Узы тесноты бытия Арханта

Глава первая: О рождении Арханта

В 599 году Первой эры, на планете Тьма, родилось дитя. Отцом его был Минорь Финийский, третий из главных послов Солантара, муж, именуемый также Аграаль Пришедший. Мать его, Игира, была служанкой в доме богатого правителя Тарг-Муриса, что стоял на западе Тьмы; отец же, по древней легенде, родился в самом Кровавом море по воле Солантара, и вера держала сей слух за истину.

Архант родился четвёртого дня месяца января. Лекарь, что принимал его роды и последующее лечение матери, вскоре скончался от инфекции, неведомо как, но переданной ему от Игиры. И было так, что людей объял страх: мать посчитали проклятою, и воззвали они к Святым на Тьме. В 601 году Игиру вывели на площадь и сожгли на костре, ибо смерть лекаря, даже невольная, почла́сь великим грехом.

Минорь Арханта любил мало и к Игире сердцем своим не привязался. Он один ухаживал за сыном, но о матери мальчику не говорил, словно имя её было изглажено из мира. В 605 году, когда Архант подрос, Минорь отвёл его к Кровавому морю, в те воды, где сам, по сказанию, был рождён. Там, у кромки алых волн, по обряду Солантара он трижды перекрестил мальчика по солантарски и двенадцать раз окунул его в морскую глубь, и рече: отныне сам ты избираешь, где жить тебе и как.

После того Минорь вышел из дому, оставил сына одного в Тарг-Мурисе, а сам отправился на Землю проповедовать веру в Солантара.

Архант, будучи семилетним ребёнком, остался в Тарг-Мурисе в одиночестве и сам, по своей малой, но твёрдой воле, держался веры Солантара. Старые бабушки и седые дедушки из города приносили ему еду и воду; часто он переселялся туда и сюда, живя у людей по две-три недели, словно странник без дома, и так дотянул до 612 года.

Будучи тринадцатилетним от рождения, задался он первым своим тяжким вопросом о матери. Тогда начал он читать древние летописи о Солантаре, о Ямбе, перебирать старые свитки и потрёпанные доски письма, а также нашёл и стал читать отцовскую «Raghasha», что с тролльского означало «Вера» или «Магия» и что также было главной книгой у солантаристов. Давно уже почерневшую по краям. И так полностью уверовал он сердцем.

Однажды, в июне, глубокой ночью, когда жил он на протяжении недели в доме у некоего старика, взгляд его пал на рисунки Мегуло, на образ Смерти Солантара и на книгу «Sagthil o Nomunon» что была главная книга у мегулистов, бережно хранимую на полке. В ту же ночь Архант поднялся, как тень, задушил старика и сжёг его дом. За деяние сие изгнали его из деревни, однако дом восстанавливать не стали, ибо сам город был солантарический и увидел в пожаре знамение, да и страх лёг на сердца людей.

Пойдя на восток от Тарг-Муриса, Архант достиг леса Нимраэль. Там он встретил деревню отшедших — тех, кто отрёкся от мира во имя Солантара. На грудях их были выведены солантарические знаки и молитвы, выжженные или выписанные терпеливой рукой, и приняли они Арханта тепло, как брата по вере. К 617 году приняли они его своим «Итем» — главой ордена Солантара в лесу Нимраэль.

Власти Архант почти не почувствовал, ибо сердце его было обращено не к власти, но к исполнению закона. И повёл он тогда весь орден свой на город Телбрес. Долго шли они путями лесными и холмистыми дорогами, и всё то время учил их Архант Законам Бытия и правилам, данным свыше.

И было так, что, став на ночлег на одном высоком холме, они все уснули, утомлённые путём, — один лишь Архант сидел в ночи и читал «Raghasha», и свет от огарка касался строк. Тогда подошёл к нему ученик его, член ордена, и рече:

— Доколе не уснёшь, поведай мне, о чём сказывает книга сия?

Архант помолчал, будто вслушиваясь не в слова его, но в шум далёких ветров, протянул ему книгу и сказал:

— Доколе прочитаешь, дважды погибну я.

После того Архант улёгся спать, а ученик сел читать.

И дошли они до Телбреса. Вошли они в город с двадцатью дюжинами людей-солантаристов, с высоко поднятыми факелами; возопили молитвы и, подняв мятеж изнутри, захватили город. Местного короля они казнили, отсекши ему голову, и тут же, в самом Телбресе, короновали Арханта Святым Королём Телбреса.

Глава вторая: Житие святого Арханта

И возлетела весть по Тьме, как чёрная птица с огненными крыльями. Весть та была о Телбресе и о новом царе в нём, что коронован был не людьми, но Законом Бытия. И Фелдрек, и Лир-Оскен, и Мор-Этар, и Дранг-Ултар, и Занна-Кар, и сам Тарг-Мурис — все услышали о новом Святом Мятежнике в Телбресе.

Так и прозвали Арханта: Архант Святой Мятежник. Имя это прилепилось к нему не от песен, но от страха и благоговения: одни шептали о нём в ночи, другие поминали его при свете дня, чтобы не показаться врагами Солантара. И слава свалилась на плечи его, как гора каменная: давила и возвышала одновременно. Лишь Минорь, отец его, ведал, каково то — нести славу, ибо уже в те годы он приближался к деревням Земли, становился там как чуждый пророк, начинал свои порядки устанавливать и становился всё более и более Аграалем Пришедшим, как было предречено о нём.

А Архант в Телбресе хранил очаг главы ордена солантарского. Дом его был и домом молитвы, и домом суда. Он держал у порога простую палку, гладко стёртую рукою, и бил ею по спине крепким, хлёстким ударом всякого, кто в молитвах своих дерзал призывать корысть и коварство. Ибо сказано было во втором Законе Бытия, что человек, держащийся мира и именующий себя сыном Солантара, да не будет просить у него выгоды лживой и хитрости.

Так гласил второй закон, как Архант его излагал: — «Не проси у Солантара корысти и не строй молитву свою на коварстве. Ибо корысть и коварство не простятся тем, кто держится мира и зовёт себя моим».

Когда же кто-либо из учеников или горожан нарушал сие, Архант сперва молчал, всматриваясь в лицо, а потом, если не видел раскаяния, подзывал тихо к себе, велел встать на колени и трижды ударял палкой по спине. Не ради злобы ударял, но ради памяти: чтобы боль в теле напоминала о тяжести слова.

И глаголал Архант законы ученикам своим, сидя с ними на полу, меж факелов и грубых досок: — Учите язык святых местных, — говорил он, — дабы не остаться глухими, когда сказано будет вам нечто важное, а вы не поймёте. И вы, иже глупые и неучи, застыдите меня пред очами иных, если к вам обратятся святые люди, а вы слова их не разумеете.

Он часто повторял это, ибо в Телбресе сходились разные роды и наречия, и не знать речи местной считалось у Арханта леностью сердца.

И говорил он ещё ученикам своим в домах, когда они принимали странников, сидя у очага или у низкого стола: — Примите гостей своих с почтением, доколе их почтение не превратится в наглость. Да будет стол ваш открыт для путника, но не для разбоенника духа. Если же гость ваш переступит меру, отодвиньте его от стола и скажите ему: «Без чести нет тебе здесь хлеба».

