как положено.

— Какая жердь, — бесцветным тоном проговорил незнакомец. Он был на голову ниже Деона, что, в общем, не было удивительно: одним из главных пороков Деона, проявившимся еще в детстве, был ненормально высокий рост.

Больше комментариев не последовало. Помолчав немного, пан-ньен Тах зашевелился, чтобы продолжить смотр полок, но гость неожиданно его опередил.

— Продаете? — спросил он всё тем же ничего не выражающим тоном.

Вопрос, по всей видимости, содержал в себе что-то очень удивительное. Пан-ньен Тах замер как стоял, в полуобороте, и нашелся далеко не сразу.

— Простите, я, кажетс, не расслышал…

— Продаете его? — повторил гость, и в поле зрения Деона оказалась рука в толстой перчатке, указывающая ему прямо на грудь.

— Так вы… ик… Стало быть, ливпи ищите? — заикаясь, спросил пан-ньен Тах. Тут же он что-то смекнул, вновь залебезил. — Так вы не слушайте, что тут старина Тах наговорил. Савай спаси, три дня всё бегаю по делам, значитс, хозяйственным туда-сюда, туда-сюда. Совсем мозги набекрень. Хороший это ливпи, просто работу видно я ему не ту дал. Да-да, стало быть, тонким ремеслам обучен, вон какие руки. Как раз в цену долга и выходит. Домов сменил всего ничего, — и прошипел Деону. — Рубашку снимай! Быстро!

Меньше всего Деону хотелось сейчас раздеваться. Но приказ есть приказ, и он начала расстёгивать пуговицы раньше, чем осознал это. Это заняло больше времени, чем обычно: от озноба руки тряслись, пальцы не слушались. Деон не боялся, что его купят. Среди клейм, разбросанных по его спине и груди, было одно, не сулившее сегодня пан-ньену Таху прибыльной сделки. Справа, на ребрах, простыми казенными буквами было безапелляционно выбито «ВЫБРАКОВКА». Никто в здравом уме не будет покупать такой товар.

Наконец, он снял рубашку, повесил ее на полку позади и вернулся в исходную стойку. Пан-ньен Тах поднес фонарь ближе к его торсу, давая потенциальному покупателю оценить регистрационные знаки.

На какое-то время стало очень тихо. Рассудив, что все будут заняты изучением его клейм, Деон позволил себе поднять взгляд. Как и предсказывалось, пан-ньен Тах был раздосадован. Деон мысленно ухмыльнулся, но тут же строго одернул себя за неблагочистивые мысли.

Гость же оставался беспристрастен. В свете фонаря, Деон смог рассмотреть его лицо. Оно было жесткое, болезненное, очень контрастирующее с яркостью рыжих волос. Впалые щеки, длинный острый нос. Глаза с тяжёлыми веками, которые он как будто не мог до конца открыть. Под ними залегли черные круги, вероятно от бессонных ночей. Он мог быть и молод и очень стар: на пасаули возраст сказывался иначе, чем на ливпи.

Без особо интереса, гость скользил взглядом от одного выбитого знака к другому. Крыса, казалось, была поглощена тем же самым занятием.

— Вы не смотрите что такой доходяга сейчас. Молодой, оклемается, — увещевал пан-ньен Тах с какой-то робкой надеждой. Деону даже стало его немного жаль. — Всего, значитс, пара-тройка владельцев, остальное от пересылок. Вот ведь ироды, совсем товар не берегут, дай волю всё своими штампами заставят.

«Как нагло врёт. На что только надеется», подумал Деон. Его путь с родного Шестого сюда, в лавку на окраине Восьмой, был долог и неприятен. На его протяжении Деон обзавёлся добрым десятком новых отметин и теперь больше походил на карту почтовой службы.

Гость молчал. Наконец его взгляд остановился на злополучной надписи. Брови вдруг поползли вверх, но тут же вернулись в прежнее положение. В глазах промелькнула даже не эмоция — её тень. Но настроение незнакомца стремительно изменилось, он как будто о чём-то задумался. Даже крыса, до этого совсем неподвижная, как будто легонько закачалась. В этот момент гость должен был отказаться, смотр закончиться, а Деон — вернуться к работе.

— Беру в две трети долга, — неожиданно огорошил его незнакомец. Он снял с полки рубашку и подал ее Деону. Тот взял ее рефлекторно, но так и остался стоять. Такого поворота он совсем не ожидал.

Гость тем временем быстрым движением дотронулся до своих лба и уха, подтверждая сделку со своей стороны. Затем деловито сказал:

— Оставшаяся треть на бумаги, оформляем за ваш счёт, — и, подумав немного, добавил. — И один короб курева сверху. Будем в расчете. Идёт?

Пан-ньен Тах опешил не меньше Деона. Казалось, что можно услышать, как шевелятся извилины в его голове. У Деона затеплилась надежда, что сделка окажется слишком невыгодной, что пан-ньен Тах откажется. Он неуверенно проговорил:

— Ох, милейший ньен, значитс, нотариус нынче дорогой стал, сами понимаете, по три пайта за подпись берет…

— Или отдаете долг деньгами, — не моргнув глазом, заявил гость.

— …, но мы это, конечно, уладим!

Пан-ньен Тах тут же осенил себе лоб и ухо ответным жестом. Сделка неожиданно свершилась. И Деону ничего не оставалось, как согнуться в очередном приступе безудержного кашля.

***

Новая жизнь для Деона началась, как и все предыдущие: с нотариальной конторы. Там он получил новую регистрационную отметину на ребра, а покупатель — все необходимые бумаги.

Слава Саваю, откашлявшись на складе, в обморок Деон не упал, хотя и стремился к этому всем своим существом. Состояние стало ухудшаться стремительно. Вернулось противное головокружение, то и дело перед глазами вспыхивали огоньки. Он тратил все силы на то, чтобы оставаться в стоячем положении. Прощание с теперь уже торговцем Тахом он почти не запомнил.

Пан-ньен, как следовало теперь называть незнакомца, уверено отмеряя шагами брусчатку, вел Деона извилистыми улицами-тоннелями Восьмого. На плече у него болталась набитая до отказа походная сумка. Деон плелся позади, стараясь не отставать.

Шли долго, чудовищно долго. И вот, как раз тогда, когда Деон уже собирался падать, они, наконец, остановились у неказистого двухэтажного строения. Над входом большими блеклыми буквами было написано: «Гостиница». Пан-ньен жестом приказал ждать у входа, а сам пошел внутрь. Деон прислонился к холодной стене, и стал неумолимо сползать по ней вниз. Невыносимо хотелось спать. Он прикрыл глаза, казалось, всего на мгновение, но когда открыл их вновь, над ним уже возвышалась знакомая фигура в плаще.

Деон тут же попытался встать, но лишь нелепо забил длинными конечностями. Пан-ньен какое-то время смотрел на его попытки, делая их еще более нелепыми: под этим страшным немигающим взглядом ноги совсем отказывали Деону.

Вдруг пан-ньен схватил Деона чуть повыше локтя и неожиданно легко вернул в вертикальное положение. Удерживая от падения, провел мимо стойки управляющего, который проводил их любопытным взглядом.

Комната, которую снял пан-ньен, слава Саваю, находилась на первом этаже. Когда дверь за ними закрылась, пан-ньен отпустил руку Деона и тот, с трудом удержав равновесие, остановился у стены. По правилам ливпи не мог сидеть в присутствие любых свободных локоморков, а уж тем более при пан-ньен.

Чтобы сдержать неумолимо закрывающиеся глаза, Деон осматривался. Обстановка у номера была скудная — две кровати, между которыми пыльное окно, выходящее на пустую улицу. Слева от входа — зеркало и умывальник, справа был стол с единственным стулом, о котором Деон мечтал сейчас больше всего. Всё высокое, сделанное под двуногих.

Видно было, что пан-ньен успел обжить комнату. Одна из кроватей, подоконник и стол были завалены вещами: какими-то бумагами, посудой, книгами, склянками и мешочками. Со второй матрас был снят, было видно только жесткое днище.

Пан-ньен, казалось, потерял к Деону всякий интерес. Скинул сумку на захламлённую кровать, подошел к подоконнику и принялся перебирать расставленные там склянки и бутылки. Поочерёдно открывал, нюхая и пробуя на вкус их содержимое, изредка тихо выругивался. Какие-то он отбрасывал, какие-то убирал в карманы брюк. Крыса, по всей видимости, потревоженная этими манипуляциями, упруго спрыгнула с его плеч на пол и скрылась под кроватью без матраса.

Ничего не происходило, как показалось Деону, целую вечность. Было очень тихо, только позвякивало стекло. Когда колени Деона начали уже сами собой подгибаться, пан-ньен неожиданно закончил свое занятие, стремительно подошел к столу и переставил стул в центр номера. Затем он уставился на Деона. Глаза у него были серые, очень светлые. И совсем непроницаемые. Деон завороженно в них смотрел, не понимая, чего от него хотят.

