В тенях

И у кофе вкус горечи

когда она наконец-то обретет покой? вдали от мелграда, вдали от короля-дракона, что настойчиво читал нотации, вдали от орфена, который готов сожрать остатки человечности, вдали от ошибок великого дракона. уйти в глушь где-нибудь в центре терры и жить в особняке, чтобы не наблюдать за перепалкой ведьм и вампиров. просто жить как обычный человек.

на столе давно остыл кофе, и рогатая смотрела на него, словно ожидая чего-то. смертные такие интересные. пьют эту горькую дрянь, но зачем, если оно вовсе не бодрит? столько лет прожила с ними и все еще удивляется. может, они пьют его, чтобы почувствовать горечь жизни? его вкус есть сама жизнь: такая же сложная и полная разочарования. эльфийка лениво добавляет сахар в свою кружку, но прекрасно понимает, что ужасный вкус это не перебьет. а если люди пьют его с сахаром, то, может, хотят просто немного счастья в свою ужасную жизнь? ее дрожащие губы касаются чашки, и вот она прищуривает свои красные глаза, проглатывая неприятный вкус ее пройденного пути. а ведь напиток по вкусу как ее путь. сплошная смерть и разрушение.

лэйн все фыркает на этот кофе, но продолжает пить. стол усыпан кружками, а сколько их? пять, десять? даже не замечает этого, но продолжает поглощать эту едкую горечь. может, теперь и она мазохист? Не замечает, как за окном идет осенний дождь, который стучался, как незнакомец, в окошко маленькой кухни. а сколько время? уже третий час ночи. все давно спят, а она рассуждает. она пробовала его и раньше, когда на дворе терры стоял век так XIX. удивительно, она так давно среди смертных...

и до сих пор не понимает. почему они успевают сделать все за свой короткий срок, они ведь так недолговечны. повредится одна деталь, и уже приходят в негодность. хрупкие, но любопытные. ищут смысл жизни, а если найдут, то умирают от старости. Но какие счастливые. разве смертные не хотят продлить этот момент? разве им хватает такого короткого срока, чтобы обрести счастье? лэйн столько лет прожила и не нашла это счастье. так, как смертные нашли его.

— мать, время три ночи. ты хули не спишь? -и вот голос, теплый, как чай, возвращает ее из раздумий. — ты двадцатую чашку кофе уже схерчила.

— эшли, а ты чего не спишь? - кофе? посмотрев в свой бокал, рогатая лишь беззвучно ответит: — наверное, я просто не распробовала... горечь.

Ранишь себя больше любой болезни

каждая нить — это струна на гитаре, может порваться в любой момент. но если только если струны можно заменить, то нить жизни ты никак не поменяешь. столько таких линий в его руках, но ни к одной он не прикасался. тонкие красные нити судьбы. он мог одним взмахом пустить жизнь смерного наперекосяк, оборвать его жизнь, но зачем? Зачем ему вообще нужно это проклятие? драконы рода шеу'гарда всегда получали особый дар, и он не исключение. Но он может только ломать судьбы и смотреть за ними. его пальцы покрыты мозолями, а руки все в нитях. Все они целые, шелковые... но одна нить на безымянном пальце толще остальных, оборвана безобразно. словно ее разгрызли зубами, чтоб использовать для вышивки. эта нить так тесно связана с ним, ведь ее вторая часть зарыта в земле.

эшли рассеивает эти нити, чтоб не видеть их... лучше бы вообще их не видеть. может быть, он мог спасти ее? может быть, он нашел бы этот узел, что называется смерть? он бы правда спас, но тут так бессилен. все бы отпустили, забыли, стали жить дальше, но он не мог. нет, принц прекрасно живет дальше: у него верный друг, любимая сестра, что так фанатично зовет себя мамой, хороший наставник, но... полюбить-то сможет? было столько попыток, но все провальны. это лишь приносит боль, заставляя биться в агонии своих мыслей.