Многие ученики запоминали эти слова и повторяли их между собой, и со временем они стали почти малым законом для домов солантаристов.

Однажды же, в один из тихих вечеров, когда ветер не шевелил даже знамен над Телбресом, Гартем, один из учеников Арханта, юный, но ревностный, приблизился к нему. Архант сидел тогда на ступенях у входа в дом ордена и смотрел на закат над стенами города. Гартем поклонился и рече: — Архант, скажи нам: когда же сможете поведать нам о подобных вам? О тех, кто, как вы, родился в знамениях и был воздвигнут Солантаром?

Архант помолчал долго, будто взвешивая в сердце, что можно открыть, а что рано. Мысль одна пришла ему, другая встала против неё, и он отбросил суетное и рече: — Ваша задача на жизнь — искать подобных Ямбу Святейшему, а не мне. Ибо Ямб — высокий столп, а я — лишь камень в основании. Я не высшая ступень послов, не вершина их и не печать. И не я один родился в Кровавом море: были иные, о которых вам ещё не поведано.

И добавил он ещё, чтобы слово его запомнилось: — Не ищите подобия мне, дабы не сделать из человека идола. Ищите тех, в ком горит то же пламя, что было в Ямбе, и если найдёте хоть искру, храните её, как святой уголь.

Ученики, услышав сие, замолчали и больше не расспрашивали Арханта о нём самом.

Ходил тогда Архант по округе Телбреса и по близлежащим деревням: иной раз сам, как странник в простой накидке, иной раз посылая учеников своих малыми стайками — по двое, по трое. И где ни являлся он или люди его, там возглашалось Слово о Солантаре и о Законах Бытия; иной слушал молча, иной спорил, иной плевал в их сторону — но всё равно слово их оседало в людских головах, как пыль на каменных ступенях.

В те дни с леса Атора двинулись Святые ордена Солантара леса Аторского. Весть об их шествии дошла до Телбреса задолго до того, как они ступили на городскую землю: путники говорили, что видели их на тракте, торговцы шёпотом пересказывали обличительные речи их, будто те собираются «выправить веру» в этих краях. Архант знал об этом, но ничего особого не предпринял: ни стен не усилил, ни дружины новой не созвал, ибо страха в нём не было. Он говорил ученикам: — Кто в Законе стоит, тому не надобно бежать от святых, даже если святость их ложна. Истина не запирается на засовы.

В те годы люди в Телбресе и окрестностях были, в большинстве своём, неграмотны, грубы на письмо и глухи к письменному слову; и тем самым, как считал Архант, позорили и правителя, и сам город, и имя Солантара. Тогда решил он учеников своих не только учить Законам наизусть, но и заставлять их переписывать законы «Raghasha» на бумагу.

Листы эти, с неровными строками и трясущимися буквами, они пускали по городу за копейки, продавали и раздавали у рынков и у ворот. И стало быть, люди начали понемногу учиться писать на джоринском языке: сперва выводили одно имя, потом короткую молитву, потом, у самых усердных, появлялись целые строки. Пальцы у них чернели от чернил, но Архант говорил: — Лучше чёрные пальцы и светлая голова, чем чистые руки и пустая душа.

В 625 году, когда Арханту было двадцать шесть лет от рождения, в дом его вошли Святые с Атора. Пришли они без оружия, но с тяжёлым словом, в белых накидках, с узкими глазами людей, привыкших судить. Вошли они в дом ордена, и воздух стал тесен, как в комнате, куда привели суд. Старший из них выступил вперёд и рече: — Ты ли Архант Святой Мятежник, великий правитель Телбреса? Ты захватил власть непростую, и говорят о тебе, будто родился ты в Кровавом море. Но ложь это всё. Мы распустим очи дурных людей, что верят в твой выдуманный бред, и сбросим с тебя корону лжи.

Но Архант, не смутившись ни на волос, отвечал им тихим, но твёрдым голосом: — Не страшны мне ваши очи и речи. Лучше задумайтесь: не покарает ли вас Господь, иже благородный и честный, за гордыню вашу и самочинное судейство. Аще не задумаетесь, вопрошу ли я вас: верите ли вы сами в сказанное? Ибо мне стоит лишь открыть народу глаза на всенародных Святых, и увидят они, кто из нас стоит в Законе, а кто вне его. Вы не имеете власти в сих краях — ни по закону земному, ни по Закону Бытия. Ступайте прочь и не вздумайте возвращаться.

Слова сказаны были на джорине, да не на простом, а на высоком, книжном наречии. В доме сидели ученики Арханта и внимательно внемлили разговору: одни внутри всё понимали, другие ловили только отдельные слова, третьи смотрели больше на лица, чем на звуки. Лишь самые грамотные из них что-то понимали из речи аторских святых; остальные ловили тон, надменный и холодный.

Святые ушли, не добившись своего, и воздух в доме как будто стал чище, словно открыли окно после долгой сырости. Некоторые ученики вздохнули, другие переглянулись, но никто не сказал ни слова, доколе сам Архант не заговорил.

После их ухода Архант обратился к ученикам и сказал: — Если руки ваши не слушаются вас, то слушайте, что говорят вам уста ваши, и берите руки в свой контроль. Да не будет тело вашим господином, но орудием, а душа — не пленницей, но владычицей ваших движений.

И ещё говорил он им: — Если не слушает вас человек, усомнитесь в вере его. И коль вы коснётесь веры его словом, он начнёт слушать и внемлить, либо отступит, обнажив своё неверие. И в том, и в другом случае вы увидите истину о нём.

Ученики же слушали и писали, кто умел; чернила капали на края страниц, буквы ломались, но строки всё равно рождались. А кто не мог писать, старался запоминать и понимать, словно впечатывая слова в сердце. Некоторые потом по ночам повторяли сказанное шёпотом, как молитву, чтобы не забыть.

Тогда же установил Архант для них порядок жизни по часам, дабы каждый день был подобен стройной молитве, а не рассыпанным зёрнам.

Он сказал: — В шесть часов пробития настенных часов надобно вам встать. Ибо если дальше спать, то пропустите очищение души: утренний час чист, и мысли в нём ясны, как вода в горной чаше. Кто проспал утро, тот, как правило, весь день догоняет сам себя.

Далее, говорил он, нужно помыть тело своё: — Ибо грязь телесная грязнит и душу тоже. Кожа, покрытая грязью, тяжелеет, и вместе с нею тяжелеет мысль. Очистите себя вовне — легче станет изнутри принимать Закон.

В девять часов, по слову Арханта, следует принять пищу: — Иначе телесина ваша будет голодать и не станет принимать Закон, не сможет душу насыщать, — рече он. — Голодное тело тянет вниз мысль и утомляет дух; на пустой желудок слова истины звучат, как шум ветра.

С двенадцати до восемнадцати часов велел он каждому заниматься своими делами или вольным развитием: — Ибо труд нужен, а вместе с ним и отдых души. Пусть будет в дне вашем дело рук ваших, дело головы вашей и малое дело сердца — песнь, чтение или путь. Отдых же да будет не праздной пустотою, но сменой заботы.

В девятнадцать часов, говорил Архант, нужно сделать последний и полный приём пищи: — Дабы на ночь была в вас энергия, чтобы с утра встать не мёртвым, но живым и крепким. Не объедайтесь, но и не ложитесь голодными, ибо и то, и другое связывает душу.