— Садись, — коротко приказал пан-ньен.

Деон повиновался. С облегчением усевшись на стул, он наблюдал, как пан-ньен стягивает толстые перчатки.

— По закону я должен спросить. Могу ли я прикасаться к тебе? Я Темиа со статусом десять и четыре, — сообщил пан-ньен, пока сжимал и разжимал кулаки, разминая пальцы.

Для Деона эти слова ничего не значили, а разыгрывавшаяся сцена совсем сбила с толку. Но для беспокойства у него не осталось сил. Он просто сказал:

— Да, пан-ньен.

Тот серьезно кивнул в ответ. С сосредоточенным видом положил левую руку Деону на лоб, правой что-то нащупывал на бритом затылке. Нахмурившись, переместился на грудь, залез Деону за шиворот, чтобы добраться до грудной клетки со спины. Слегка постучал кулаком по груди. Прикосновения у него были уверенные, словно он уже не раз проводил подобный осмотр. Деон старался делать поменьше вдохов, боясь ненароком помешать чему-то важному.

Потом вдруг ладонь на спине повернулась, Деон почувствовал, как что-то в его груди резко сжимается. Хотелось кашлять, но он мог только открывать и закрывать рот, на манер большой рыбины. Когда приступ прошел, он тут же согнулся, готовый, казалось, выплюнуть всё содержимое грудной клетки. Пан-ньен тут же отпустил его и отступил на пару шагов.

— Давно ты болен? — спросил он, дав Деону прийти в себя.

— Точно не знаю, пан-ньен, несколько декад, — честно ответил Деон.

— В обмороки падал?

— Да, пан-ньен.

— Кашляешь чаще последнее время?

— Да, пан-ньен.

— Тебя не лечили?

— Нет, пан-ньен, это дорого.

Тот закрыл глаза и потер переносицу с задумчивым видом. «Думает, какую паршивую сделку заключил», решил Деон. «Куда сбыть неликвидный товар». Затем пан-ньен решительно кивнул, что-то заключив, и произнес:

— Мне понадобиться время. Я сейчас не в форме, так что будет больно. Скорее всего, очень больно.

Он прытко переместился к столу, нашел там стакан, наполнил из графина на умывальнике. Нашел в кармане склянку с зеленым порошком и высыпал половину в воду. Жидкость закрутилась сама собой, крупинки закружились в ней. Когда всё содержимое стакана стало мутно-зеленым, протянул его Деону.

— Пей.

Челюсть свело судорогой от горечи, но Деон послушно выпил предложенную жидкость. Мимоходом подумал, что это мог быть и яд, но мысль его не тронула. Чему быть, того не миновать. Пан-ньен наблюдал за ним. Деон прислушался к себе, но кроме горечи ничего не почувствовал.

— Знаешь, сколько ручек у сороконожки? — внезапно спросил пан-ньен.

Деон опешил, открыл и закрыл рот, не зная, что сказать. Выглядел он должно быть забавно, потому что уголки рта у пан-ньена дрогнули. Он подошел вплотную, положил Деону руку на плечо и доверительным тоном сообщил:

— У нее нет ручек, только ножки.

Тут же что-то ударилось о Деоново ухо, свет и звук исчезли, и наступила полная безапелляционная темнота.

***

Проснувшись, Деон почувствовал себя странно. Противная скованность в груди и озноб пропали, он, наконец, смог свободно вдохнуть. Мысли потеряли тягучесть, вернули былую быстроту. Он успел забыть это ощущение. Кажется, он был здоров.

За окном уже светили желтоватые ночные фонари. Деон лежал на чем-то непривычно мягком. Провел рукой рядом с собой и к своему удивлению обнаружил, что лежит на застеленной кровати, а под голову ему подложена подушка. После долгих ночей на полу, матрас показался пугающе топким.

Деон приподнялся на локтях и повертел головой. Свет из грязного окна расчертил блеклые квадраты на полу, лампы не горели, и в комнате было полумрак. В нос били запах курительной смеси и стойкий аптекарский дух, к которому примешивалось что-то еще, чему Деон не мог дать определение.

Тут на соседней кровати зажегся огонек. Он медленно поднялся, на мгновение выхватив из сумрака белое лицо, зажег сигарету и исчез. Деон не мог этого видеть, но готов был поклясться, что на него уставлен немигающий взгляд светлых глаз.

— Что мог, я сделал. С тем, с чем ты родился, мне не справиться. По крайней мере, сейчас, — раздался низкий хриплый голос, такой же бесцветный, как и накануне.

С вернувшейся ясностью мысли пришел и настоящий страх. Пан-ньен состоял из загадок чуть менее чем полностью. Вопросы всплывали сами собой. Кто он? Зачем ему ливпи? Зачем его вылечить? Наконец, почему, Савай прости, он так одевается? Неопределенность всегда пугала Деона куда больше смерти.

-Я бы подумал, что ты немой, но ведь это не так, — хмыкнул пан-ньен. Огонек сигареты на миг стал ярче, а после в мутном свете уличных фонарей заструился белесый дым.

«Признаться, я тоже», подумал Деон. Образ молчаливого незнакомца на складе, несколько искаженный лихорадкой, был свеж в памяти. Молчание затягивалось. Деон спохватился, сел на кровати и вежливо склонил голову.

— Спасибо вам, пан-ньен.

Огонек сигареты совершил движение по дуге: должно быть пан-ньен махнул рукой.

— Я забыл твое имя, — просто сообщил он, оставив благодарности без внимания.

— Вы можете называть меня так, как вам будет угодно, пан-ньен, — продекларировал Деон положенный ответ.

— Угодно называть так, как ты называешься.

— По бумагам мое имя Деон, пан-ньен.

— Хорошо.

Что-то зашевелилось у стены, и большая тень взметнулась вверх, приземлившись на окно. Крыса расселась на подоконнике, свесив свой огромный лысый хвост, достававший чуть ли не до пола.

— Что? — спросил вдруг пан-ньен. Огонек сигареты совершил движение по дуге: должно быть пан-ньен махнул рукой. Затем сказал. — Ах да. Меня можешь звать Гимин.

«Странное имя», подумал Деон. «Или это фамилия?». Он был уверен, что слышал это слово раньше, в казавшейся далекой прошлой жизни. Что-то из пыльных архивов и учетных книг. Локоморков так не называют.

— На столе стоит суп, — продолжил пан-ньен Гимин. — Ешь, а то ноги не держат.

Деон повиновался с радостью. Спрятавшийся до этого голод дал о себе знать с новой силой. Холодная похлебка из белкового концентрата показалась невероятно вкусной. Пока Деон с жадность скреб ложкой дно тарелки, пан-ньен Гимин не спеша докурил. Остатки сигареты сгорели в пламени, вспыхнувшем на его ладони.

— Скоро выходим, — проговорил пан-ньен Гимин, вставая с кровати и потягиваясь. — До Девятого лучше добираться до утренних колоколов.

Ложка выпала из рук Деона, приземлившись в тарелку с глухим стуком. Ужас, нестерпимый ужас затопил его от макушки до кончиков пальцев. Как он не подумал? Конечно, всё вдруг стало очевидно. Откуда еще мог прийти пугающий незнакомец со странным именем и одеждой, как ни из чистилища?

Савай всемогущий, спаси и сохрани…

Глава 2

Вековые стены тоннелей Восьмого были подернуты пятнами сырости. В желтом ночном свете они казались болезненными. Деон шел за пан-ньеном Гимином по пустым улицам. Тишину нарушал лишь звук его шагов, да редкий скрип квартирных дверей, оставленных приоткрытыми, должно быть, для проветривания.

Деона отягощала большая сумка, пан-ньен нес точно такую же и вдобавок вздувшийся рюкзак. Ноги отмеряли дорогу механически, Деон шел будто бы во сне. «Девятый, Савай всеспаситель, Девятый…», всё носилось у него в голове. Где же он так провинился? Чем заслужил?

Девятый был притчей, сказкой, которую рассказывают в назидание. Самый нижний из уровней, самый близкий к Ядру и тьме, простирающейся под Миром. Говорили, что там обитают самые страшные преступники, еретики и вероотступники. Что они, полуголодные и безумные, придаются там трупоедству, что кровь заливает тоннели нескончаемыми потоками, а на стенах висят обезображенные тела.

Девятым стращали непослушных детей. На ферме, где Деон провел свое детство, любимой присказкой было: «Кто плохо себя ведет — на Девятый пойдет». Так говорили тому, кто не хотел мыть полы или застилать постель. И это действовало лучше порки. Никому не хотелось попасть в эту обитель беззакония и порока.

И вот теперь Деон шел туда сам, покорно и безропотно, как и всегда.

