В горе и в радости

Глава 1

— …быть верной своему мужу в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в здравии и болезни? Клянешься ли…

Счастливая невеста должна ловить каждое слово церемонии, должна всей душой подтвердить клятвы, от всего сердца сказать свое «да». Счастливая невеста и к алтарю приходит сама. С подружками, если нет родителей. В белом свадебном платье. Жених не втаскивает ее в храм чуть ли не волоком, босую, с грязными ногами, в рабочем переднике, из кармана которого торчат садовые ножницы.

Все слишком внезапно. Так быстро, что я чувствую себя, словно во сне. Ведь это не может быть правдой? Не может?

Говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами, но я никогда не слышала такого о свадьбе.

Вот мне шесть, почти семь — мелкая сопля с торчащими куцыми косичками, с гордостью заявлявшая о себе: «Я ученица старой Марты!» Хотя какая ученица — подмети да вытри. Я поливала ее огород и убиралась в доме, и только краем глаза, из-за порога, подглядывала, как старая ведьма варит свои зелья. Другую ученицу, десятилетнюю задаваку Урфриду, Марта допускала крошить травки, мешать жуткое варево в котле над огнем и даже добавлять в него жабью икру. Нет, я не завидовала. Любой ученик начинает с работы по дому, а если у него не хватит мозгов подглядеть за работой мастера и улучить подходящую минутку для расспросов — сам виноват, что останется неучем. Я хотела научиться, и я нисколько не боялась кривого носа и сердитого взгляда старой Марты — да и чего бояться, ведь я выросла в ее доме и когда-то давно, когда ничего еще не понимала, даже называла ее мамой. Она отвечала на мои вопросы, а после придумывала для меня лишнюю работу, но я справлялась.

Вот мне уже исполнилось семь, летнюю засуху сменили осенние дожди, огород убран, на чердаке сохнут травы. Каждую травку я знала в лицо и по имени, знала, где и как сорвать и с какими словами развесить или разложить сушиться. В лесу выли с переливами волки — я знала, что нужно сказать и как махнуть рукой, чтобы волчья стая не почуяла тебя в лесу, и какое зелье сварить для коней, чтобы они не шарахнулись от волчьего запаха. Но однажды в густом малиннике за нашим участком я нашла приставший к колючей ветке клок серой шерсти. Мне стало страшно, а Марта рассмеялась дребезжащим резким смехом:

— Скоро зима, а там и большая охота! Его светлость соберет всех, будут и знатные господа с копьями и мечами, и мужики из деревень с рогатинами и вилами, даже баб погонит визжать да шуметь. Пора готовить травки на зелья, слышите, соплячки? Приворотные для девок и вытравляющие ненужный плод для баб, бодрящие и отрезвляющие для господ, да лечебные снадобья не забыть, да для псов и коней, ох-хо-хо, старой Марте хватит работы, да и вам, бездельницам, тоже.

Я перетирала в ступке ягоды шиповника и руками крошила сухие листья подорожника, и Марта даже доверила мне размолоть в мелкую пыль скорлупу кукушкиных яиц — я страшно этим гордилась и очень старалась. Урфрида, которой досталось отмерять и мелко резать жабью печень, рассмеялась неприятно:

— Первым делом научишься зелью, вытравляющему дитя из утробы — это потому что у твоей матери когда-то не хватило на него денег, да?

— Тебе что за дело до моей матери! — заорала я. Марта нашла меня в корзине на пороге, так что о своей маме я ничего не знала. Но верила, что она подбросила меня ведьме не со зла и не оттого, что я совсем-совсем не была ей нужна. Просто женщине с ублюдком на руках некуда идти, вот и все.

Зато мамаша Урфриды, толстая важная мельничиха, честно платила ведьме за ее обучение снадобьям. Спросить бы, зачем ведьмовская наука мельниковой дочке, но Марта отвесила нам обеим по подзатыльнику и погнала Урфриду на чердак, разбирать остатки прошлогодних трав.

Я чуть не плакала от обиды, зато скорлупа и впрямь вышла какая нужно, ровно мука самого тонкого помола.

— Поди в курятник, яйца собери, — буркнула Марта.

Я выскочила во двор, ничего не видя от разъедающих глаза слез.

— Дура мелкая, смотри, куда несешься!

Протерла глаза: оказывается, врезалась в какого-то мальчишку. Незнакомый, раньше он к Марте не приходил, то есть — не из деревни. Одет небогато, но добротно: подбитая потертым собачьим мехом куртка, плотные темные штаны, сапоги из грубой кожи. Рыжие волосы острижены неровно, а лицо все в россыпи конопушек. И смотрит важно, будто он не меньше чем замковый герольд. Небось, в первый раз с поручением к ведьме прислали, вот и хорохорится, чтобы страх не показать.

— Ты еще кто такой?

— Второй помощник Арчибальда Хромого, — сказал он важно и тут же сбился, скривил рот и спросил презрительно: — Да с чего это я тебе, мелкой пигалице, представляться должен? Ты, поди, и не знаешь, кто таков Арчибальд Хромой. Веди меня к ведьме, у нее снадобья для замка.