А в двадцать первый час велел он снова помыться и лечь спать: — Дабы сил набраться и чистым быть на ночь, — сказал Архант, — ибо ночь — то время, когда душа рассуждает о дне прошедшем, и нехорошо встречать её в грязи и беспорядке. Пусть сон ваш будет не бегством, но малой тенью смерти, за которой следует новое утро.

Так положил он порядок дня для учеников своих, и многие впоследствии держались этого распорядка, как малого закона, исходящего из большого. Иные отступали, иные возвращались, но сам образ «дня по Арханту» ещё долго ходил по Телбресу, пересказываемый даже теми, кто никогда не видел его лица.

Из леса же Атора всё чаще и чаще шли вести — не просто дурные, но противные сердцу, как вода, смешанная с пеплом. Сначала говорили тихо, шёпотом, потом всё смелее, что тролльские святые из Фелдрека узаконили казнь святых. Собрали они в Аторском лесу совет, записали закон новый, и по тому закону стали вершить суд: кого признавали «ложным святым» — того вели к дереву или к камню, и там казнили без долгих речей.

Так дошло до того, что, по слухам, казнили всех святых в лесу Аторе, не оставив ни одного, кто бы мог выйти живым и сказать, что там было на самом деле.

Когда весть эта докатилась до Телбреса, святые и ученики в городе сильно смутились. Одни шептали, что скоро и до них дойдёт рука Фелдрека, другие с тревогой смотрели на леса, третьи по углам собирали свои пожитки, прикидывая, куда бежать, если тролльские святые придут и в эти края. В домах ордена по вечерам перестали смеяться, больше молчали и вслушивались в ночной ветер, будто тот уже несёт на себе шаги палачей.

А Архант, видя смятение их, говорил им:

— Не бойтесь вестей злых извне, иже специально вселяют страх в души праведные. Весть, рождённая не ради истины, но ради страха, есть не весть, а цепь. Кто принимает её в сердце, тот сам надевает себе железный обруч на шею. Будьте свободны от славы и от смерти, и будет вам жить легче.

И ещё добавлял:

— Кто держится славы, того легко свалить угрозой позора. Кто держится жизни, того легко сломить страхом смерти. Но кто ни славой, ни смертью не владеем, того труднее согнуть.

Слушая его, ученики потихоньку успокаивались. Лица их, ещё недавно мрачные, становились ровнее; дыхание их переставало рваться. Некоторые, кто умел писать, спешили заносить его слова на бумагу — чернилами, часто неровными, но усердными. Те же, кто письму не обучен был, шептали слова учителя про себя, повторяли их как молитву, пока не начинали помнить их наравне с Законами Бытия.

И в лето шестьсотое Первой эры, в месяц июль, двенадцатого числа, совершил Архант поход святых на северо-восточный сбор отшедших. Так в то время называли небольшие поселения людей, ушедших от мира, от власти городов и правителей, и живших общинами на окраинах.

Архант взял с собой около пяти сотен жителей Телбреса и окрестных мест, а также учеников своих и святых местных из ордена Нимраэльского. И вышло их всего около шести сот душ — с огнями и факелами, с полотнищами, на которых были выведены знаки Солантарские, и с молитвами, которые они повторяли в один голос.

Шли они неторопливо, но не скрытно: так, чтобы их было видно издалека, дабы всем было ясно, что идут они не как разбойники, а как орден, явленный открыто. Ночами их путь освещали факелы, и в темноте ряды их казались живою огненною рекою.

«Ушедшие», к которым они шли, были беженцами от войны Света на Земле. Они покинули родные города, не желая склоняться ни перед чьим знаменем, и ушли в дальние земли Тьмы, чтобы строить там свои бедные, но свободные поселения. Верили они не в Солантара, а в Мегуло, и держались его имени, как последней балки в рушащемся доме.

Архант, шагая во главе, держал в голове две тяжёлые, как камни, мысли. Одна говорила ему:

«Проповедуй их, учи Законам Бытия, дай им время, и, может быть, они сами склонятся к Солантару».

Другая же шептала:

«Они несут с собой чужую веру, и если оставить их, то смешается всё, и Тьма станет полем спора богов. Убей их и изгони, очисти чертоги местные от иной веры».

И шёл он так, не решаясь до конца склониться ни к одной из этих мыслей, сжимая в себе сомнение как скрытую рану.

Наконец, пришли они к вратам бедных поселений, где жили ушедшие. Дома там были низкие, крыши — перекошенные, заборы — кривые, словно их ставили те, кто всё ещё оглядывается на старую войну. Повсюду — дым костров, дети босиком по холодной земле, мужи в изношенных одеждах, женщины с утомлёнными лицами.

Архант потребовал, чтобы в каждом поселении вывели старших и правителей. Многие из них долго не спорили: люди были утомлены скитаниями, голодом и страхом. Услышав о Солантаре и о возможной защите, некоторые почти сразу приняли его как Господа, лишь бы обрести твёрдую опору вместо шаткого Мегуло, котором они сами уже начали сомневаться.

Так деревни одна за другой склонялись — кто от веры, кто от усталости, кто от желания хоть какого порядка.

Оставалось лишь одно поселение — Сабарин. Там жили самые отчаянные из ушедших, те, кто не хотел менять веру ни за страх, ни за надежду, и кто считал, что лучше умереть под именем Мегуло, чем жить под именем иного.

В ночь на четырнадцатое июля Архант с ближайшими учениками и святыми подошёл к вратам Сабарина. Ночь была тёмная, ветер шуршал в сухих ветках, факелы выхватывали из мрака грубые доски ворот.

Они постучали в тяжёлые двери, и Архант возгласил:

— Выйди, подселенец безбожный, дабы обрести свою душу!

Долго внутри стояла тишина. Лишь потрескивали угли в дальних очагах и изредка лай собаки разрывал мрак. Наконец дверь отворилась, скрипнув так, словно давно не знала смазки, и вышел к ним старый, престарый старец в южном кителе до самых ног. Лицо его было покрыто морщинами, как выветренный камень; глаза же — живые, внимательные, без страха.

Он посмотрел на Арханта испытующе и рече:

— Представься, гость.

Архант выпрямился и сказал:

— Я Святой Архант из Телбреса, и пришли мы сюда с моими людьми, дабы подарить вам смысл и закон, чтобы не жили вы в пустоте и рассеянии.

Старец же слегка покачал головой и молвил:

— А если не войдёшь — то подаришь нам мучения и раны. Я вижу в жизни твоей смысл, Архант, но чёрен он, как чёрная ночь. Ждёт тебя пустая твердь немая, и будешь ты страждущим ходить по ней, да сокроешь ты свободу свою меж уз тесности бытийныя. И смерть ждёт тебя бесчестная и неверная, если пришёл ты сеять страх. Убивай, коли таков путь твой. Но помни: Господь следит сзади, а не сверху.

Слова его были ровны, без крика и без мольбы — как приговор, который он произносил не Арханту, а самому пути его.

Архант выслушал старца до конца, молча. Внутри его что-то дрогнуло — не страх, но неясное раздражение, будто старец прикоснулся к той самой ране сомнения, которую он старался не замечать.