Деон всё косился на рыжий затылок пан-ньена Гимина. В прошлой жизни, оборвавшейся всего пару декад назад, он никогда не сталкивался с жителями Девятого и представлял их себе иначе. В пан-ньене не было чего-то инфернального, он не расхаживал в пропитанной кровью одежде, не бросался на других локоморков, скаля пасть. Он даже вылечил ливпи, хотя никто в здравом уме не стал бы тратить время на такую выбраковку как Деон. Но всё же что-то таилось в его мертвом непроницаемом взгляде. В самой его натуре чувствовалась опасность, и даже нелепый костюм не мог скрыть ее. К Деону вдруг пришла шальная мысль. Может у пан-ньена кончились запасы свежего мяса, и теперь он ведет вниз ничего неподозревающего ливпи, чтобы…

Деон устыдился и отогнал ее. Нет, сомневаться в пан-ньене грешно.

Вдалеке пробили утренние колокола, и свет стал понемногу белеть. Деон думал, что цель путешествия — дорожная станция. Межуровневые вокзалы имели привычку располагаться ближе к центру. Но судя по всё менее ухоженным дорогам, они с пан-ньен от центра удалялись. Конечно, в обитель греха нельзя было попасть обычным путем.

Они дошли до ворот городской переработки. Она еще не открылась, по крайней мере, работников видно не было. Только одинокий шуршор, наверное, сторож, дремал у входа. Заслышав их приближение, он встрепенулся, открыл глаза, но, к удивлению Деона, завидев их, тут же потерял интерес. Устроился поудобнее и снова заснул. Пан-ньен Гимин прошел мимо него, прямо за приоткрытые кованые ворота.

Переработка оказалась внушительным помещением, заставленным огромными неподвижными механизмами. Между ними вились блестящие рельсы. С потолка свисали светильники размером с целую комнату.

Пан-ньен Гимин, впервые с момента, как они покинули гостиницу, повернулся к Деону. Он приложил палец к губам, призывая молчать. Нужды в этом не было: за весь путь они и так не сказали друг другу ни слова. Гуськом прошли по узким проходам к самому дальнему от входа углу. Здесь в стене зиял провал, за которым начинался широкий неосвещенный тоннель. В него уходили рельсы, которые с переработкой никак не сообщались — в паре десятке шагов от стены они закручивались так, словно кто-то пытался завязать их в узел.

Жестом остановив Деона, пан-ньен Гимин вдруг захлопал в ладоши. Два раза, потом один, потом еще два. Хлопки эхом отозвались в сводах и стихли. Через какое-то время из провала явилась двуногая, на которой был, пожалуй, целый гардероб: несколько юбок, рубашек, пиджаков и шарфов. Деон только подивился тому, как она вообще способна двигаться. Видны были лишь глаза, белый лоб и сероватые кудрявые волосы, в которых сидело что-то пернатое и пестрое.

Пан-ньен занес ладонь за ухо в приветствии. Деон поступил также. Незнакомка только качнулась — кажется, это заменяло кивок. Указала сначала на сумки, потом на пан-ньена. Показала ладонь с двумя загнутыми пальцами.

Пан-ньен отрицательно покачал головой и кивком указал на Деона. Тут двуногая уже с любопытством вперилась в него взглядом и принялась бесцеремонно изучать с головы до ног. Глаза у нее оказались черными в уголках, как будто кто-то капнул в них чернила, и она не смогла их сморгнуть.

В конце концов, она показала пять пальцев и вернулась в тоннель, видимо не нуждаясь в ответе. Что-то загромыхало, и со страшным скрежетом на освещенный участок рельсов выехало нечто, отдаленно напоминающее почтовый вагон. Весь он, как и его хозяйка, состоял из кусков, мало сочетающихся друг с другом, весь был в заплатах и клепках.

Деон еле влез в него, сжавшись на грани возможности. Ехало это чудо на удивление быстро. Вагон болтало, на поворотах он сильно накренялся. Когда остановились, Деон с трудом оторвал онемевшие руки какого-то шершавого ящика на полу.

С опаской вылезая, прикрывая глаза от яркого после тьмы тоннеля света, Деон готовился встретить ужасы Девятого. Но их встретила только пустая, явно самодельная станция. От нее уходил узкий тоннель без дверей и окон, из которого доносился гул голосов.

Пан-ньен Гимин расплатился пятью пайтами. Закутанная незнакомка приняла монеты, взвесила их на ладони и вдруг глухо пробубнила:

— Не мое это дело, гебе, но ты бы не забывался, — и бросила выразительный взгляд на Деона.

Пан-ньен не ответил, молча подхватил сумку с рюкзаком и зашагал в сторону единственного выхода. Незнакомка только пожала плечами и скоро уже угрохотала на своем вагоне обратно в темноту.

Деон поправил сумку на плече и поспешил за пан-ньеном. Тоннель вывел их на улицу, до того поразительную, что Деон чуть было не застыл с открытым ртом. Ее своды терялись высоко вверху. Стены были испещрены резными узорами, в выемках под самым потолком помещались каменные статуи двуногих и шуршоров в разных позах. Их было несчетное количество. И пусть они у многих из них отсутствовали головы и конечности, зрелище все равно было впечатляющее.

Внизу же, под немым взором изваяний, жил своей жизнью рынок. По обе стороны друг к другу жались лавки. Одетые как придется, торговцы копошились, расставляли столы и раскладывали то, что надеялись продать. Рынок уже оживал, но был еще лениво сонным. Оправившись от первого впечатления, Деон с трудом оторвал взгляд от диковинных статуй и обнаружил, что пан-ньен успел уйти далеко вперед.

Поспешно догнав его, Деон решил исследовать, что продают на самом страшном уровне Мира. Может Девятый выдаст свою истинную натуру товаром: отрезанными руками там и выпотрошенными младенцами. Но ничего особенного не заметил. В воздухе витали обычные для такого места запахи: пряности, белковый гриб, мешковина и немного сырости. На прилавках лежала бумага, книги, травы, одежда и свежие лепешки, от которых желудок вновь напомнил о себе.

У выхода с рынка даже стоял привычный читальный стенд, на который, как полагалось, каждое утро должны были вывешивать листы со свежими новостями: на шуршорском и общем языках. Вот тут и обнаружилась первая нехорошая странность.

У киоска его внимание привлек локоморк. Деон был готов поклясться, что это ливпи. Но держался он совсем неправильно, даже, прости Савай за крамольные мысли, свободно. На ушах у него не было бирок. Плечи он расправил, грудь выкатил, рукой приглаживал волосы, которые по правилам вообще-то должен был сбрить. А самое ненормальное: он явно читал! Среди бела дня, не скрываясь, поставив палец на газету, чтобы не потерять нужную строчку. Какая дикость! Вопиющее попрание благочестия, как сказали бы старая пан-ньенка Деона.

Нахал, должно быть, почувствовав взгляд, обернулся. Его лицо оказалось разукрашено: от внутренних уголков глаз, подобно дорожкам от слез, спускались две красные линии, заканчивающиеся на подбородке. Он быстро оглядел Деона, посмотрел на идущего перед ним пан-ньена Гимина, и скорчил такую гримасу возмущения, которая никогда бы не возникла на лице добропорядочного ливпи.

Он даже как будто порывался их догнать, но, сделав шаг, передумал. Только проводил долгим недобрым взглядом. Пан-ньен Гимин сцены вроде бы не заметил. Знай себе шел, не сбавляя темпа.

Следующие улицы продолжали поражать Деона замысловатыми резными рисунками. Статуи сменялись, то вовсе пропадали, то появлялись вновь. У некоторых из них вместо голов было что-то белое, что Деон никак не мог разглядеть.

Девятый просыпался, прохожих становилось всё больше. Локоморки тут были разные, всех народностей и сословий. В отличие от уровней, где Деону довелось побывать, здесь одежда прохожих ничуть не отражала их статус. Подобно привратнику, доставившему их на Девятый, многие, казалось, предпочитали носить на себе всё у них имеющееся. Мелькали форменные мундиры, богато вышитые шуршорские тоги, истертые сорочки, даже грубо тканые мешки. Наряд пан-ньен Гимина тут уже не выделялся. Попадались и ливпи, одетые уж совсем неправильно: без намека на положенные им серые и коричневые цвета. Пожалуй, Деон в своей простой рубашке, заплатанных штанах и дырявых ботинках имел здесь еще очень благопристойный вид.

Пару раз в толпе мелькали рыжие под стать пан-ньену локоморки. Среди них даже была шуршорка, вся шерсть которой, не считая вытянутой мордочки и кругов вокруг глаз, чуть не искрилась под утренним светом.

Деон понял, что рыжих собратьев пан-ньен Гимин всё-таки замечал, ведь при их появлении он тут же сворачивал с широких проспектов на боковые улочки.