— Сам дойдешь, не заблудишься, или дверей не видишь? А мне и без тебя есть чем заняться.

— Это чем же? Кур по двору гонять? Больше ты наверняка и не можешь ничего, зато наглости, как в бароновом гнедом.

Ну вот как он, спрашивается, угадал про кур? Зараза конопатая!

— Я ученица ведьмы, хочешь на себе попробовать, что могу, а чего нет?

— Да уж точно копытом по голове не огреешь и шкуру мне зубами не попортишь, а все остальное я как-нибудь переживу. Не доросла ты еще меня пугать, мелочь.

Я фыркнула и аккуратно его обошла — нечего тут со всякими рыжими-конопатыми разговоры разговаривать, увидит Марта, что бездельничаю, — до ночи не присяду.

— Как через замковый мост перейдешь, спроси Ларса, — сказал он вслед, — скоро охота начнется, некогда мне будет в вашу глушь топать, значит, тебе бегать придется.

Он оказался прав: лишь только выпал и устоялся снег, бегать в замок пришлось чуть ли не каждые три дня. И никогда Марта не посылала туда Урфриду: как же, вдруг польстится кто на белокожую румяную девку. Все же вот-вот в возраст войдет. А цыпленку вроде меня разве что лишний подзатыльник дадут, если попадусь под руку не вовремя.

Я уже года два как ходила в замок сама, но только летом и посветлу. Теперь же Марта решила, что я достаточно выросла — корзину с зельями дотащу и не утону в снегу по дороге. Но рыжего Ларса я там раньше не встречала, хотя и с Арчи Хромым, псарем его светлости, никогда и словечком не перемолвилась. Огромных, притравленных на зверя баронских собак я побаивалась и близко к псарням не подходила.

И, конечно же, я не собиралась и в самом деле спрашивать Ларса, еще чего! Порядок был заведен постоянный: корзины от Марты принимал эконом, а что уж там дальше, нас не касалось. Разрешает его светлость ведьме жить на его земле и собирать травки в его лесу, а она за такую доброту платит зельями да снадобьями, вот и все. А мое дело — донести, не разлив и не рассыпав по дороге.

Но в этот раз эконом сам послал меня отдать пакет с травками на псарню. Понятно: в замке дым стоял коромыслом, ждали гостей, все носились, как умалишенные, лишних рук на такую мелочь не нашлось. Я и пошла. И первый, на кого там наткнулась, был этот рыжий-конопатый!

Тащил ведра с водой. Потный, красный, в одной рубахе и штанах, это по морозу-то. Увидел меня, грохнул ведра на пол, руки об штаны вытер и сразу к пакету потянулся.

— Ага! Пришла все-таки. Вовремя. У меня как раз Белка чудит, успокоить надо. Давай сюда.

— Чего чудит? — сама не знаю, почему я пошла с ним. Любопытно стало.

— Щенят отняли, чего.

— Зачем?

— Продали. Да не по одному, а всем выводком.

Он шел так быстро, что я едва за ним поспевала. Здоровый черт, ноги отрастил чуть не с меня размером.

В закуте пахло прелым сеном и молоком. Большая белая сука с рыжими пятнами тихо скулила, забившись в угол. Ларс порылся в пакете, достал пучок сон-травы, умело растер в пальцах и сунул собаке под нос.

— Всю ночь с ней не спал, выла, по углам терлась, детей искала. Давай, девочка, нюхай. Все хорошо, вырастут твои дети. Здоровыми будут, сытыми, поджарыми, быстрыми. А Ураган баронова Лысого за пояс заткнет. Обещаю.

Сука ткнулась носом Ларсу в ладонь, облизала пальцы. Уронила тяжелую голову на лапы и закрыла глаза. Я знала, как Марта заговаривает сон-траву — не то что измученную собаку, отряд здоровенных мужиков уложит. Хотя наговор совсем несложный. Я повторить могла, но у меня и мышь бы не заснула. Марта говорила — рано мне.

С той чертовой Белки все и началось. Ларс встречал меня так, будто я к нему лично ходила, и ладно еще, когда первым его словом было «вовремя», а мог ведь рявкнуть и «где тебя носило?». Почему я это терпела, сама не знаю. В замке о нем говорили: «К любой твари подход найдет». И я наверняка была для них тоже — тварь. В деревне меня, бывало, и так называли, добавляя: «ведьмой вскормленная». А Ларс обзывал просто, мелочью и малявкой. Как самую обычную девчонку.

И собак я с ним не боялась.