она бы не хотела, чтоб сероглазый терзал себя. но что делать, если тоска по любимой доводит почти до ужасающей пустоты? давай так много шансов хорошим девушкам, но в итоге он последний мудак... с ней было сложно, но вместе всегда легче. лэйн часто говорит, что люди очень хрупкие, но почему так? неужели создатель так их не любит? ненавидит людей и дал им полное ничего?

об этом можно говорить вечно... брюнет бы с любовью забрал ее болезнь, подарил настоящую жизнь, увез бы подальше из города, подальше от разборок богов, вампиров, ведьм. это ей не нужно. русые волосы на ощупь как шелк, а глаза цвета моря. улыбка подобна яркому солнцу, которое вышло из-за горизонта. наверное, там, на небесах, она так же красива, как и сейчас.

это самобичевание — личный вид селфхама. если бы мог, то не дал бы ее нити оборваться. если бы только мог...

— смерть — это лишь новый шаг в бесконечном цикле под именем жизнь. – раздастся голос джека, который, подобно демону, выйдет из своей тени и с вальяжным промурлычем встанет рядом с гитаристом. — все кого-то теряют. может, пора отпустить? уверен, ее душа настолько чиста, что ребятам она понравилась и стала таким же судьей, как и бес.

— да я понимаю, живу вроде дальше, но... — тут он сжимает руку в кулак, поднимая серые глаза на пухлого бородача. — я не могу снова полюбить как раньше.

— и не сможешь. мертвые слишком часто забирают осколок сердца, но в твоем случае она забрала его все. и знаешь, зачем линда это сделала? чтоб уберечь тебя от разочарования и боли. Хочет уберечь тебя, лишь бы ты не страдал. смертные даже после смерти заботливы, а драконы? ты? ты б так смог?

Предвестник

есть поверье, что если в твое окно стучится ворон, то это к беде. но не абы какой, а к смерти. что сам бог смерти пришел по твою душу.

говорят, орфен переступает порог и вежливо просит чаю. расспросит вас о том, как прожили, кого обидел, кому помог. страх будет сковывать душу, а голос дрожать перед вороном-богом, но только сам бог будет наслаждаться чаем. не смеет тебя перебить, будет слушать и лишь в перерывах задавать вопросы. руки его покрыты черными стальными перьями, в глазах цвета янтаря с трудом можно отыскать блеск жизни. вроде как орфен никогда не был кровожаден, пока ты сам не разозлишь его. но ворон терпеливо дослушает вас и встанет с места, всмотрится в глаза и скажет:

— ты прожил чудесную жизнь, нам пора.

или просто благословит на долгие годы жизни за твое добро и свет, что несешь всему живому, поблагодарит за гостеприимство и дарует то, чего не мог получить. говорят, ворон даровал одной семье дитя, которое ждали много лет.

а вот если ты посмел врать орфену, рассказывать, какой ты добродетель, то бог просто рассмеется. когтями проведет по столешнице, оставляя глубокие царапины, и покачает головой, как отец, который устал от выходок своего чада. ворон кивнет головой, произнесет, мол, а уверен ли в словах своих, и если ты солгал, то бог уйдет. обидится благо проклятием: скот вымрет, урожая не будет. но если и срок подошел, то тени его разорвут душу по частям, пока не раскаешься перед ним. а тот будет смотреть, ждать. орфен может уйти, оставит тебя обдумывать все свои поступки. но к утру ты уже не вздохнешь и не осознаешь, как душа твоя копает в шахте без права на новую жизнь.

есть поверье, что если в твое окно стучится ворон, то это к гостю, кто каждую ночь из ваших злых дел полотно теней плетет. нет, он не злодей. предвестник смерти. сама смерть: заботливая и справедливая.

не бойся ворона, бойся суда его. коль может и свезет тебе.