Они уходили всё дальше и дальше. Тоннели Девятого имели поразительное размерное разнообразие. Если у рынка своды потолков были настолько высокими, что даже свет от ламп доходил до них с трудом, то в этой части уровня проходы были чрезвычайно узкими. При желании Деон мог бы вытянуть руку и дотронуться до гладкой каменной поверхности потолка. Двери, взрезанные в серые стены, порой были во всю их высоту.

В конце концов, поднявшись по крутому склону, они вышли в тупик, представлявший собой небольшую площадку. По обе ее стороны располагались двери, немного поднятые над землей, так что для удобства к ним подвели ступени. В пространстве между высился массивный бак в рост взрослого двуногого, от которого тянулись трубы.

Пан-ньен Гимин направился к правой двери, нашел в карманах связку ключей. Долго их перебирал, нашел нужный только со второй попытки.

Из квартиры пахнуло запахом гари, аптеки и сырых книг. Световые камни в лампах отсутствовали, темнота царила безраздельно. Пан-ньен забрал у Деона сумку и скрылся в ближайшей к входу комнате. Ему мрак, по всей видимости, не мешал. Судя по звуку, он принялся разбирать многочисленные склянки.

Деон помялся на пороге, не зная, стоит ли входить без разрешения. В падающем с улицы свете смутно вырисовывался длинный коридор. В нем по две двери с каждой стороны, а в конце кажется арка. Время шло, Деон стоял.

Вдруг размеренные звон стекла прервался громким писком с последующей неразборчивой руганью. В коридор выбежала и быстро скрылась в темноте крыса, ей в след полетело что-то блестящее, в цель не попало и с громким звяканьем приземлилось на пол. Появился пан-ньен. Плаща на нем уже не было, а крыло носа было совсем красное, из маленьких дырочек проступала кровь — похоже, крыса сбежала не просто так.

— Не стой столбом, заходи. Что ты там мнешься? — сказал пан-ньен, продолжая всматриваться в темноту.

Писк повторился, на этот раз приглушенный: крыса нашла себе безопасное место и теперь вещала оттуда. Пан-ньен тут же запустил еще один блестящий снаряд во мрак коридора и, наконец, повернулся к Деону.

— Световые камни в тумбочке у твоей ноги. Разложи в лампы столько, сколько тебе нужно. Ко мне их не неси. Туалет на улице — за кипятильником маленькая дверь. Душ там же, — проговорил он быстро. Капля крови с носа капнула на пиджак. Пан-ньен заметил ее, поскреб ногтем и крикнул в темноту. — Хебеша, погань мелкая!

Потом вернулся обратно в комнату, захлопнув за собой дверь.

***

Деон сделал ровно так, как ему сказали. Конечно, формулировка «сколько нужно» была очень расплывчатой. Подумав, камни он разложил так, чтобы сохранить полумрак и лишний раз не беспокоить пан-ньена. Он взял на себя смелось собрать и блестящие штуки. Ими оказались ложки, только не обычные, шершавые приборы из шапы, а, кажется металлические.

Квартира оказалась довольно большой. Коридор с четырьмя дверями подводил к арке, ведущей в кухню, служившую, судя по столу, и столовой. У входа в нее проход разветвлялся под прямым углом и заканчивался еще двумя дверьми, обрамлявшими арку с двух сторон. Деон предположил, что одна из них вела в кладовку, так как в нее можно было попасть как из коридора, так и из кухни. Вторая могла быть комнатой слуг. Всё было заперто.

Интерьер был на удивление семейный. Стены были покрашены голубой краской, до самой кухни пол устлан ковром. Тут были красивые светильники с завитушками, а на дальней стене кухни висела картина: водопад на Шестом — Деон знал это место. Были здесь и стол с пятью стульями, шкафчики для хранения и даже нагревательная плита. Всё высокое, для двуногих.

В этом месте действительно могла жить целая семья. Дружная, домовитая. Но было это давно. Теперь квартира казалась заброшенной. Краска облупилась, тут и там виднелись черные проплешины. Потерев их пальцами, Деон понял, что это гарь. От ковра осталась, дай Савай сил, половина. У половины шкафчиков не было дверец. Повсюду царствовала пыль. В дальних концах коридоров ее было очень много: Деон оставлял в ней следы.

Расправившись с поручением и обследовав всё, что позволяла порядочность, Деон не нашел ничего лучше, чем сесть за стол на кухне. Ему было неуютно. Место казалось ему нежилым, каким-то умершим. Пан-ньен больше не повалялся. В гнетущей тишине он мог слышать быстрые удары собственного сердца.

Деону очень не хотелось попасть в немилость в первый же день. Нужно было выяснить, что от него требуется. Он слышал от других ливпи про пан-ньенов, ломающих носы за неровно разложенные стопки книг или не вовремя поданный обед. Сам не раз получал наказания за, казалось бы, пустяки. Следовало украдкой изучить потребности пан-ньена, понять его границы. Но как это сделаешь, когда пан-ньен не появляется? А больше тут кажется никто и не жил. Разве что крыса.

Вдобавок очень уж хотелось есть. На кухне он не нашел ни крошки. Только горы посуды. Оставалась надежда на кладовку, в которую вела единственная незапертая дверь. Деон ерзал на стуле, усмиряя желание пробраться в нее. И вот, когда голод почти победил, он обнаружил, что, вообще-то, он тут не один. Прикрытая наполовину отвалившейся дверцей шкафа, сидела крыса. Они молча смотрели друг на друга.

К своему стыду Деон не имел ни малейшего понятия, как следует вести себя. Про шигнарских проводников он знал еще меньше, чем про самих шигнаров. Следует ли считать проводника пан-ньеном? Вероятно да, но могла ли крыса отдавать распоряжения? Могло статься, что перед Деоном сейчас была пусть и огромная, но самая обыкновенная крыса. Может, следовало дать ей сухарик? Кажется, ее звали Хебеша, то есть «маленький родственник». И не поймешь, самка это или самец.

Деон всё думал и думал. А крыса вдруг встрепенулась, села на задние лапы. Принялась выделывать передними лапками замысловатые движения. Деон смотрел на них, а когда понял, что происходит, брови помимо воли поползли вверх. Крыса пыталась с ним общаться, используя шуршорские жесты. Савай всемогущий, крыса знала шуршорский! Непонятые им сначала движения оказались раз за разом повторяемым жестом «еда».

Он тут же вскочил, разгладил рубашку. Учтиво поклонился и спросил:

— Пан-ньен, что вам угодно?

Разобрать жесты получилось далеко не сразу. У крысы не было больших пальцев, а мимика не позволяла в полной мере выражать интонации, но, в конце концов, Деон смог понять предложение: «В кладовке еда, сделай её едой». Не очень складно, но суть была ясна.

Испытав невероятное облегчение от того, что у него вновь появился кто-то, кто может отдавать указания, Деон с энтузиазмом принялся за дело. Под руководством крысы он выскреб всё съедобное, что нашёл на полках кладовки: мешок сублимированного гриба, очень старые окаменевшие специи, высушенную рыбу, которой в пору было забивать гвозди. Попутно выяснил, что крыса — самец: обращаясь к себе она, точнее он, подгибал пальцы, а не растопыривал их. Конечно, можно было узнать это куда более простым способом, но нужные для этого знания у Деона отсутствовали: он привык видеть в крысах вредителей и мало интересовался тем, что у них под хвостом.

Крыс объяснил, как пользовать нагревательной плиткой. В обязанности Деона готовка раньше не входила. Иногда, когда наступала его очередь, он готовил что-то простое для других ливпи в старом поместье. Но для пан-ньенов — никогда. Для этого всегда имелся повар. Деон натаскал воды и сварил кашу. Это было уже больше, чем ничего. Подумал, стоит ли предложить пан-ньену Гимину. Приступать к еде до него Деону не полагалось.

Деон наложил кашу в тарелку, поедлив, достал еще одну. С приборами возникла проблема: таинственным образом не удалось найти ни одной ложки, вилки или ножа. Пришлось использовать те, которые служили пан-ньену снарядами.

Закончив, он нерешительно посмотрел на крыса. Раз он был разумным и говорящим, то считался таким же членом семьи, а значит полноправным пан-ньеном. Деону всё еще было не по себе рядом с пан-ньеном, он приходил в ужас от мысли, что придется его беспокоить. Крыс словно прочитал его мысли, решительно сложил лапки в жест «неси».

Но с Деоном не пошел: остался сидеть на кухонном столе, вытянув шею и поглядывая на него маленькими черными глазками.