Глава 2

Вот как с детства была мелкая, наглая и непокорная, так и осталась. Совсем не изменилась, и не скажешь, что взрослая давно. Другие в ее возрасте дородные, степенные, с детишками, да не с одним. Смотришь, плывет такая по улице, в чепце, губы поджимает, а за подол аж двое держатся, а то и трое, семенят рядом, по сторонам таращатся, от мамкиной юбки не отрываясь. А дома у такой — выскобленный пол, ящики с цветами на окнах, хозяйство, пироги в печи. Муж придет, она ему ужин на стол, перину на кровать, стопку настойки травяной или ягодной, чтоб хорошо спалось. Нормальные, правильные женщины, в общем. А эта… Ее и женщиной-то назвать язык не поворачивается — девчонка. До сих пор одной рукой поднять могу да на плечо посадить, и это не я сильный, а она такая легкая и мелкая.

А хозяйство? Ха. Здесь тоже не задалось. Пробовала она тут как-то пирог испечь, хорошо я вернулся раньше, иначе сгорела бы наша избушка, как и не было. Смрад, гарь, из печки дым столбом, огонь, и она, ночью такое увидишь — на всю жизнь заикой останешься. Волосы дыбом, лицо в саже, ругается так, что мужику покраснеть впору. Тут надо дом спасать, хватать ведра да к колодцу бежать, а я как увидел это чудо в саже, хохотал так, будто в меня вселилось что. Никак успокоиться не мог. Она же и успокаивала — выплеснула мне на голову воду из ковша и снова ругаться. Ну разве ж это нормальная женщина? А порядок у нее только в огородике, где семена свои сеет, ну и в корешках всяких, что по дому развешаны, в мешочках, коробочках и узелках, но я в это все не суюсь — это ее дела, ведьмовские, а мне и своих хватает.

Скажи мне кто раньше, еще до всей этой истории, что свяжусь с ведьмой, ни за что бы не поверил. И не то чтобы я их племени боялся, как некоторые, просто всегда казалось, что другие они — из другого теста вылеплены, живут на отшибе, в глухомани, шепчут свои заговоры, порчу наводят, помочь, конечно, тоже могут, но это уже если ты сам попросишь и заплатишь. Глупый был, верил бабским сплетням, видел, как плевали вслед и гадости всякие шептали. А людская молва она иногда хуже любой порчи — если уж прилипла к кому, вовек не отмоешься. И чего в ней больше — страха или зависти, не поймешь.

С Ханной я познакомился, когда еще у барона младшим помощником псаря служил. Ну, то есть тогда-то я еще не знал, что она Ханна. Да и то, что ведьма, тоже не знал, хоть и болтала она в первую же встречу, что ученица старой Марты, я ей почему-то не поверил. Подумаешь, невидаль — обычная безродная девчонка прибилась туда, где нашлась работа за еду и кров. Я и сам был такой же. Арчибальд Хромой, главный псарь барона, как-то проезжал мимо нашей деревни, остановился у кузницы лошадь подковать, да только старик мой в то время уже при смерти лежал, а я не слишком хорошо с кузнечным делом управлялся, силенок еще маловато было, но уж одну подкову поставить сумел.

Что там Арчибальд во мне разглядел, не знаю, но велел, как отец умрет, в замок явиться и Хромого Арчи спросить. «Может, и найдется тебе работа на кусок хлеба, если с головой и не лентяй». В замке потом говорили, что лошадь у него — сущий черт, никого, кроме хозяина, близко не подпускает. Не знаю, ко мне пошла сразу. А я, конечно, как отца похоронил, отправился в замок, деваться мне больше все равно некуда было. Так что о том, как бывает с сиротами, знал не понаслышке. Только думал, что мне повезло больше, чем этой мелкой. Работу свою я любил, да и к обещанному куску хлеба прилагались масло, похлебка, каша, мягкий тюфяк в тепле да еще и пара монет иногда.

А эта мелочь со смешными белесыми косичками — у ведьмы на побегушках. Люди вслед плюются, знаки обережные творят, как будто она и впрямь чем навредить может. Ха. Я же видел, как она на Белку смотрела.

В замок придет, отдаст тяжелую корзину — как волокла ее только? Самой-то от земли не видно. А ей хорошо если хлеба горбушку сунут. Как же, ведьмин выкормыш, разве можно на кухню такую пустить — тесто скиснет, молоко сквасится. Смотрел на нее, на густую похлебку с мясом в собачьих мисках, и стыдно делалось. А она и не попросит. Мелкая, а гордости на трех баронов хватит.

А собак боялась. Ну какая ведьма может бояться собак? Слово верное скажет, они и потрусят прочь, уши прижав. А она… У барона тогда не только борзые были, но и волкодавы, здоровые, мощные, с клыков слюна капает, не загрызут, так задавят. Ханна от них к стенам шарахалась, даже мимо ходить не могла, а гордая же, ни в жизнь не сознается, что страшно. Пришлось знакомить. Волкодавы на самом деле были смирные, если их не злить и страха не показывать. Умные, хоть и с норовом. У меня и любимец среди них был, Буяном звали. Вот с него знакомство и начали. Буян мне пузо подставляет, лапами дрыгает от счастья, а мелкая в угол забилась и таращится оттуда. Бледная, глаза блестящие, перепуганные, смех да и только.

— Иди сюда, — говорю, — пузо ему почеши.