На миг он задумался, но не принял речь старца за пророчество: в душе своей он оттолкнул эти слова, посчитав их проклятием, сказанным в бессилии перед лицом силы.

Помолчав, он резко повернулся, дал знак своим людям, и медленно, в тишине, они двинулись обратно к Телбресу.

Ученики шли за ним, не смея спрашивать, что он решил насчёт Сабарина. Каждый нёс в себе свои мысли: одни видели в старце упрямого безбожника, другие — пророка чуждой веры. Но все помнили его голос.

Сам же Архант, возвращаясь в Телбрес, отбросил слова старческие от себя, как бросают камень с дороги. Он не желал более их вспоминать.

Глава вторая: житие второе

После же похода на северо-восточный сбор отшедших стал Архант держать под своим оком и те две большие деревни, что ранее приняли Солантара, — смотрел, чтобы законы Бытия в них не нарушались и чтобы святые местные не ленились в учении. А Сабарин, упорный и непреклонный, оставил он в покое, будто бы вовсе вычеркнул его из карты своей души: не посылал туда ни людей, ни вестей, ни угроз.

После возвращения в Телбрес две недели Архант почти ни с кем не разговаривал. Он выходил из дома ордена, проходил по улицам, следил за жизнью города, но слова его были редки и кратки. Ученики видели, что мысль его где-то далеко, за пределами Телбреса и даже Тьмы, и не смели тревожить его вопросами.

В лето 628 года Первой эры дошла до него весть о проделках его отца в деревне Ми на планете Земля: поведали, что Минорь, уже крепко утвердившийся в своём имени Аграаля Пришедшего, захватил ту деревню и уже неделю держал её в плену, устанавливая там свои порядки.

Архант выслушал эту весть молча, но лицо его едва заметно изменилось, как будто тень легла на него изнутри. Однако вслух он ничего не сказал ни в оправдание отца, ни в осуждение; лишь ещё ревностнее обратился к народу Телбреса.

Более всего говорил он тогда детям и матерям, собирая их у порогов домов и у рыночных рядов:

— Учите и учитесь грамоте всеобщей, — глаголал он, — ибо глупые и необразованные позорите Господа вашего. Когда вы не умеете читать, вы глухи к Закону. Когда не умеете писать, вы немы пред лицом истины.

Некоторые матери сначала стыдились, другие роптали в душе, но, видя, как дети тянутся к буквам, понемногу уступали. Ученики Арханта открывали для малых простые уроки письма на джоринском языке, и по вечерам на площадях можно было видеть, как маленькие пальцы выводят неровные знаки, а над ними склоняются усталые, но внимательные лица.

Житие в Телбресе понемногу налаживалось и успокаивалось: рынки шумели ровно, молитвы в домах праведников звучали привычно, орден Нимраэльский жил в порядке установленном. Фелдрек, видя, что имя Арханта тесно связано с делами Аграаля Пришедшего на Земле, решил обойти его стороной: не посылал послов, не искал повода для судов и разбирательств.

В те годы говорил Архант ученикам своим так:

— Сжальтесь над тем, кого, по вашему разумению, не жалко, и покарайте того, кого не хочется карать. Ибо слово ваше и решение ваше по-разному влияют на исход. Там, где вы отвращаете лицо в жалости ложной, может быть нужен суд. Там же, где вам хочется ударить, может быть нужна милость.

Ученики слушали, иные писали эти слова в своих тетрадях, иные просто врезали их в память, как знак на дереве.

И было так, что однажды, в один из декабрьских дней, когда холодный ветер тянулся по улицам Телбреса, вышел Архант на центральную улицу города, дабы провести всеобщий урок по учению Солантара. Люди окружили его полукругом: мужчины, женщины, старики, дети, — кто стоял, кто сидел прямо на камне.

Во время этого урока подошло к нему дитя лет девяти от роду, робкое, но настойчивое, и, подойдя ближе, рече лично Арханту:

— Святый Архант, скажи мне о том: если я перестану думать о Солантаре, но буду писать красивее, что будет со мной?

Слово было странным, почти детским, но в нём чувствовалось сомнение, которое не всякий взрослый осмелился бы высказать вслух.

Архант, будучи двадцати девяти лет от роду, на миг растерялся, ибо вопрос тот коснулся самого корня его учения. Помолчав, он ответствовал:

— Если перестанешь ты верить, то перестанешь и учить себя, — сказал он, — и тогда письмо твоё будет лишь узором без смысла. А коли к другому богу примкнёшь, то и иное письмо обретёшь, иные слова и законы станут питать тебя. Не думай, что можно писать красиво, оставшись пустым внутри: рука следует за сердцем, а не наоборот.

Ребёнок выслушал, кивнул и отошёл в толпу, а слово это многие запомнили надолго.

Ходил Архант ещё месяц по своему городу: входил в дома, где его звали, беседовал с людьми, помогал им искать смысл их дней. Иногда он молчал, просто сидел рядом, и людям становилось легче от самого его присутствия, как будто воздух становился ровнее.

В те дни познакомился он с ауролофом — существом с Земли, человеком по облику, но с магическими способностями, неведомыми людям Тьмы. Ауролоф был из расы людей, но нес в себе иную силу, пришедшую из глубин вселенской ткани.

От него Архант научился некоей вселенской магии: не заклятиям грубым, но пониманию того, как слово, мысль и воля могут быть сплетены в одно действие. О том же, чему научился, другим он не говорил, ибо так было сказано от приезжего ауролофа:

— Не открывай сего тем, кто не готов, дабы не сделали они из силы игрушку.

Ауролоф вскоре уехал, так же тихо, как и явился. Лишь позже, уже от своих учеников, которые слышали разрозненные слухи из дальних мест, узнал Архант, что все ауролофы — последователи Мегуло, то есть Мегулисты, и что сила их связана не с Солантаром, но с иным началом.

Тогда, собрав людей и учеников своих, Архант вознёс слово и проклял магию ауролофов, назвав её ложной и вредной:

— Да будет отвержена сила, что служит не Солантару, а Мегуло, — рече он.

Он говорил с жаром, однако сам понимал внутри, что слово его в этом мало что меняет в великих глубинах мира. И всё же он произнёс проклятие вслух, чтобы отделить себя и орден свой от той силы, к которой ненароком прикоснулся.

Так жил он между верой, учением, людским страхом и своим собственным сомнением, которое редко показывал даже тем, кто был к нему ближе всех.

Глава вторая: житие третье

Часто, когда выпадало ему малое свободное время меж делами и учением, сидел Архант в своём доме в Телбресе в тишине. Окно его выходило на узкую улицу, где ночами почти никто не ходил; лишь иной раз звякнет железо, да шепнётся ветер в щелях. На столе — огарок свечи, рядом свёрнутые свитки и потрёпанные книги: «Raghasha», летописи древние, записи собственные, где он выводил законы и мысли, пришедшие в дни походов.

Он перечитывал строки, то медленно ведя пальцем по старым буквам, то сам дописывая на полях пояснения к Закону Бытия. Иногда он писал так долго, что рука немела, а глаза затуманивались, и тогда он откладывал перо, поднимал взгляд вверх и беззвучно повторял короткую молитву, приближая мысль к Солантару. Ночь была тиха, город спал; лишь часы на соседней башне били мерно, считая время.