Деон выдохнул и постучал. За дверью что-то упало, зашелестела бумага, заскрипела мебель. Только шагов не было слышно. Тем не менее, спустя пару мгновений дверь открылась. Пан-ньен появился на пороге, жмурясь от света и почесывая затылок. На носу у него вместо красного пятна от укуса расплылась черная клякса. Официальности в нем поубавилось: серый костюм сменили линялая синяя сорочка и неопределённого цвета штаны всё в тех же черных подпалинах, захвативших почти все поверхности в квартире. Оказалось, что высокий ворот пиджака скрывал две черные полосы на шее. Они были только на правой ее стороне, начинались у ямки между ключицами, поднимались до кадыка и переходили на спину. По всей видимости, это была татуировка. Свободные локоморки их никогда не делали, ведь иметь несмываемые знаки на теле — удел ливпи.

Пан-ньен проследил за взглядом Деона и резко повернулся левой стороной, скрывая полосы. Он смерил Деона холодным немигающим взглядом и вопросительно поднял бровь. Деон одернул себя за неучтивость и быстро проговорил:

— Пан-ньен Гимин, прошу простить за беспокойство, я воспользовался вашей кухней и хотел, при всём уважении, без желания вас оскорбить, предложить вам обед.

От волнения он всё норовил перейти на шуршорский. В конце концов, общий был его вторым языком, и говорить на нем было не так удобно.

— Обед? — пан-ньен, кажется, потерявший нить пространного монолога Деона, встрепенулся на последнее слово.

— Да, пан-ньен. Я не хотел проявить неучтивость, предлагая вам простую еду, но…

Пан-ньен недослушал, отодвинул Деона и быстро прошел на кухню. В его движениях сохранялось что-то неправильное, не от локоморков. Он даже принюхивался, задрав кверху нос, словно собака. И до чего же он был тощий: сорочка висела на его плечах, как на вешалке.

При этом аппетит у пан-ньена был отменный. Обнаружив на столе тарелку, он тут же принялся есть. На одной порции не остановился, потянулся за следующей, проглотил и ее. Деон всё это время, как и престало ливпи, стоял у входа в кухню. Закончив, пан-ньен поскреб ложкой дно тарелки, жадно посмотрел на кастрюлю с остатками каши. Но заметив Деона, вдруг сощурился.

— Ты же не пытаешься меня отравить? — спросил он подозрительно.

Деон растеряно заморгал.

— Простите, пан-ньен?

— В каше был яд?

— Нет, пан-ньен, конечно, нет, — оторопело проговорил Деон. — Я бы никогда, не стал бы, никогда бы не…

— От тебя несет голодом, но ты не ешь. Почему?

«Это какая-то проверка?», тревожно подумал Деон.

— Ливпи не может сидеть за одним столом со свободным локомокром, пан-ньен, — продекларировал он заученную фразу. И почувствовал себя глупо. Это был факт, такой же простой и непреложный, как и то, что нельзя научиться летать. Деон переводил взгляд с пан-ньена на крыса, всё также восседающего на столе, и обратно. Не могу же они этого не знать?

Пан-ньен Гимин задумчиво помолчал, а потом с расстановкой произнес:

— Не надо так делать. Не надо вот этого всего. Садись.

Деон неловко обогнул стол и сел напротив пан-ньена. Тот щедро наложил в тарелку еще теплой каши и подвинул к нему.

— Ешь.

Ничего не оставалось, как подчиниться. Деон ел, и хотя затихающее чувство голода приносило ему истинное наслаждение, руки и ноги его сковало холодом. Он никогда прежде не сидел за одним столом ни с кем, кроме ливпи. Но пан-ньена видимо ничего не смущало. Закинув ногу на ногу, он смотрел куда-то на стену, постукивая пальцами по столу.

— Откуда ты? — спросил он, когда Деон оставил тарелку.

— Корше. Это на Шестом, пан-ньен.

— Как ты попал к Таху? Он вроде говорил про караван.

— Пан-ньен Териатеп, моя бывшая владелица, умерла от старости, пан-ньен, — голос Деона дрогнул, но он быстро продолжил. — Никто не захотел вступать в наследство относительно меня, пан-ньен.

— Родственники сбыли тебя в пересылочный пункт?

— Да, пан-ньен.

— Приятная публика, ничего не скажешь, — сказал пан-ньен, но тон его не выразил ни веселья, ни печали.

Затем он встал, окинул взглядом всё доступное пространство.

— Тебе нужно где-то спать. Пошли.

Деон поспешно сложил опустевшую посуду в стопку и засеменил за пан-ньеном. Тот пытался подобрать ключ к двери, располагавшейся по диагонали от его комнаты. Отперев замок, он налег плечом, и дверь со скрежетом открылась. За ней оказалось вытянутая комната, вся заставленная коробами и мешками, в которые тут же юркнул Хебеша.

Целая комната — пожалуй, многовато. Порядочному ливпи было бы стыдно ее занимать. Но в этой было столько хлама, что для сна можно было выскрести лишь немного пространства. Деон уже прикидывал, как потеснить хозяйский скарб с максимально возможной учтивостью, когда в щели между мешками зашуршало, и показалась покрытая пылью и паутиной голова крыса.

— Там есть кровать, — сообщил пан-ньен. — Придется раскапывать. Стащим сюда.

Пан-ньен схватился за ближайший к входу сундук и с удивительной легкостью потащил к двери напротив. Он отпер комнату, которая оказалась точной копией нынешней: такая же длинная и заставленная. Места тут было чуть больше и пан-ньен смог впихнуть сундук, помогая себе ногами.

Деон хотел возразить и заверить пан-ньена, что он сам со всем разберется. Но каждый раз, когда он пытался это сделать, пан-ньен словно становился глухим. Знай себе, таскал коробку за коробку.

К обеду они смогли освободить половину комнаты. На дне, под коробками, оказались остатки чьего-то жилища — кровать с покрывалом, тумбочка и даже коврик, весьма потасканный временем.

Как только работа была завершена, пан-ньен отряхнулся от грязи и молча удалился в свою комнату. Деон проводил его взглядом, потом оглянулся. Крыс сидел на полу и смотрел на него, должно быть, с любопытством.

— Добро пожаловать, — церемонно поклонился Хебеша.

Глава 3

Деон помешивал в кастрюльке. Варево мерно бурлило, источая аппетитный аромат. Недавно пробили утренние колокола. Здесь, в одном из самых отдаленных уголков Девятого, их почти не было слышно. Деон просыпался под этот глухой отзвук по привычке. Первым делом он принимался готовить завтрак.

С момента его покупки прошло полторы декады, всё это время Деон изнывал от безделья. Конечно, он готовил. Еще стирал, отдраивал полы и стены, инвентаризировал всё, до чего мог дотянуться. Квартира во многом напоминала склад, причем хранящий вещи весьма специфические: здесь были тюки тканей, мебель из шапы и какого-то странного шершавого материала, металл разных вариаций, включающих клинки и посуду, приборы неизвестного предназначения и много такого, чему Деон даже не мог придумать название. В конце концов, он завел журнал, в котором описывал всё, что находил и перекладывал. Тетрадь позаимствовал там же, среди залежей вещей, которые разбирал. Он прятал его под матрас, зная, что никогда не покажет пан-ньену и, скорее всего, уничтожит, как только закончит.

Так или иначе, но всё это не было его обязанностью. В этом странном месте со странными правилами Деону приходилось проявлять свойство, для ливпи крайне нежелательное, — инициативу. И он очень корил себя за это.

Но он не мог остановиться. Тишина и бездействие возвращали к жизни непрошенные мысли, тоскливые воспоминания о прошлой понятной жизни и самое страшное — вопросы. А хороший ливпи не должен задаваться вопросами.

Кем был пан-ньен Деон так и смог понять. Образ жизни он вел аскетичный и во многом загадочный. Большую часть времени пан-ньен Гимин проводил в своей спальне, которая была по совместительству кабинетом, столовой и вообще всем, потому что покидал ее пан-ньен очень редко. Комната была как две капли воды похожа на Деонову. Только повсюду в ней лежали стопки книг с синеватыми страницами: они занимали стол, громоздились на шкафу, стопками лежали на полу и кровати. Одна стена была полностью увешана листами со схемами, заметками, текстами на шуршорском и общем.

От утренних до вечерних колоколов пан-ньен беспрестанно что-то искал, вычитывал и выписывал в толстых фолиантах и длинных свитках. Листки на стене продолжали множиться, рискуя перекинуться на потолок. Так проходили его дни. Он мало разговаривал, прерывал работу лишь на долгие певучие молитву и редкие выходы по нужде. Один раз, правда, на второй день пребывания Деона, пан-ньен ушел куда-то, должно быть, на рынок. Вернулся нагруженный мешками с едой и разбитым носом, из-за которого всё его лицо залило кровью. Нос вскоре почернел, и уже через день от ранения ни осталось и следа.

Деон никак не мог побороть страх перед пан-ньеном Гимином. Хотя, казалось бы, тот не выражал недовольства. Ровно, как и удовлетворения. Ни печали, ни радости, ни страха, ни удивления. Ничего. Он был непроницаем как глухая стена. Если за ней и прятались какие-то чувства, то они себя никогда не показывали. Единственное, что прорывалось наружу: холод, проступающий во взгляде.