И ведь пошла. Рука трясется, как у припадочной, сама — Буяну на два укуса, только глазами зыркает сердито, как будто думает, что я ее нарочно подначиваю.

Так и чесали вдвоем. Буян аж морду поднял — удивился. Мелкая сжалась вся, потом вздохнула так, будто в прорубь прыгать собралась или к смерти готовилась, и на коленки рядом села. Сидит, шерсть на пузе перебирает и успокаивается.

— Ну, видишь, не съест он тебя. Разве что зализать может до смерти. Не трясись только, собаки страх твой чуют и злятся. Тебе бы понравилось, если б тебя боялись? Вот и им — нет.

Она аж вскинулась:

— Не боюсь я! Вот еще. — Покосилась, опустила голову и пробормотала чуть слышно: — Так, опасаюсь. Мало ли, что у них на уме.

— Поесть, поспать, пузо почесать, побегать, поохотиться на всяких мелких с косичками.

Тут уж она совсем по-другому фыркнула, вроде как: «знаю я тебя». Вот и ладно.

Так с тех пор и повелось — приходит малявка в замок, корзину свою отдает, и ко мне. Белку гладим, Буяну пузо чешем, у Волчка колтуны из шерсти вычесываем. Когда и подкормить ее получалось. Сидим на куче сухой травы у конюшни, кони ржут, копытами переступают, а мы жуем, то хлеб с мясом, то сыр, то чего-нибудь горячее — я брал свою порцию у поварихи заранее, чтобы на кухне с мелкой не мелькать.

А что она и правда ведьма, я понял той же зимой, когда Буяна порвали на боях. Кровь остановить не мог никак, думал, все. Арчи в деревню за местным лекарем послал, а тот только руками развел. И тут мелкая явилась. Увидела Буяна, кровь на соломе, бессильно протянутые подрагивающие лапы, да так рядом и села. Слезы текут, гладит по подранному боку, по морде и все повторяет:

— Буян, Буянушка, не умирай, пожалуйста, не умирай, ты такой хороший, и Ларс тебя так любит, не бросай нас, хороший…

Потом побелела вся и рядом прилегла. А Буян морду приподнял, полакал воды из миски. Глаза ожили. Встать он еще не мог, но кровь как тогда течь перестала, так и раны вскоре заросли — вот уж точно, как на собаке. А я не знал, кого спасать — зацепившегося зубами за самый краешек жизни Буяна или непонятно отчего сомлевшую малявку. Сначала подумал — с перепугу. Но потом на Буяна посмотрел, на то, как он к мелкой тянется и лизнуть пытается, на рану, как будто затянувшуюся прозрачной пленкой, и все у меня в голове сложилось. Вот как раньше не верил, и все равно мне было, кто там что говорит и думает, так и тогда — поверил сразу и насовсем. И самое странное, что ничего не изменилось. Девчонка-сирота или девчонка-ведьма, которая может вот так запросто кровь остановить — не все ли равно на самом-то деле? Мне было все равно. Как была она мелкой и глупой, так и осталась.

Когда глаза открыла и озираться начала, я ей и времени в себя прийти не дал. Сунул под нос кружку с горячим травяным чаем и отругал как следует.

— Ты мне это брось, мелочь! А если бы сама за ним следом? Что я тут с двумя мертвяками делал бы!

А у нее на лице непонимание медленно сменялась ужасом. Кружка затряслась в руках, в глазах вскипели слезы.

— Я не… Ларс, я ничего не делала! Я и не умею ничего, мне старая Марта только травки растирать дает пока, а так говорит — рано, не доросла.

— Значит, умеешь, — буркнул я. — Не болтай только.

Она молча замотала головой.

Мне пришлось на руках оттащить дуреху в свой закуток — ноги у нее подкашивались. Хорошо, не заметил никто. Отпаивал Буяна водой с ведьминскими травами да теплым наваристым бульоном, и тот же бульон таскал мелкой, а еще горячий травяной чай — жаль, что меда или хоть патоки мне взять неоткуда, но ей, похоже, и такой был за счастье. К ночи, когда вся работа была переделана и никто не мог меня хватиться, я посадил ее на закорки и отволок на себе к старой Марте. Куда ее было одну отпускать? Свалится еще на полпути, замерзнет насмерть.

Арчибальду я сказал, что кровь сама успокоилась, травы ведьминские помогли. Барон лично пожаловал мне золотой. Буян через несколько дней уже рвался на улицу, в свежий снег. А вот мелкую я после этого долго не видел, и только тогда понял, что уже привык к ней, соскучился.

Глава 3

После того случая с Буяном старая Марта сама хуже собаки стала — вот хоть и обязана я ей, а иначе и не скажешь! Гоняла меня, вздохнуть некогда было. И не сказать, чтоб учила, просто работа становилась все сложней, а я и не замечала, как укладываются в голове ведьмовские рецепты, зелья да наговоры.