И вдруг в одну из таких ночей тишина была разрезана, как ткань острым ножом: в дом его крадучись ворвался человек. Дверь не хлопнула — замок был отмычкой тронут; шаги его были лёгки, но половицы всё же едва слышно скрипнули.

Крадчий подошёл прямо к ложу Арханта. Тот уже улёгся, но не спал — полудрёмой лежал, удерживая в голове прочитанное. Холодный нож коснулся его сонной головы, упёрся в волосы у виска. Дыхание пришедшего было тяжёлым, сбивчивым; страх и злоба стояли у него в горле.

— Покинь эти края, Архант, — прошипел крадчий, наклоняясь. — По всей Тьме тебя за мятеж не любят. Много крови за тобой, много страха. Если не уйдёшь, найдутся руки, что дорежут тебя до конца.

Архант же не вскрикнул, не дёрнулся. Лишь слегка повернул голову, чтобы видеть лицо пришедшего в отблесках свечи, и тихо, ровным голосом рече:

— Не любит тебя Господь. Не за то, что пришёл ты ко мне, но за то, что сердце твое полнится корыстью и страхом. Позволь мне дотронуться до тебя.

И начал он медленно тянуть руку к крадчему — без резкого движения, будто хотел успокоить его касанием. Крадчий, увидев это, испугался: показалось ему, что Архант сейчас вырвет нож или схватит его. Тогда он резко, из страха больше, чем из злобы, резанул по тянущейся руке.

Но нож не порезал плоти. Лезвие лишь глухо ударилось об руку, как о древко или сухое дерево. Не кровь выступила, а только звук — тупой, неверящий. Крадчий на миг застыл, не понимая, как железо не вошло в тело.

Рука же Арханта продолжила своё движение и, не ускоряясь, дотянулась до руки крадчего. Пальцы его коснулись пальцев пришедшего, и в тот же миг крадчего словно лишили силы.

Глаза его затуманились, дыхание выровнялось, нож выпал из пальцев и со звоном ударился о пол. Крадчий покачнулся, потерял опору и медленно, без крика, повалился прямо на постель Арханта. Сон тяжёлый, без сновидений, накрыл его, как чёрный плащ.

Архант смотрел на него несколько мгновений — без ненависти, без особой жалости, как на человека, которого жизнь довела до ножа и ночного вторжения. Убедившись, что тот спит крепко, он не стал ни убивать, ни душить, ни связывать его.

Он наклонился, поднял с края кровати одеяло и аккуратно накрыл крадчего, как накрывают больного или усталого путника. Затем взял нож, положил его на стол подальше, потушил свечу и тихо покинул дом, выйдя в ночной воздух Телбреса. Остаток ночи он провёл на улице, сидя на каменных ступенях у двора ордена, глядя в небо.

Наутро, когда Архант вошёл обратно в дом, крадчего уже не было. Одеяло было смято, дверь снова заперта изнутри не была, нож исчез. Не осталось ничего, кроме слабых следов на полу да зыбкого воспоминания о тяжёлом дыхании ночного гостя.

О том случае скоро узнал Веретей — один из учеников Арханта, человек ревностный, горячий сердцем, но неподкованный милостью. Узнав, что некий крадчий дерзал приходить с ножом к самому главе ордена, он воспылал гневом сильным.

Он разузнал по городским шепотам, кто был тот человек, выведал его имя, дом и род. И, не испросив дозвола у Арханта, не приведя дела к открытому суду, тайно приказал казнить его за корысть и коварство.

— Так будет по Закону, — говорил он тем, кому отдавал приказ. — Кто поднимает нож на святого, сам от меча падёт.

Спустя неделю, исполнив сей тайный приказ, люди Веретея вывели крадчего за город, и там, на пустыре, лишили его жизни. Свитки не были развернуты, Законы не были прочитаны — всё свершилось быстро, по горячему гневу, а не по взвешенному суду.

Прошло немного дней. В 630 году, в один из ясных дней, когда Архант вновь вышел на улицы Телбреса вещать народу Законы Бытия, собрался вокруг него люд: кто стоял, кто сидел у стен, кто прислонился к лавке. Он говорил о вере, о грамоте, о том, как не путать правду с выгодой.

И вот, когда он уже хотел завершить слово, из толпы вышла женщина. Лицо её было бледным и уставшим, глаза красны от слёз. Она подошла ближе, не поднимая головы, и тихо, но так, что слышали многие, рече:

— Святый Архант… Сделай так, чтоб сын мой тебя не ненавидел. По приказу твоему казнён мой муж.

Слова её повисли в воздухе, как камень, брошенный в тишину. Люди вокруг притихли.

Архант нахмурился, и чело его потемнело, будто туча на мгновение закрыла солнце. Он посмотрел на женщину прямо, без отвращения, но и без ложного утешения, и рече твёрдо:

— Я не отдаю приказов на столь беззаконные, жалкие и страшные поступки. Если именем моим совершено убийство без суда и Закона, то это — не воля моя, но чья-то ложь, прикрытая моим именем.

В толпе кто-то неровно вдохнул; кто-то опустил глаза. У стены стоял Веретей — одетый, как прочие ученики, но вдруг ставший маленьким меж камнем и словом. Он прижался к холодной стене и почти перестал дышать, ибо понял, что сказанное относится и к нему.

Взгляд Арханта медленно скользнул по лицам и остановился на Веретее. Он ничем не выдал его имени вслух, не обличил перед толпой — лишь подошёл, взял его за плечо и спокойно, без крика, повёл прочь от людей, в дом ордена.

Внутри дома они поднялись на второй этаж, по узкой деревянной лестнице. Там, в одной из старых комнат, когда-то держали больных крыс — для наблюдений и очищения. Теперь в той комнате по-прежнему жили крысы: исхудавшие, с ломкой шерстью, с глазами, в которых блестела лихорадка. Они шуршали в углах, бегали по полу, писк их тонкий резал тишину.

Веретей, увидев их, невольно отшатнулся и, не найдя себе места, вскарабкался на высокий шкаф, подальше от шевелящейся на полу серой массы. Лицо его побледнело; пальцы вцепились в край доски так, что побелели костяшки.

Архант стоял у двери. Он посмотрел на него долго, без злой усмешки, но с тяжёлой усталостью. Потом вышел в коридор, плотно притворил дверь и запер её на ключ.

Сквозь дерево и железо он сказал ровным голосом:

— Теперь думай, кто кого казнит.

И оставил Веретея наедине с крысами, собственным страхом и своей горячностью. Не для того, чтобы умертвить его, но чтобы дать ему ночь, день или сколько потребуется — для мысли.

Глава вторая, житие четвёртое

И глаголал Архант ученикам своим не только о Законе Бытия, но и о молитвах, дабы день их был не пустым делом, а связью с Солантаром.

— Утреню молитву, — говорил он, — надобно творить прежде пищи. Не должно входить хлебу в уста, доколе слово не обратилось к Господу.

И учил он их такому порядку: по утру встать на колени, сложить руки и двенадцать раз перекреститься знаком Солантара, медленно и осознанно. После того сказать громко, но без крика, дабы слышал и дом, и сердце:

«О великий Господь наш, Солантар Единый, передай благословение своё нам, окружникам и ближникам, и праведникам, и смертникам, и святым, и родным. Да вечен же будешь Ты ныне».