Что-то менялось только ночью. Ночи были тревожными. Деон, как и положено, оставался в отведенном ему углу. В свете настенной лампы он заполнял свой журнал, потом немного молился Саваю, теперь уже извиняясь за журнал и все прегрешения, когда-либо им совершенные. Ближе к полуночи через дверь его комнаты начинали доноситься удары и треск, иногда стоны и даже неразборчивые крики. Несколько раз, когда шум становился похож на вой раненного животного, Деон даже порывался выйти. Но останавливал себя. Его не звали, и было бы верхом бестактности врываться в личные дела пан-ньена. По утрам Деон убирал следы прошедшей ночи: копоть, гарь, следы на стенах и потолке, беспорядок на кухне. Запирал входную дверь, почему-то неизменно распахнутую.

Каша была почти готова, стала совсем густой.

— Добавь масляного ореха, — посоветовал Хебеша, по обыкновению сидевший рядом, когда Деон занимался делами. Остроумный, готовый подсказать, он, пожалуй, был наименее тревожащей составляющей этого дома. Даром что был огромной говорящей крысой.

— А вам не слишком много будет, пан-ньен? — Деон шутливо погрозил крысу ложкой.

— А ты не жадничай, — наставительно посоветовал крыс, почесывая себе ухо задней лапой.

С Хебешой было проще. Деону иногда казалось, что он тоже побаивается своего шигнара и потому всё время проводит с ним.

— Вам как обычно полную миску? — осведомился Деон, выключая плиту и снимая с нее дымящуюся кашу.

— Конечно, — каждый раз отвечал крыс. К еде он никогда не притрагивался. Деон вообще не видел, чтобы Хебеша что-то ел. — Ты ложку не забудь.

Деон с напускной досадой ударил себя по лбу, обмыл ложку и спрятал в единственный шкафчик с уцелевшей защелкой. Иначе любые оставленные без присмотра столовые приборы загадочно исчезали.

— Ну, я пошел, — сказал Деон, приготовив поднос, на который поставил самую большую полную тарелку, стакан травяного настоя и гренки из вязкого грибного хлеба.

— Удача сопутствует храбрым, — крыс отвесил поклон.

Для приличия Деон постучался и подождал какое-то время у комнаты пан-ньена. Когда из нее послышалось слабое шебаршение, открыл. Привычно пахнуло курительной смесью и книгами. Наученный горьким опытом, Деон остановился на пороге и, просунув голову в проем, осмотрел потолок. Убедившись, что всё чисто, вошел.

У пан-ньена Гимина наблюдалась привычка спать где угодно, но только не на кровати. Что в целом сочеталось с его ночными похождениями. В один из дней пан-ньена чуть не свалился на Деона из темного угла под самым потолком, словно огромный белесый паук. Сегодня кровать тоже была пуста, так что стоило проявить осторожность.

Деон поставил поднос на стол, снял покрывало с усилительной читальной лампой. Комнату озарил яркий желтый свет. Деон опасливо осмотрел потолок еще раз. Но на нем никого не было, разве что черных пятен стало больше. Он достал из кармана кошель с монетами и положил его рядом с подносом. Деон постоянно находил деньги в разных частях квартиры: то под кухонным столом, то среди коробок, то даже у себя под кроватью, и неизменно приносил их пан-ньену. Тот по обыкновению оставлял их без внимания.

Наконец, из-под кровати показалась рука. Оперившись о борт, она вытянула сначала заметно потускневшую рыжую голову, а затем и верхнюю половину туловища. Деон в который раз подумал, что пан-ньен должно быть не в полной мере понимает идею кровати.

— Уже утро? — спросил он, вылезая полностью и отряхиваясь всем телом по-собачьи. Одежда болталась на нем мешком: пан-ньен был всё также тощ, даже иссушен, хотя ел, пожалуй, за троих.

— Скоро будет второй утренний звон, пан-ньен.

— Почему ты не спишь в такую рань, — пробормотал тот, но, как и всегда, без всякого выражения.

— Привычка, пан-ньен. Вам нужно что-то еще?

— Нет, спасибо, — ложка, будто сама собой, оказалась в его руке. Он скинул со стула книгу, сел и принялся есть. Деон с жалостью посмотрел на упавший том, который должно быть немало стоил, а теперь лежал на полу раскрытый и помятый.

Но говорить ничего не стал, поклонился и вышел. Дел на утро у него не осталось, так что планах было побриться и обрить голову. Для этих целей он получил вполне пристойное лезвие от Хебеши и нашел в залежах тряпок приличное подобие полотенца.

Но его желаниям не суждено было сбыться. Как только отзвенели вторые колокола, в дверь постучали. За всё время на этой улице не появлялись даже случайные прохожие, не говоря уже о гостях. Так что Деон не сразу понял, что произошло.

Когда высунулся в коридор, постучали снова, на этот раз кажется ногами, так как дверь мелко затряслась. Пан-ньен никак не реагировал, вероятно, углубился в изучение своих фолиантов, а Хебеша куда-то запропастился. Было бы невежливо заставлять гостя ждать, так что Деон снова решил проявить инициативу.

Перед тем, как открыть, поправил рубашку, приосанился, ведь ему нужно было представлять дом и не хотелось ударить в грязь лицом.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровался он и поклонился. — Могу я вам чем-то помочь?

На ступенях оказалась двуногая. Низенькая, плотная пасаули в красивом длинном платье. На шее завязан легкий платок. Ничего необычного, не считая того, что белки глаз у нее были совсем черными.

— Доброе утро, — поздоровалась незнакомка также вежливо и лучезарно улыбнулась, обнажив черные десны. — Могу я узнать, кто ты такой?

— Ливпи пан-ньена Гимина, Деон, — отчеканил он, вновь вежливо кланяясь. — Вы бы хотели его видеть?

— Пожалуй, да, — весело проговорила гостья.

Деон кивнул и успел сделал два шага назад, когда получил мощный удар в сбоку. Он и сам не понял, как оказался зажатым между дверью и стеной. Сжавшая его сила была столько велика, что он не мог ни двинуться, ни вдохнуть. Кровь ударяла в голову, в ушах нещадно шумело. Савай всемогущий, кого он только что впустил? Паника затопила Деона, но он лишь нелепо извивался, не в силах крикнуть и предупредить пан-ньена.

Долгие мучительные мгновения ничего не происходило, потом сквозь грохот в ушах Деон услышал, как открылась дверь спальни.

— А, так ты здесь, — донесся до него всё тот же веселый голос незнакомки.

Перед глазами Деона залетали темные мошки, отчаянно не хватало воздуха.

— Как ты вошла? — резко спросил пан-ньен.

— Меня впустил ливпи, представляешь?

— Где он? — судя по шуму, пан-ньен выскочил в коридор. — Чиги, бессердечная скотина, отпусти дверь!

Давление исчезло. Деон упал на колени и уперся руками в пол, со свистом втягивая воздух в грудь. По лбу у него струился пот. На шею легло что-то холодное, Деон дернулся было, но понял, что это была рука пан-ньена.

— Кости целы, — констатировал он. — Ты живой?

Деон мог только кивать.

— Как интересно, — как ни в чем не бывало, беспечно проговорила гостья. — С каких это пор ты стал «пан-ньеном Гимином»? Хе-хе, а что не господин Пустая клеточка? Нет-нет. Капитан Прочерк?

И она захихикала над собственной шуткой. Деон мог видеть только ее ступни в начищенных туфельках, по-детски перекатывающиеся с носка на пятку.

— А без убийств с порога обойтись как-то можно? — спросил пан-ньен, помогая Деону подняться.

Ему наконец удалось выровнять дыхание. Он поблагодарил пан-ньена и остался стоять, опершись спиной о стену.

— Мальчик мой, а что я должна была делать? Прихожу я, значит, а вместо тебя открывает какой-то ливпи. Ну что подумает любой здравомыслящий локоморк? Правильно. Хозяин квартиры мертв, его дом бессовестно грабят. Мародеры же, как тараканы: сразу чуют, где можно поживиться. А где один — там и десяток. Их надо давить, пока не начали плодиться.

Слова лились из незнакомки складным, мелодичным потоком. Если бы она не пыталась его убить, Деон бы даже счел ее приятной. Пан-ньен смотрел на всё это с уже ставшей привычной безэмоциональной миной, хотя Деон готов был поклясться, что заметил, как у него немного дергался глаз.

— Ты решила убрать конкурента и обнести мою квартиру самостоятельно? — спросил он, прерывая монолог гостьи.

Та в притворно ужасе прикрыла рот рукой.

— Ты сгущаешь краски, мальчик. Я решила защитить наши бесценные труды. И по возможности собрать твои бренные останки в красивый мешочек, конечно. С вышивкой, всё как полагается.