Зима пролетела, весна промелькнула, лето словно ветром мимо пронесло… Урфрида округлилась во всех нужных местах, начала наряжаться по праздникам, и как-то я заметила, что она смешивает травки на приворотное, хотя никто Марте такого не заказывал. А я все так же скоблила дочиста пол, собирала в лесу хворост, поливала огород, ходила за курами да таскала корзины в замок. Заходить на псарню Марта мне запретила настрого, но я все равно заглядывала к Ларсу. И совсем не потому, что он повадился угощать меня то настоящим белым хлебом с мясом или сыром, то густой горячей похлебкой. И не потому что Буян с того случая так и норовил меня облизать с ног до головы. Просто Ларс, хоть и знал теперь точно, что я ведьмин выкормыш и сама ведьмой стану, по-прежнему называл меня мелочью и малявкой, насмехался и подначивал. По-прежнему знакомил с баронскими псами и предлагал то пузо им почесать, то репьи из хвоста выбрать.

Мне кажется, на самом деле Марта знала, что я впервые в жизни ее ослушалась. Но молчала.

Так пролетел год, и второй, и третий. Хромой Арчи сдал, едкие растирки Марты уже не помогали от его застарелого радикулита, и главным псарем стал его бывший первый помощник, мрачный, вечно злой, словно притравленный пес, Руди. Я этого Руди боялась так, как прежде, до Ларса, волкодавов баронских не боялась. Хорошо, что у моего рыжего-конопатого приятеля к тому времени прибавилась, кроме псарни, иная забота.

У барона тогда появилось новое увлечение: зверинец. Болтали, что такие зверинцы вошли в моду с легкой руки одного из королевских братьев, изрядного затейника по части издевательств над врагами. Будто бы тот запросто мог велеть слугам похитить неугодного среди ночи из собственной постели и бросить в загон к медведям или в клетку к заморским уродинам-гориллам, а потом с утра пораньше лично посетить зверинец и пожелать врагу «доброго утречка».

Наш барон такого не устраивал, но показывать гостям клетки и вольеры с опасными зверями любил. А Ларс все это зверье кормил, поил, чистил за ним и следил, чтобы бароновы волки, медведи да рыси не вырвались на волю. К тому же, на псарне он стал первым помощником, и Руди частенько сгружал на него свою часть работы. Так что теперь крутился рыжий побольше, чем я у Марты, и на пустую болтовню времени у него совсем не оставалось. Но, может, оно и к лучшему: я-то в замке подолгу не задерживалась, но как на него другие смотрят, видела.

Ему исполнилось шестнадцать, и девки за него готовы были друг дружке в рожи вцепиться и волосья повыдергивать — высоченный, широкоплечий, сильный и веселый. Хорошо, что меня, десятилетку, никто из них всерьез не принимал, а то, наверное, и дурная слава «ведьмина выкормыша» не помогла бы спастись от ревнивых дур.

Особенно отличалась одна — горничная ее светлости. Стройная, в кружевном переднике, с белыми кудряшками, и такая чистая, будто мылась каждые полчаса. И руки у нее были белые, мягкие, с круглыми ногтями, не то что у меня — вечно в царапинах, заусенцах, шершавые и не очень-то отмытые. И вот этими белыми руками она в Ларса так и вцеплялась, даром что была его года на три, а то и на четыре старше. Ходила за ним между клетками, передник аккуратно придерживала, носик морщила. Зверье-то — оно пахнет по-своему, да и вообще нечего таким девицам в зверинце делать. Но она в каждую свободную минуту прибегала, Ларса сторожила. Ух, как же я ее не любила! А она глядела на меня брезгливо, как на грязь.

Однажды она просто вывела меня из себя. День и так с утра не задался, Марта недосчиталась хоречьего жира (я-то знала, что Урфрида мажет им руки, чтобы мягче были), Урфрида сожгла кашу и ревела — хахаль бросил ее, что ли? Я рада была сбежать в замок, но и тут не повезло: первым навстречу попался Руди и наорал на меня, что в прошлый раз не принесла сон-травы и млекогонки — как будто это я корзины для замка собираю, а не старая Марта собственными руками!

До зверинца я добралась уже злая и разобиженная, а тут еще вместо Ларса встретила меня эта фифа белая, заявила:

— Пошла прочь, ведьмино отродье, нечего тебе здесь делать! Еще сглазишь кого.

Копившаяся с утра злость плеснула в голову, зазвенев комариным звоном в ушах. Я прищурилась:

— Это тебя-то? Тебя и глазить не нужно, так нос дерешь, того и гляди сама куда-нибудь свалишься. Под ноги лучше смотри, а не следи, какой парень в чью сторону поглядывает.

И тут, как по заказу, под ногу фифе попалась скользкая шкурка от вареной свеклы — эти очистки таскали с кухни в зверинец для медведя Черныша. Нога поехала, фифа взмахнула руками, как заполошная курица — крыльями, и с истошным визгом села задницей прямиком в изгаженную навозом солому, которую Ларс не успел еще вынести к огородам.

— Ведьма, — заорала она, тыча в меня пальцем, — сглазила!

— Под ноги смотри, — повторила я. — А то меня в другой раз рядом не случится, кого в ворожбе обвинишь?