Ядовитое Дерево

оу, прекрасное ядовитое дерево

пусть твоя мощь возрастет во мне

пусть твоя печаль течет во мне

забери все мои кости и кровь

позволь своим цветам распуститься во мне

осень всегда была очаровательной в глазах охотника, особенно конец октября. деревья давно сбросили свои листья и хрустели под тяжестью сапог, как кости на заброшенном кладбище. он сделает шаг вперед к старому и мертвому дубу, прислонит ладони к рыхлой коре и сядет на колени, словно слушая песни птиц. ему казалось, что дуб дышал на мгновение, ощущая его тепло, проникая в его тело едким ядом, но таким, который даровал жизнь. эшли улыбнется, ляжет подле дерева и закроет свои серые глаза.

ощущение, как корни обвивают твое тело, было теплым, как ласковое касание матери, что убаюкивала перед сном, обещая, что кошмары раз и навсегда оставят его. ветви его зацветут осенью, показывая свое величие и мудрость. ветер собьет с его зеленых лап желуди, что создадут новую жизнь. а юноша будет шептать, просить лишь бы это ядовитое дерево пустило корни в его душе.

— преврати меня в ядовитое дерево…

это не просьба, это молитва. никто не поймет, как кошки скребут душу, и только дерево питается отравой боли, превращаясь в то самое ядовитое… дуб — как символ смерти в его мирке, где нет ее. где нет тех звездных глаз, волос с запахом рома, рук, что прикосновением превращали все в небосвод. разлука — ужасная вещь, и он понимал это, но верил, что однажды встретятся. снова возьмут друг друга за руки и будут счастливы там, в своем мирке. без горя и несчастья, только вдвоем.

а дуб все также будет стоять на этом месте, медленно гнить изнутри, и лишь иллюзия его жизни хоть как-то оживляет эти хлипкие ветви, что некогда были могучими.

Буревестник

Мы стояли на утёсе около старого и брошенного маяка, что некогда видел великие путешествия кораблей. Некогда он указывал им путь, чтобы маленькие парусники и гигантские портовые корабли не разбивались о величественные скалы, омываемые Охотским морем. Брошенный и забытый временем маяк. Мои уставшие глаза смотрели на бледную маску старой девы, некогда пленившую меня. В черных глазницах маски читалась безысходность и воющая боль, что подобно дикому зверю разрывала остатки человеческой души. И я понимал: под маской её души — как много лет, и столь холодный монстр не способен на простую эмпатию. Мое тело давно превращено в храм агонии: каждый шрам несет историю моих страданий через годы. Сколько мне было? Двадцать три?

Дева не сдвинулась с места, наблюдала сквозь маску усталого от жизни меня. Белоснежное платье развевал морской ветер, а золотистый орнамент так фальшиво блестел, словно это не золото, а остатки ртути. Рука девы подняла револьвер в мою сторону, но сразу же бросила его в синие волны моря. Мое любопытство к ней дало ей надежду на слепую любовь, которой у меня не было. Ни капли жалости к торговке, которая вот-вот хотела вырвать из моего тела печень и взвесить её на своих весах перед богатым и жадным любым. Они жаждали свежей плоти, и она подобно фермеру снабжала их, кормила жирные ряхи. И я мог стать очередной солянкой, но не стал. Игрушка в руках куклы, чье лицо мне не удавалось видеть. Я не знал, что под ним — до сегодняшнего дня.

Множество вопросов о моем любопытстве приводили нас в тупик. Она считала это вниманием, а я просто искал ответ. Некогда скрипачка, чья музыка внушала любовь и надежду, и ныне холодная торговка человеческими телами для вечернего гарнира. В её дневниках я читал, как огромный буров пытал её, заставлял вкушать собственную кровь и убивать. Препарировать юнца, который стал такой же жертвой, как она. И ведь Анна нашла способ спасти себя — но только Христу понятны её мотивы.

Марианна. Так когда-то её звали. Наверное, мама ласково называла её Маришкой, прогуливаясь по осеннему парку Мюнхена — где я никогда не был. А теперь её обнимает холодный климат России, где даже буревестник ей не рады. И имя её кануло в лето, оставляя её окончание — Анна.

Я слышу её плач через маску и робкое: «Как ты мог, Костя?»