Пан-ньен потер лицо рукой и сказал:

— В таком случае соблаговоли пройти в мою спальню. Я сейчас подойду.

Чиги, как назвал ее пан-ньен, изящно склонила голову и проследовала в кабинет.

— Ты в порядке? — спросил он Деона тихо.

— Да, пан-ньен, всё хорошо.

— Слушай, мне жаль, что так получилось. Не бери в голову. Чиги себе на уме, но больше тебя трогать не будет, обещаю, — и развернулся было, чтобы уйти, но остановился и как-то даже виновато попросил. — Можешь сделать того твоего отвара из трав, хорошо?

С этими словами он похлопал Деона по плечу и ушёл, оставив в полном недоумении. Пан-ньен ведь не должен ничего объяснять ливпи. Это было сродни общению с печатной машинкой. Да, она совершает работу, выполняет сложное действие. Но она инструмент, она повинуется руке хозяина и не имеет собственных помыслов. Собственно, как и ливпи. Это нормальный порядок вещей. Который пан-ньен зачем-то нарушал.

Забавно, но незнакомка понимала мироустройство намного лучше. Когда Деон принёс в кабинет поднос со стаканами, она не удостоила его взглядом, ведя себя так, будто напиток сам пришел к ней в руку. Возможно, она действительно перестала его замечать — теперь он стал для неё мебелью, сродни столу или лампе.

— Очевидно, скорость зависит от статуса, — сказала Чиги, отпивая из стакана. Она расположилась на единственном стуле и изучала замысловатую схему на странице толстого фолианта. — Время развития разное. Вариант Эфшта?

— Не сходится, нет линейности, — пан-ньен стоял к ней спиной у дальней, увешанной листами, стены. — То быстро, то медленно. Но становится только хуже. Уже видно через зеркало.

— Как я и сказала. Сколько прошло? Месяцев пять? Ты уже как ходячий скелет. Ободжар у тебя калечный совсем. Какой у тебя статус? Я не разберу, — сказала она, посмотрев на пан-ньена. Тот закатал рукав и обнажил шигнарский знак: переплетенные линии татуировки образовывали браслет вокруг предплечья. — Ага, десятка. У Четет было семь. Она загнулся через год.

Деон заметил, как плечи пан-ньена напряглись. Он бросил быстрый взгляд на собеседницу и снова отвернулся.

— Наверное, ты права. Этому нужно что-то жрать. Чем больше — тем лучше. Может как-то вырезать или там… Ты что-то решила по запискам этого, как его?

— Гарбинати Сафано? Угу. Идейка, конечно, топорная, но любопытная. Я уже подыскала материал, можешь не благодарить.

Пан-ньен вдруг круто повернулся на пятках и посмотрел прямо на Деона.

— Ливпи, ты свободен, — бросил он. — Спасибо за отвар. Больше ничего не нужно, иди.

Пришло время исчезнуть. Деон поклонился, поставил поднос на стол и направился к выходу.

— А-та-та, — в его руку вдруг вцепились пальцы: Чиги заставила Деона остановиться возле себя. — Мальчик, ты мне скажи, по старой дружбе, конечно, зачем тебе ливпи? Решил стать, хе-хе, «пан-ньеном Гимином»? Взял бы тогда старое имя, оно хотя бы звучит нормально.

Выглядела пасаули маленькой и слабой, но хватка у нее была невероятная. Деон почувствовал странный жар в запястье, за которое она его держала. Что-то похожее он ощущал тогда, когда пан-ньен осматривал его в гостинице, только в этот раз всё было сильнее. Вдруг что-то закололо в груди, потом в затылке. Словно нечто невидимое прокладывало себе путь через его тело. Деон вопросительно взглянул на пан-ньена, но тот молчал.

— Он еще и дефектный… Интересная, кстати, патология. Объясняет, почему он такая дылда. Как только в утиль не отправили? Совсем обленились в этой комиссии, — она неодобрительно поцокала языком. — Слушай, может продашь? А то помрет на коврике, зря только деньги пропадут. Или что ты там за него отдал, не суть важно. Испортится материал, а мне для науки надо.

— Резать будешь? — сказал пан-ньен и улыбнулся, но как-то наигранно. — Не помрет. Не ты одна в Мире умеешь лечить. Продавать не буду. Он готовит нормально.

Чиги ответ, по всей видимости, не расстроил. Она, в целом, словно не была способна на серьезность от природы.

— Ах вот чего стоят эти ваши хваленые принципы. Как легко их побеждает сытый желудок. Ну не хочешь продавать — дело твое. Но дай хоть подрихтовать, — она изобразила другой рукой ножницы и пару раз щелкнула ими у своего виска. — За наши делишки даже на Девятом по головке не погладят. Свидетели в этом деле ни к чему. Да ты не бойся, сделаю все быстро и чисто, работать он сможет. Возможно, слюна будет течь, но это маловероятно.

У Деона сердце пропустило удар, руки и ноги вдруг сковало холодом. Он знал, о чем она говорит. Об операции, лишающей рассудка и воли, оставляющей от ливпи пустую скорлупу.

— Я сказал нет, — твердо проговорил пан-ньен, но продолжил уже примирительно. — Он ничего не знает, Чиги. Шуршорский ливпи, с шигнарами дел вообще не имел. Я сомневаюсь, что умеет читать. Ты только пугаешь его лишний раз. Пусть идет.

Деон испытал облегчение, будто скинул с плеч тяжелый мешок. Но потом увидел, как улыбка застывает на лице Чиги, превращаясь в хищную гримасу. Она, не отрываясь, смотрела на пан-ньена, тот на нее. Рука на предплечье Деона сжалась подобно тискам. Воздух в комнате как будто стал гуще и жарче, в нем замелькали искры. Это было похоже на безмолвную дуэль.

— Как знаешь, — вдруг произнесла Чиги и отпустила Деона. Напряжение исчезло, как лопнувший мыльный пузырь. Уходя на негнущихся ногах, Деон слышал, как гостья сетовала прежним веселым тоном:

— Но эти ваши порядки мне не нравятся. Как так получается, что стоит мне даже заикнуться о покупке ливпи, так вся ваша братия ерепениться, а тебе всё сходит с рук.

-Правда думаешь, что сошло? — глухо спросил пан-ньен.

Это было последнее, что услышал Деон, закрывая дверь.

***

Чиги ушла, когда уличные фонари уже пожелтели. Провожавший ее пан-ньен выглядел уставшим и осунувшимся. Заперев дверь, он не пошел по обыкновению к себе, а направился на кухню, где Деон намывал полы. Он прислонился к входной арке плечом и принялся усиленно растирать переносицу, о чем-то раздумывая. Прошло довольно много времени, прежде чем Деон решился спросить:

— Вам что-нибудь нужно, пан-ньен?

— Не надо так меня называть! — неожиданно резко сказал пан-ньен, отрывая руку от лица. — Я не пан-ньен и быть им не собираюсь. Сядь, нужно поговорить.

Деон опешил и, отставив тряпку и ведро, послушно сел за стол. Пан-ньен Гимин устроился напротив.

— Что ты тут делаешь? — спросил он и уставился на Деона тем непроницаемым выжидающим взглядом, от которого шел мороз по коже.

— Мою полы, пан… — Деон осекся.

— Нет. Что ты делаешь тут? — он постучал пальцем по столу. — В этом доме?

— Простите, я не понимаю…

— Я тоже не понимаю. Я не запирал входную дверь с момента, как мы пришли. Мы оставляли тебе деньги по всем углам. Разве это не мечта любого ливпи: оказаться с кучей денег на Девятом?

Деон заморгал, онемевший и растерянный. Так вот что значили все те мешочки с монетами. Всё это время от него ждали побега!

— Так почему ты всё еще здесь? Чего ты от меня хочешь? — спросил пан-ньен.

— Вы проверяете меня, па… Это проверка? Если я заставил вас усомниться в себе, то приму наказание, которое вы сочтете нужным. Верность пан-ньену и закону есть высшая цель и радость любого ливпи, — в попытках хоть как-то рационализировать происходящее Деон обратился к заученным еще в детстве постулатам.

И тут впервые на лице пан-ньена проступили настоящие эмоции. Он выглядел недоуменным и растерянным, наверное, ничуть не меньше, чем Деон. Даже его глаза с тяжелыми веками открылись полностью.

— О чем ты говоришь? — спросил он.

— Побег есть величайший грех, о котором ни один добропорядочный ливпи не может и помыслить. Я верен вам, как может пес быть верен своему хозяину. Прошу, скажите, что я сделал не так?

— Что? Ты ничего не знаешь? — пан-ньен рассеянно заморгал. Потом заговорил медленно, подбирая слова, словно пытался что-то втолковать несмышлёному ребенку. — На Девятом нет хозяев. Тут свой закон. Тебя не покарают за побег. Ты можешь идти.