На истошные вопли этой дуры выскочил из зверинца Ларс. Посмотрел на меня, на нее, губы закусил, лицо серьезное состроил, а глаза смеются, и сам едва сдерживается. А она, как его увидела, покраснела вся до слез, уже не от злости, а от стыда, наверное. И давай задравшееся платье на коленки натягивать, хотя не слишком-то и торопилась: коленки у нее были круглые, с ямками, есть что показать. Только Ларс на них не смотрел, вытащил ее из кучи да еще и сказал сочувственно так, зараза:

— Ох, Фанни, говорил же, не место тебе здесь. Прыгай себе по парадным залам. Как теперь к ее светлости пойдешь? Провоняла вся.

— Это ведьма твоя! Она все!

— Нет тут ведьм никаких. Зато каблуки у тебя есть. Смотри, ну! Кто по соломе да помоям в таких туфлях бегает? Соображать же надо. Радуйся, что не сломала себе ничего.

Та всхлипнула, кое-как поднялась на ноги, отряхнулась, еще больше размазав по юбке грязь, и убежала. Не слышала, как мы с Ларсом покатывались со смеху, да и хорошо, что не слышала. Только вот потом Ларс нахмурился, сказал:

— Дура-то она дура, но ведь и правда растрезвонит, будто ты сглазила.

— Не-а, — мотнула я головой. — Постесняется. Если б серьезное что, а так — руки-ноги целы, личико тоже, а какая девушка признается, что задницей в навоз села? Ее же первую и обсмеют.

— Ладно, там видно будет. Идем, некогда мне тут прохлаждаться, работы полно.

Фанни и правда промолчала — в замке как смотрели мне вслед косо, так и продолжали, ничего не изменилось. В зверинец, Ларс говорил, она заглядывала теперь только со двора. Но на меня зыркала волком.

А потом настала зима, и с первым снегом слегла Марта. Болела тяжко, и ясно было — не встанет уже. Урфрида смешивала ей снадобья, я сидела ночами рядом, меняя мокрые тряпки на пылающем лбу. Марта хватала меня за руки, бормотала: «Силу к силе возьмешь, сразу не поймешь, да ништо, вырастешь — разберешься». Я думала, бредит, но однажды при этих словах Марта открыла глаза, и я чуть не отшатнулась от темного, пронизывающего взгляда.

— Силу к силе, — повторила она, — все твое будет. Сама отдаю, добром и с благословением.

Я знала, конечно, что ведьма, умирая, должна отдать силу ученице. И Урфрида знала. Вот все же любопытно, к чему ведьмина сила мельниковой дочке? Она, похоже, подслушала: утром прижала меня к холодной стене сарая и прошипела в лицо:

— Не бывать такому! Я старшая ученица, за мое учение честно заплачено, а ты так, приживалка. Меня Марта учила, а ты за курами помет выгребала. Бери вон корзину, я собрала, давно пора было отнести, пока барон не осерчал.

Я и пошла. Как бы то ни было, в одном Урфрида права — припоздаем со снадобьями для замка, так барон живо вспомнит, что ведьмам среди честных людей не место.

Метель заметала тропинку, ноги вязли, колючий снег сек лицо, и я быстро поняла, что до замка еще дойду, а вот обратно — придется пережидать непогоду. Ничего, Ларс пристроит где-нибудь на припасенной зверям на подстилку соломе — тепло и не жестко, переночую. А утром уж как-нибудь. Уходить от Марты болела душа, хотелось вернуться как можно быстрее, не оставлять ее надолго с Урфридой. И не в силе ведьмовской дело. Марта меня вырастила, отпустить ее, даже не попрощавшись, я не могла.

Где, как я свернула с тропы — не знаю. Метель попутала, снег глаза залепил. А может, и Урфрида вслед чего нашептала, она могла. Но вот только что чуялась под ногами твердая земля, и вдруг поехала, опрокинулась, я и взвизгнуть не успела, только в корзину вцепилась, страшась рассыпать. Так с корзиной в обнимку и съехала куда-то вниз, в темную, опутанную корнями глубокую яму. Благо, руки-ноги не переломала. На голову ухнул сверху ком снега, рассыпался по плечам, забился за шиворот. Я вспомнила, что говорил еще осенью Ларс: барон, мол, велел ловчих ям нарыть да ловушек понаставить, зверинец пополнять. Хорошо, наверное, что мне попалась именно такая яма, а не из тех, что роют егеря, с острыми кольями на дне.

Только выбираться все равно придется самой, вряд ли эти ямы проверяют так часто, что я дождусь спасения, не закоченев насмерть. По корням, пожалуй, можно выкарабкаться, вон какие толстые да корявые. Только корзину придется здесь бросить. И поторопиться нужно, покуда не стемнело и можно хоть как-то разглядеть, за какой корень хвататься и куда ногу ставить.

Размечталась.