Сказав это, надлежит встать и только тогда приступать к трапезе.

— Ибо, — говорил Архант, — кто ест прежде молитвы, тот насыщает только плоть, а кто молится прежде пищи, тот и душу, и тело ставит в порядок.

Вечером же, перед сном, заповедал он другую молитву.

Вечернюю молитву, по слову Арханта, нужно творить тише: встать на колени, двенадцать раз перекреститься знаком Солантара, но слова уже произносить шёпотом, дабы не разбудить спящих и не устрашить детей. И учил он их такому слову:

«Доколе можешь нас узнать, прошу я ныне благодать — уснуть заветным, чутким сном, сказать о правде, ни о чём. Спокой нас, Боженька великий, да проклят будет наш Морфиний — предатель родины отнюдь: не потерпим мы такую жуть».

По окончании этих слов надлежало встать и ещё единажды перекреститься знаком Солантара — как печать на сказанном.

Кто писать умел — писал эти молитвы на бумаге, переписывал для других и вешал у ложа или у дверей. Кто внемлить умел — внемлил и запоминал, повторяя про себя до тех пор, пока слова не врастали в память, как корни в землю.

В лето 632-е Первой эры собрал Архант второй поход во имя Солантара — не на леса и селения, но на отречённый от веры остров Шанкир, что лежал на северо-востоке моря Сед Маар.

Остров тот издревле считался местом, отступившим от веры: там жили люди, кои не желали ни Солантара, ни Мегуло, ни иных богов, но держались своих сомнений и собственного разумения, и гордились тем.

Собрал Архант около двух сотен человек: святых, простых жителей и учеников своих. Приготовили двадцать кораблей с пушками, взяли сабли и иное оружие «на случай атаки», как говорил он, — не для первого удара, но для защиты, если придётся.

Когда всё было готово, они вышли в море Сед Маар. Корабли шли цепью по воде, паруса тугие ловили ветер, и на каждом из них были выведены знаки Солантарские — на флагах и на досках, дабы сам путь их был, как проповедь.

В ночь на девятнадцатое марта, когда море было чёрным, а небо безлунным, сидел Архант на одном из кораблей при тусклом свете лампы и читал «Raghasha». Страницы шуршали в руках его, строки вспыхивали в сознании, как огни вдали. Люди вокруг уже спали или дремали, только стук волн о борт и скрип мачт сопровождали его чтение.

Тогда ученик его, Гартем, приблизился снова, как делал уже многажды. Присел напротив и, понизив голос, вопросил:

— О чём же вера повествует, учитель? Неужто так сильно интересно, что ты читаешь её даже здесь, в море?

Архант, не закрывая книги, тихо рече:

— Ты должен мочь рассказать это мне сам. Не вас ли я давно заставлял переписывать законы на бумагу? Кто пишет, тот и в сердце своё вписывает смысл. Если ты всё ещё спрашиваешь, значит мало писал или мало вникал.

Пока они говорили, к разговору подтянулись и прочие ученики, что не спали: одни из любопытства, другие — из желания ещё раз услышать закон из уст учителя.

Один из учеников, по имени Лирен, шагнул ближе, опершись о борт, и рече:

— Скажи нам, Архант: есть ли кто-то в мире, подобный тебе? Кто близок к Солантару так же, как ты, или ближе?

Тогда Архант, подняв взгляд от книги, сказал уже громче, чтобы слышали все:

— Не я идол ваш обязан быть. Ибо идол ваш — Ямб, иже Святейший, иже предстоял ближе многих к Солантару. Идол ваш — он, навеки вечные, в честь его и деяний его. Если же кто из вас додумает использовать меня в качестве идола, я, пожалуй, додумаюсь и до того, что ваши предки были богами, исходя из того, что у вас такие корявые пальцы.

Кто мог писать — писал, записывая и серьёзное, и насмешливое в его словах. Кто внемлить умел — внемлил и запоминал: и то, что не надо делать из живого человека идола, и то, что истинное почтение принадлежит не человеку, но тому, к кому он ведёт.

Так шёл корабль их по чёрной воде, а слово Арханта — по сердцам учеников, готовя их к тому, что ждало их на отречённом острове, о котором он ещё не говорил, но к которому неизбежно вела их дорога.

Наступила буря.

Сначала ветер легонько шевельнул паруса, потом хлестнул ими, как плетью, и вскоре уже ревел так, что глушил любые крики. Небо и море слились в один чёрный свод, и только редкие вспышки молний вырывали из мрака очертания мачт, растрёпанных парусов и лиц, перекошенных страхом.

Волны встали стенами, тяжёлыми и высокими. Корабли их — двадцать судов — кидало из стороны в сторону, словно детские игрушки в руках великана. Один корабль взлетал на гребень, и на миг казалось, что он парит над бездной, потом с громовым ударом рушился вниз, в провал меж волн. Доски стонали, мачты скрипели, верёвки рвались. Люди хватались за снасти, падали, вставали, вновь падали.

Кто мог — молился вслух, сбиваясь с слов. Кто не помнил молитв — просто кричал имя Солантара или Ямба, надеясь, что хоть кто-то услышит.

Архант стоял на своём корабле, держась за борт, и не устраивал громких воззваний, не пытался перекричать бурю. Лишь раз поднял голос и сказал:

— Держитесь, пока можете. Остальное — не в наших руках.

Но стихия не разбирала, кто праведен, а кто нет.

Некоторые суда выдержали: их качало, но они устояли. Другие, более слабые или уже изъеденные временем, трескались под напором воды. Три корабля не выдержали — один переломился почти пополам, второй пошёл ко дну, захлебнувшись тяжёлой волной, третий просто исчез в черноте, оставив после себя лишь несколько обломков и крик, быстро заглушённый ветром.

Так ушли на дно три корабля, и лежали отныне на дне моря Сед Маар, как немые могилы, скрытые водой.

К утру буря, словно насытившись разрушением, стала стихать. Ветер ослаб, волны медленно опали, небо посерело, будто устыдилось ночного безумия. Корабли, что уцелели, покачивались тяжело.

Архант и ученики его выжили. Из двух сотен, что вышли с ним в поход, осталось теперь около ста семидесяти душ — измокших, уставших, но живых.

Через некоторое время, когда люди немного оправились, один из учеников, набравшись смелости, подошёл к Арханту. Глаза его ещё были полны ночного страха, но вопрос уже рвался наружу.

— Почему же буря случилась с нами? — рече он. — Мы же праведники всегда и навеки. Разве не должны мы быть под особой защитой?

Архант впервые заметно нахмурился. Вопрос не был ему чужд — он сам чувствовал, как тяжело людям примирить веру с ударом стихии.

— Не нужно хвастаться этим, — тихо ответствовал он. — Не хвалятся праведностью своей те, кто праведен. Праведники на то и праведники, дабы волю Господню получать и исполнять — и во радости, и во бедствии.

Он помолчал и добавил:

— Буря не делает различия между теми, кто зовёт себя праведником, и теми, кто молчит. Не спрашивай: «За что с нами это», — спроси: «Что нам делать с тем, что нам дано». Воля Господня не в том, чтобы укрывать вас от всякого ветра, но в том, чтобы вы не отреклись от Закона ни в бурю, ни в тишину.