— Нет, пан-ньен. Я служу вам и вашей семье.

— Я не пан-ньен, — повторил пан-ньен, чеканя слова. — Хорошо, я отпускаю тебя. Всё, ты свободный. Иди.

— Вы не можете этого сделать… Ливпи можно только продать. Если вы так желаете, я готов…

— Я не продаю локоморков.

— Прошу вас, скажите, в чем моя вина? Нет, это ваша воля, я не имею права знать. Накажите меня, если вам так угодно, но не делайте этого…

— Чего этого? Я даю тебе свободу.

— Ливпи она не нужна.

Пан-ньен застонал и возвел руки вверх.

— Савай всемогущий… — вздохнул он. — Неужели тебе так нужно всё это? Тебе так хочется прислуживать, драить и готовить? Терпеть мои выходки?

— В этом высшая радость для ливпи, — твердо сказал Деон.

Пан-ньен не ответил. Он изучал Деон долгим, усталым взглядом. Появился Хебеша, запрыгнул на стол и положил голову пан-ньену на руку.

— Ладно. Ладно! — сказал он после долгого молчания. — Захотел сделать доброе дело — сам на него и напоролся! Хебеша прав. Мы как-то не подумали, как вашему брату промывают мозги. С таким пухом в голове ты на улице долго не протянешь. Оставайся.

Деон облегченно выдохнул. Кажется, всё возвращалось на круги своя.

— Но я буду тебе платить, — твердо проговорил пан-ньен.

— Но, пан-ньен…

— Еще раз так меня назовешь — отрежу тебе уши. Перед Кьомасом клянусь. А знаешь, я сделаю хуже. Я тебя отпущу. Вот так вот, прикажу стать свободным. С кучей денег, — довольный своей угрозой, он с улыбкой смотрел на Деона, который от ужаса забыл, как дышать.

— Я не могу… Ливпи не может брать деньги.

— А я приказываю тебе их взять. И еще, — пан-ньен хитро прищурился и деловито продолжил, — скажи мне, о благочестивый ливпи, какое наказание следует для ваших за письмо?

— Отсечение языка, — быстро ответил Деон.

Пан-ньен вдруг встал и направился прямо в комнату Деона. Вернулся он уже с учетным журналом в руках.

— Тогда что это?

Книжка упала перед Деоном и раскрылась, обнажая его ужасное преступление. Давний секрет всё-таки всплыл наружу. Изворачиваться не было смысла. Он встал и, склонив голову, произнес:

— Я совершил святотатство и готов понести наказание.

Ответом ему был тяжелый вздох.

— Сядь, я не закончил, — он взял книжицу, пролистал ее. — Тут половина на шуршорском. Ты хорошо его понимаешь, раз разбираешь копошения Хебеши. Теперь выясняется, что можешь писать. А как с чтением? Только не надо врать.

— Могу читать. Не знаю, насколько хорошо, простите.

— Ну, это можно проверить.

Пан-ньен шустро сбегал уже в свою спальню и притащил оттуда книгу со скошенными углами. На обложке были вытесанные знакомые концентрические круги шуршорской письменности.

— Читай, — приказал пан-ньен.

Деон никогда не читал вслух для кого-то, кроме старой Териатеп. Всё это было очень странно. Язык совсем отказывался его слушаться, и он произнес заикаясь.

— «О свойствах… кхм… свойствах узлов и… кхм… проблемах с ними связанных».

Пан-ньен открыл форзац книги, и Деон увидел, что там написано то же самое на общем языке.

— Как вы только разбираете что-то в этих кругах и закорючках, — пан-ньен задумчиво почесал подбородок. — А вот здесь о чем?

Он открыл случайную страницу и указал Деону на большой круг в окружение других, поменьше.

— «В зависимости от методов, применяемых для измерения, любой…»

Деон остановился — следующее слово было ему незнакомо. На вопросительный взгляд пан-ньена он пробормотал.

— Не знаю этого сочетания. Нечто в виде сферы, с неравномерной структурой, относится к шигнарам,.

— Ободжар полагаю.

— Спасибо. «… любой ободжар может быть классифицирован как облегченный, легкий, средний, массивный и сверхмассивный. Отклонения от нормы принято вносить в категорию аномалий».

— Достаточно.

Пан-ньен захлопнул книгу. Потом переглянулся с Хебешей, который умывался с очень невинным видом.

— Слушай, я не хочу заставлять тебя, — заговорил пан-ньен серьезно. — Мне нужна помощь. Я понимаю шуршорский, но в этой их писанине — ни в зуб ногой. Мне нужно то, что написано в этих книгах. Сейчас ты ничего не знаешь о моих делах. Ты можешь жить здесь и уйти, когда захочешь. Мы не будем держать зла. Мои грехи к тебе не престанут, тебя никто не сможет обвинить. Но если начнешь углубляться — окажешься втянут. Подумай об этом до вечера.

С этими словами пан-ньен сгреб в охапку книгу, подставил руку, чтобы Хебеша мог забраться к нему на плечи, и пошел к себе. Деон смотрел ему вслед. Потом долго сидел в смятении, не в силах сдвинуться с места.

Речи у пан-ньена были еретическими. Он шел против воли Савая. Он хотел заставить Деона нарушить закон. За такое наказать должны были бы их обоих. Деона — отсудить в пользу Мира и отправить куда-то, где много изнурительного труда и мало времени для крамольных мыслей. Пан-ньена — отправить на исправительные работы или вовсе сослать. Забавно, ведь ссылали обычно на Девятый. Может так он здесь и оказался? Если все его знакомые такие, как эта Чиги, это многое могло бы объяснить.

Вместе с тем таинственный флер немного рассеялся. За глухой стеной, отгораживающей пан-ньена, стал проглядываться изнуренный отчаявшийся шигнар. Чем бы он ни занимался, это явно было ему очень нужно.

Деон понимал, что дела эти должны быть очень опасными. Разумная и, наверное, даже трусливая его сторона быстро построила план действий. Взять деньги, сколько бы молитв о прощении перед Саваем ему это не стоило, и при первом удобном случае отправиться на поиски вокзала. На Восьмом он бы сдался в первый попавшийся пункт правопорядка, понес бы все необходимые наказания и отправился бы жить простую и понятную жизнь где-нибудь подальше от всего этого.

План был нереализуем. У Деона, пусть он и был ливпи, были понятия о долге и чести. И покинуть своего пан-ньена он не посмел бы, даже если тот сам его гнал.

К тому же была еще одна причина. Пусть и менее веская, но засевшая в Деоне подобно занозе. Что-то внутри, неожиданно для него самого, толкало его помочь пан-ньену Гимину. Это был уже даже не долг, которому он, конечно же, был верен. Это было куда глубже. Деон хотел помочь. Хотел помочь этому странному локоморку, который излечил его. Зачем он это сделал? Теперь стало ясно, что слуга ему был не нужен. Всё это время он пытался всучить Деону деньги и, Савай прости, отпустить.

Вдруг он принял решение о своей дальнейшей судьбе. Впервые в своей жизни. Порывисто встал и твердым шагом направился к пан-ньену. Тот читал, лежа на книгах, которые в свою очередь лежали на кровати.

— Простите, пан… — начал он и тут же замолк. Пан-ньен уже выставил в сторону Деона лезвие не пойми откуда взявшегося кухонного ножа и выразительно поднял брови. — Я принял решение. Я хочу вам помочь.

Пан-ньен опустил нож, отложил книгу, которую читал и строго посмотрел на Деона.

— Ты хочешь помочь мне, потому что должен? Потому что я твой пан-ньен? — последнее слово он произнес скривившись, будто оно было очень кислое на вкус.

— Нет. Не только. Вы спасли мне жизнь. Дважды, — сказал Деон твердо.

— Когда это я тебя спасал? — не понял пан-ньен.

— Сегодня. И тогда, в гостинице. Я обязан вам.

— Не обязан, — отрезал пан-ньен. — В гостинице я сам принял решение, при этом эгоистичное. А сегодня… Ну если бы не я, ты бы и не оказался в таком положении.

— Так или иначе, я хочу вам помочь, — с нажимом сказал Деон. — Сделать всё, что потребуется.

Пан-ньен сощурился и потер глаза тыльной стороной ладони.

— Не могу придумать, что тебе возразить. Хебеша, скажи что-то умное, чтобы он передумал.

Крыс, сидевший рядом со своим шигнаром, склонил голову набок и изрек:

— Нет тверже вещества, чем решение, принятое благородным локоморком.

— Вот ты сейчас не помогаешь, — пан-ньен ткнул Хебешу в бок, от чего тот драматично повалился на кровать. — Ладно. Если ты действительно хочешь этого, я согласен. Поздравляю, возможно, сейчас ты нажил себе очень много новых и интересных проблем.