Я лезла наверх, цепляясь за проклятые обледеневшие корни, сдирая пальцы в кровь, — и срывалась. Первый раз почти сразу, второй — уже наверху, поверив в спасение. На третий раз заскользила вниз, неловко поставив ногу, в лодыжке дернуло болью, я упала кулем на мерзлую комковатую землю, больно ушибив локоть и все-таки рассыпав корзину. Поднявшись, поняла, что наступить на ногу не смогу.

Вот так и пожалеешь, что нет у тебя какой-то особой ведьмовской силы…

Глава 4

Метель в тот день разыгралась не на шутку. Так и получилось, что мы с Марком, бароновым егерем, ни до одной ловчей ямы не дошли. И ведь как неудачно вышло: сговорились заранее, погода стояла — загляденье, солнечная, морозная, снег под ногами хрустит, не проваливается, и воздух вкусный такой — не надышаться. И утром все хорошо было, я и Буяна с собой взял, а то он от скуки аж подвывать начал. До большой охоты оставался еще месяц почти, но другие собаки как собаки, по вольеру бегают, по двору да по полю за замком, а этому надо далеко, в лес, в деревья, лапы размять, в снегу искупаться да глухарей погонять. А как до домика Марка добрались, все и пошло наперекосяк. Небо потемнело, ветер завыл, снежная крошка в глаза полетела, какие уж тут прогулки.

Я было хотел сразу в замок вернуться, чтобы потом по колено в снегу не плутать, но куда там. Марк, чертяка, если уж что ему в башку влезло, ни за что не отстанет. Ездил он по осени на ярмарку, разговоров после было, как будто заморскую страну увидел, не меньше. И девчонки-то там — загляденье, у нас такие не водятся, и пряники, и колбасы всех мастей, и выпивка, «ты, брат Ларс, отродясь такой не пивал». Вот этой выпивкой-то он и запасся впрок. Ну а раз уж так вышло — работу, как положено, выполнять нельзя, то и грех не воспользоваться.

В общем, испробовали мы ту выпивку, не по разу приложились. Но я-то к этому делу всегда не очень был, звери пьяных не любят, а Марк изрядно набрался. Даже Буян порыкивать на него стал.

Ближе к вечеру, пока еще дорогу разобрать можно, пошел я все-таки обратно. Метель вроде утихать стала, Буян повеселел, носился вокруг меня, разрывал снежные кучи, пугал мелкую живность. И вроде все хорошо, но чем ближе к замку подходили, тем мне неспокойней на душе делалось. Думал, может спьяну, мало ли как там эта Маркова выпивка на непьющих людей влияет. Но вскоре и Буян заволновался. Морду ко мне поднимет и смотрит, уши насторожив, будто прислушивается к чему. Я тоже прислушивался, только не слышал ничего. А Буян сначала сел на задницу, взвыл, протяжно так, тоскливо, а потом как рванет с дороги в заросли, только хвост мелькнул. Я — за ним. Бегу во весь дух, как на пожар, с веток на меня снег пластами валится, глаза залепляет, взмок весь, остатки хмеля из меня тут же выветрились. Куда бегу, не знаю, но Буян лает, ведет. И чувство такое, будто случилось что-то. И если не добегу или промедлю, плохо будет.

Так он меня и вывел к медвежьей яме. Я в сумерках сам чуть вниз не навернулся, едва успел за ветку ухватиться, чтоб на ногах устоять. Буян лаял, припадая на передние лапы, а из ямы почему-то пахло летом — сухими травами, ягодной настойкой и цветами — то ли ромашкой, то ли липой.

Держась за ветку, я заглянул вниз. Кажется, знал, кого увижу, раньше, чем понял — и правда Ханна. Кому бы еще?! Вот только она даже голову не подняла на лай и на мой оклик.

И тогда я по-настоящему испугался.

Повезло, что у меня с собой был и факел, и трут сухой, и веревки. За этим же в лес и собирался — зверье из ям доставать. Только оказалось, что придется не зверье. О том, что она там, может, и неживая уже, я старался не думать, но получалось плохо. Руки свое дело знали, сами двигались, узлы вязали накрепко, огонь разжигали, а в голове — звон такой противный и мысли всякие дурные: про то, что раз так пахнет, значит, она в замок шла с корзиной и снадобьями, по такой метели, ага, совсем спятила. Ну дурища, нет? И куда старая ведьма смотрела, когда девчонку через лес в такую погоду одну посылала? Совсем из ума выжила? И еще — самые главные и самые плохие мысли: сколько она там лежит уже? Пока мы с Марком в тепле напивались да колбасой с ярмарки закусывали, она уже тут одна в холоде лежала? Думал я все это, и так тошно делалось, что хоть вой вместе с Буяном. А тот надрывался на краю ямы, все внутренности наизнанку выворачивались от его голосины. Прикрикнул бы на него, да язык не повернулся.

Полез я вниз, из-под ног комья снега и земли валятся, тороплюсь, руки горят, а в рукавицах не рискнул, соскользнешь еще ненароком да шею свернешь, вот дурь будет — мало того что эту не вытащил, так еще и сам угробился.