Слова его не сняли вопрос до конца, но направили его глубже. Архант, сам чуть ошеломлённый простотой и тяжестью этого вопроса, сделался ещё более молчаливым в следующие дни: меньше говорил, больше смотрел на лица, на море, на то, как люди после бури ведут себя — кто становится мягче, а кто ожесточается.

Между людьми же поселился тихий разговор: они шептали друг другу, что значит быть «праведником под бурей», и каждый находил свой ответ — правильный или нет, но свой.

Спустя неделю плавания, когда вода уже надоела всем до отвращения, показались, наконец, берега — скалистые, суровые, без зелени. О берегах тех говорили, что там мало радости и мало богов.

Берег встретил их лишь воздухом и камнем: ни башен, ни знакомых стен, только серые скалы, изрезанные ветром, и узкие полосы берега, куда волны выбрасывали водоросли и обломки дерева.

Корабли бросили якоря у более-менее пригодного для высадки места. Люди сошли на берег — всем своим оставшимся числом: сто семьдесят душ. Они ступили на землю тяжёлыми шагами, будто сама суша казалась им ещё не вполне настоящей после долгой качки.

Корабли оставили, кто стоя на якоре, кто полусломанными. За ними никто не следил — все силы и мысли были обращены к тому, что ждёт их впереди, на острове Шанкир. Так оставили они Телбрес, Нимраэль, Атор и всю Тьму в полном неведении о пропаже Арханта: ни птицы-вестницы, ни корабля с вестью не отправили назад.

Архант первым ступил на землю новую — сухую, каменистую, и, по рассказам, безбожную. Песок и камни под ногами хрустели, ветер с моря тянул за полы одежды. Он остановился, огляделся и только после этого двинулся вперёд, подавая знак прочим идти за ним.

Пошли они огромной колонной на восток по острову: впереди шли простые люди, за ними святые, где-то внутри — ученики. Земля была неровная, голая, лишь местами попадались низкие жёсткие кусты, цеплявшиеся за скалы.

Вскоре впереди, над горизонтом, показались огни — не костры разбойников, а ровный, устойчивый свет, тянущийся в одну линию.

— Город, — коротко сказал кто-то из опытных.

Архант насторожился.

— Не знаем, чей он, — молвил он, — ни людей там, ни их веры.

Тогда он отправил вперёд обычных людей — без знаков ордена, без лишних молитв на устах.

— Ступайте и узнайте, что за место, — сказал он. — Как зовут его, какие там порядки и кто ими правит.

Сам же, удержав при себе учеников, повёл их чуть в сторону, к расщелине в скале, где в глубине её обнаружилась пещера. Вход был невелик, но внутри можно было укрыться от ветра и посторонних глаз.

В пещеру вошли двенадцать его учеников: Гартем, Лирен, Веретей, Алисей, Немен, Ломинес, Перт, Диритрий, Мирослав, Дерист, Усанит и Ярок.

Они встали полукругом, слыша, как ветер воет у входа. Лбы их были влажны от пота, одежда — пропитана солью и морской сыростью, глаза — усталы, но внимательны.

Архант посмотрел на каждого по отдельности, задерживая взгляд, словно запоминая их лица не как учеников, но как будущих носителей чего-то большего. Потом подошёл к первому — к Гартему — и двумя пальцами коснулся его лба.

Кожа под пальцами была горячей, чуть дрожащей.

И молвил он, медленно, чтобы каждое слово — как зарубка:

— Пусть найдёте вы силу в себе: не чужую, не уворованную, но свою. Найдите свободу и смелость в трудный час, когда никто не подскажет. Пусть иная благодать почтит вас своим неверием — когда и Господь, и люди умолкнут, — и найдёте вы счастье даже в небытии, где нет ни надежды, ни страха.

Так он сделал со всеми: подходил, двумя пальцами касался лба — то холодного, то горячего, — повторял слова, и каждый принимал их по-своему.

Кто-то почувствовал лёгкий жар в груди, как будто там зажглась малая искра. Кто-то ощутил странную ясность в голове, словно мысли вдруг выстроились в ряд. Кто-то — дрожь в руках, но не от страха, а от избытка силы.

И обрели ученики магию, не яркую, не для показного чуда, а тихую: искусство соединять слово, мысль и волю в единое действие.

Тогда рече им Архант:

— Сейте магию таким же образом меж Телбресом, Атором, Лир-Оскеном и иными местами. Да не будет она забавой или ремеслом ради выгоды. Магия и есть «Raghasha», когда слово становится делом, а Закон — движением. Если будете помнить это, не станете рабами силы.

Он ещё раз обвёл их взглядом — двенадцать лиц, двенадцать судеб, двенадцать тех, кто получил от него не только учение, но и часть силы.

Затем вывел их из пещеры на свет, где ветер снова ударил в лица, и повёл вниз по склону — к людям, которые уже собирались в колонну, готовясь к дальнейшему пути.

Спустя же час пути пришли они к вратам града сего. Ворота были высоки, обиты железом, а по обе стороны стояли стражи в местных одеждах, с копьями в руках. Архант поднялся вперёд, ближе к вратам, и возгласил к охранникам, чтобы все слышали:

— Окликните же владыку своего, дабы пришёл он на говор великий с нами!

Охранники, услышав голос его и видя за спиною Арханта целую рать пришлых, испугались, переглянулись меж собой и, ничего не ответив, отступили и вскоре убежали внутрь города.

Через малое время врата открылись, с тяжёлым скрипом разойдясь в стороны, и пред ними стал владыка сего острова — человек в тёмной накидке, с усталым, но надменным взглядом. Он окинул пришедших взором и рече:

— Кто пожаловал в земли наши — смерть или дружба?

Архант стоял прямо, не склоняясь, и рече в ответ:

— Пришли мы сюда, сеять Закон и порядок. Ибо с того часа, как ступили мы на землю вашу, здесь — территория праведников. А вы, иже приезжие по духу, обязаны подчиняться Закону Бытия, коли не хотите вражды.

Владыка, выслушав, не проявил ни малейшей почтительности. Он прищурился и сказал:

— А не должны ли вы, странники, прийти к нам сперва с добрым словом, прежде чем — со злым? Не с угрозы начинается речь с хозяином земли.

Тут люди Арханта и некоторые из учеников, услышав тон владыки, обнажили клинки — сабли и ножи, — металл блеснул в свете закатном. Напряжение повисло меж стенами и полем.

Архант поднял руку, удерживая их от шагов вперёд, и рече:

— Дай нам пройти, владыка. Ибо злые помыслы уже гуляют в головах простолюдинов моих, а я не хочу, чтобы слово моё началось кровью. Лучше лагерь и разговор, чем резня у ворот.

Владыка помолчал, взвешивая, и наконец сказал:

— Дадим мы пройти вам. Выделим вам лагерь небольшой, в стороне от города. А через три дня придёте — и поговорим, и обсудим, зачем же вы пришли и чего требуете.

После этих слов врата распахнулись шире, и люди Арханта вошли внутрь ограды, но не в сам град: их отвели на свободное поле немного дальше от основного города, где уже стояли старые кострища и были места под шатры. Там они и уселились, разбив палатки, устроив огонь и поставив дозор.