Ответ был на поверхности: я слышу крик птицы, что летала высоко над морем — предвещая начало сильной бури. Мои ноги понесли меня к краю утёса, оставив даму в маске без ответов. Буревестник всё приближался — он метался над беспокойной водой; наверное, он голоден и жаждет пищи. Если бы эта птица могла забрать меня подальше от плена торговца… Я не услышал шагов, но почувствовал: женщина пронзила мою спину холодным кинжалом — тем самым оружием она верно хранила в рукаве своего величественного платья. Пусть думает: это моё поражение… Но на деле я одержал победу над её господством и руками смерти сбросил оковы рабства. Я ощущал: кровь стекала по моему телу; я рвал одежду в красный цвет — а потом моё умирающее тело полетело вниз. Теперь мой труп отдан Охотскому морю — а не столу с тысячами голодных ртов.

Но кажется… я увидел: маска торговки полетела вниз — обнажая её зеленые глаза… которые больше мне не суждено увидеть…

В моей комнате

Я без понятия, сколько прошло времени с момента его смерти, но точно года четыре. Я тогда буквально есть перестала, и только мой крёстный мог как-то повлиять на меня. Транквилизаторы стали моей новой пищей, что отторгал организм. Даже вспомнить не могу, когда я самостоятельно могла сходить в душ и привести себя в порядок. Не понимаю, как так вышло, что болезнь забрала моего отца, оставив меня гнить в комнате. Сколько раз я прорывала свои губы, чтобы ощутить хотя бы физическую боль? Да чёрт его знает.

За окном разгулялась гроза, и капли холодного дождя стучали по старому стеклу, заставляя меня поднять глаза. И вроде бы у меня ремиссия, иду на поправку... Но любая поправка несёт за собой беду. Сейчас я была не одна. На краю кровати сидел мужчина, что был старше меня лет на четырнадцать. Имя не имеет значения, он стал куском меня с момента, как перешёл через порог. Мы были оба одиноки, оба в меру травмированы. Постоянно, с особой нежностью брал меня за запястье и проводил пальцем по глубоким шрамам, которые я нанесла сама себе остриём лезвия.

В моей комнате давно не было тепла, уюта и хоть чего-то светлого, а когда пришёл он — всё сменилось. Его пальто лежало на потрёпанном отцовском кресле, словно там оно и лежало всю его жизнь. Привёл же рядом на край кровати, где сидел красноволосый мужчина, что был вдвое больше меня, так и не осмелилась проронить ни слова. Его действия снова повторяются: касание всех моих шрамов, что я нанесла себе во благо, как тогда думала. Он не любил их, но принимал. Никогда не понимал, как можно так поступить, причинить себе адскую боль. Даже перебивал меня, когда я начинала диалог за смерть, о том, что не заслуживаю ничего. Да и его в том числе.

В его действиях никогда не было похоти, лишь трепет и забота, которую я искала. Друг моего отца, который был простым коллегой, что вёл меня по проекту отца, стал куда ближе. И для него я стала нечтым большим.

В такой любви нет ничего хорошего, смерть будет следовать за тем, кто старше, и я всегда боюсь, что в его сорок потеряю свет в глазах мужчины. Если мой мир прогнил и покрылся слоем плесени, то он был ярким солнцем, что мог растопить арктические льды. Огромный ядерный реактор, что сочился добром и наивностью, что постоянно обрезался об мои острые края, созданные ненавистью к всему живому. Не понимаю, к чему он вообще решил обо мне заботиться.

Меня трясло. Этот октябрь дался нам тяжело. Мне было стыдно, что человек, который ради меня готов был об асфальт расшибиться, снова чуть не потерял меня, когда турая верёвка перекрывала мне кислород. Он правда старается, а я всё разрушаю. И когда его тяжёлая рука ляжет на моё плечо, то заплачу, ощущая вину за то, что я так отвратительна. Но его это никогда не пугало. Поцелует меня в лоб и скажет: всё хорошо, мы справимся, мне просто нужен психиатр...

Я не могу понять его любовь, но и свою объяснить не в силах.