Как на дно спрыгнул, так к ней кинулся. Замерзла, конечно, лежала там, маленькая такая, лицо синюшное, ресницы инеем прихватило. Но дышала. Я как руку ей к сердцу прижал, так аж отпустило сразу — билось, и дыхание чуть заметное от губ шло. Я ей пока ладони растирал да щеки, сам упарился. Нашел в ее корзинке бодрящее снадобье, как не разбилось только. Держу ее под затылок, пузырек к губам прижимаю, а про себя ругаюсь страшно: и на чертову старуху, и на Марка с его закидонами, и на Буяна, что раньше беду не учуял, ну и на эту, конечно. Какой черт попутал ее с тропинки сойти да в такую глухомань забраться. Ну, видишь ты — метель, так пересиди где-нибудь, подожди, пока уляжется.

Ханна застонала чуть слышно — писк мышиный, а не стон — и открыла глаза.

— Вот что ты за бестолочь? — спросил сразу. — Чего тебе в такую метель дома не сиделось?!

Растирал ей ладони, дыханием отогревал, а она только всхлипывала и тряслась. Ясно было, что толком держаться не сможет. Веревкой обвязать и тянуть — побьется вся. На спине только вытаскивать.

Я не стал додумывать, как и что — по-любому получалось опасно и нехорошо, но лучше делать хоть что-то, чем сидеть тут, пытаясь отогреть едва не насмерть застывшую девчонку. Пальцы у нее даже если оживут, крепко уцепиться все равно не сможет.

— Понимаешь меня? — спросил я. — Понимаешь, что выбираться надо? Дергаться без толку не будешь?

Кивнула беззвучно.

— Хорошо. Руки давай, — я повернулся к ней спиной, завел ее руки себе на грудь. Связал запястья ремнем — больно будет, но больше нечем. Привязал еще ее к себе по поясу. И полез.

Веревка сдирала ладони, так и норовила выскользнуть, сапоги съезжали по обледеневшим корням, а малявка, даром что мелкая, здорово перевешивала назад. Я ругался, Буян лаял и скулил наверху, а она тряслась все сильнее — видно, отогреваться начала.

Вот тут и пожалел, что не захватил у Марка немного его выпивки, влить бы ей в рот, чтоб прожгло внутри хорошенько. Но что уж теперь-то думать об этом. Так выкручиваться надо.

Выбрались наверх наконец. Я в снег упал, руки раскинул, дышал, в себя приходил, Буян скакал вокруг, мордой тыкался, повизгивал, совсем как мелкая дворовая собачонка, а не здоровенный волкодав. А она тихо так лежала, и ругаться-то на нее такую как-то неловко было, хотя и хотелось очень.

Кое-как поднялся, отвязал ее от себя. Прикинул, куда нести, чтобы быстрее отогреть, по всему получалось — обратно к Марку. Вот только Марк лыка не вяжет, да и черт его знает, найдется ли в его халупе, чем девчонку согреть. Одеяло запасное, чай с травами, одежда хоть какая — ее-то вся заледенела, едва не звенит. До замка — совсем далеко, решил тащить к ведьме. Что в ней весу-то, донесу. Зато старая Марта и поможет сразу, как нужно.

Вышел на тропу, развернулся, несколько шагов прошел — и как в стену грянулся. Чувствую — нет мне туда пути. Не пускает. Зубы стиснул, ногу поднял — аж взмок от натуги, а шагнуть — никак.

Что за дела?

Плюнул и пошел к Марку. Некогда разбираться с ведьмиными штуками, тут мелкая на руках помирает.

Остатки выпивки все-таки нашлись — несколько капель на дне бутылки, но мелкой и того хватило. Чаю я согрел, одеяло стянул с храпевшего Марка — тот и не заметил. Одежду с мелкой сдирал — она таращилась перепуганно, дрожала. Тощая, ребра торчат, в чем вообще душа держится. Завернул в одеяло, чаем сам ее напоил, прижал к себе как была, спеленатую Марковым колючим одеялом.

Тут она и разревелась.

Бормотала бессвязно, но я понял. Что старая Марта помирает, а малявку в замок по метели Урфрида отправила, паскудница. Что сама из ямы вылезти пыталась, но только пальцы ободрала и повредила ногу. И что ей в той яме уже голос старой Марты чудиться начал — будто рассказывала всякое и повторяла: «Подрастешь — поймешь, а покуда слушай».

Бормотала, тряслась, плакала, а потом на полуслове глаза закрыла и заснула. Только тогда я и смог дух перевести. Поверил — выживет.

Лодыжку я ей после вправил, утром уже. Пальцы у нее опухли и шевелились с трудом, под ногтями запеклась кровавая корка. И к Марте я ее не понес, хотя та стена непонятная поутру исчезла. Подумал — что там с ведьмой, черт ее знает, а Урфрида мелкую лечить не станет. Уж лучше я сам. И отнес в замок, в свою каморку рядом с псарней. Уложил на свой топчан, а Буян рядом лег и уходить отказался. Умный пес, не зря его люблю.