Когда всё улеглось, стемнело окончательно. Люди легли спать, устав от дороги, от моря и от тревоги, оставив лишь малое число сторожей бодрствовать в лагере.

Ночью же, когда огни в городе почти все погасли, а лагерь Арханта затих, Веретей встал тайком, тихо, чтобы не разбудить прочих, и вместе с Диритрием пошёл к основному граду. Они миновали дозор, скользнули в тень стен и проникли в город, где люди спали, не ожидая врага.

Веретей поджёг первый дом — сухая крыша загорелась, как солома. Потом второй, затем третий; огонь, подхваченный ветром, понёсся по тесным улочкам. Через три часа уже весь град пылал: крыши рушились, балки трещали, люди в панике выбегали на улицы, кто в чём был, с детьми на руках, с узлами на плечах, не понимая, откуда началось пламя.

Под утро, когда свет только начал бледно пробиваться сквозь дым, Веретей вернулся в лагерь, разбудил Арханта и, сделав вид, будто и сам потрясён, рече:

— Кто-то поджёг город, учитель… Град горит! Помоги людям, они в отчаянии.

Архант, проснувшись, сразу почуял неладное — не от слов, но от глаза Веретея, от его дыхания. Однако вслух он ничего не сказал, а поднялся и пошёл с людьми в сторону города.

Когда они вошли в уже дотлевший град, там стояли остатки домов — обугленные стены, дымящиеся балки; повсюду слышался плач и стон: одни оплакивали погибших, другие потерянный кров, третьи — то малое, что успели вынести. Огонь к тому часу уже был почти побеждён, но след его был страшен.

Архант остановился на возвышении и увидел огромную толпу народа, движущуюся из города к кораблям, стоявшим у берега: люди бежали от пепелища, надеясь уйти хоть куда-нибудь — на острова ли, на другой берег ли, — лишь бы не оставаться там, где всё сгорело.

И рече Архант, глядя на них:

— Нужно помолиться, дабы люди эти хорошо дошли, где бы ни был их путь. Пусть хоть там найдут пристанище.

Тогда же он ещё не знал, что город загорелся не случайно, не от молнии и не от печной искры, но от рук тех, кого он сам однажды учил Закону.

Вернувшись в лагерь, люди ещё немного говорили о случившемся, но усталость взяла своё, и они пошли досыпать. Утром же Архант повелел не оставлять место сие в пустоте, но помогать людям и город отстраивать заново: кто остался жить на Шанкре, тем нужна была помощь, а не напоминание о пожаре.

Прошло несколько дней. Работы по восстановлению были тяжкими: не хватало рук, не хватало дерева, не хватало пищи. И вот однажды подошёл к Арханту Перт — один из двенадцати учеников, — и рече жалобно:

— Учитель… У нас почти закончилась еда. Четыре картошки на двенадцать человек — не хватает нам. Люди слабеют, работать им тяжело.

Архант взглянул на него пристально, шагнул ближе и двумя пальцами коснулся лба Перта, как уже делал в пещере.

— Ты можешь сделать что-то? — тихо спросил он.

Перт закрыл глаза, словно испугавшись самого вопроса, и слегка завертел головой, будто не понимая, о чём речь.

Архант продолжил:

— Я знаю, что ты можешь, хотя ты этого ещё не знаешь. Прикоснись к еде оставшейся, да приумножь её. Не думай, как это будет: думай, для чего.

Перт выслушал, открыл глаза, кивнул и, ничего не отвечая, отошёл.

Архант же не стал следить за ним немедля, не пошёл смотреть, что из этого выйдет. Он только ещё долгий месяц наблюдал, как город отстраивают: как люди поднимают стены, чинят крыши, делят между собой последнюю пищу и не умирают от голода, хотя еды, казалось, не должно было хватить.

И в тиши своей он понимал: то ли рука Перта коснулась не только картошки, то ли сама воля Солантара, через данную ученикам магию, не дала им погибнуть в сём безбожном месте, где им надлежало ещё свершить нечто большее.

Глава вторая, житие пятое

На третий месяц отстроили они град сей обратно: стены поднялись вновь, крыши снова закрыли дома от дождя, на улицах зазвучали голоса, и дым от печей стал подниматься ровно, без огненного безумия. Люди, хоть и помнили пожар, уже привыкали к новому укладу; обуглённые балки были вынесены за город, а на их месте ставили новые.

Но не всякая рана зарастает камнем и деревом.

Диритрий, один из двенадцати учеников Арханта, не мог держать внутри себя столь злобный поступок, очерняющий и веру, и учителя, и самого Солантара. С каждым днём тяжелей становилось ему жить, видя, как люди благодарят Арханта за помощь в восстановлении, как дети бегают между домов, которые он сам сжёг по ночи. Слово «град» уже резало ему слух.

Наконец, не выдержав бремени, пришёл он к Арханту в палату. Лицо его было побледневшим, глаза красны от недосыпа, руки дрожали. Он упал на колени и рече:

— Учитель… дай, Боже, прости меня грешного. Это я поджёг град сей, что мы сейчас отстроили. Я не могу более скрывать сего поступка. Огонь тот — от моих рук.

Архант посмотрел на него внимательно и даже лицом не поменялся — ни гнев, ни удивление не отразились на нём. Лишь голос его стал чуть тише:

— Ты был не один, верно?

Диритрий кивнул, не поднимая глаз.

— Ты был с Веретеем? — спросил Архант.

Диритрий вновь кивнул, и плечи его мелко затряслись.

— Жалеешь ли ты об этом поступке искренне? — продолжил Архант.

Диритрий, не находя слов, лишь кивнул в третий раз, но в кивке том было уже не только признание, но и просьба о суде.

— Как думаешь, жалеет ли Веретей о сём? — спросил Архант, теперь уже вглядываясь ему прямо в лицо.

И тут Диритрий, прежде безоговорочно кивавший, замялся и начал медленно мотать головой в знак несогласия: губы дрогнули, взгляд ушёл в сторону, и стало ясно — в Веретее он раскаяния не видит.

Тогда Архант сказал:

— По Закону ты должен наказать Веретея тем же, чем он наказал нас. Знаешь ли ты это?

Диритрий кивнул, уже не как ученик перед учителем, а как человек перед приговором.

— Ну так деяй сие, — тихо завершил Архант.

Он не крикнул, не возложил рук, не прочёл длинного суда. Лишь отпустил.

Диритрий поднялся медленно, словно ноги налились свинцом. Вышел он из палаты и пошёл к речке, что текла недалеко от города. Сел у берега, прикрыв лицо руками, и заплакал — не громко, но так, что плечи его тряслись. В голове его смешались и слова учителя, и огонь ночной, и крики тех, кто терял дома.

К нему подошёл Веретей — тот самый, с кем он вместе поджигал дом за домом. Увидел его, сидящего у реки, и спросил с видимым любопытством, но без настоящего сочувствия:

— От чьего же горя ты рыдаешь, Диритрий? О ком слёзы льёшь — о людях ли, о себе ли?

Диритрий промолчал, не отозвался ни словом. Слёзы текли, но голос не поднимался.

Веретей сел рядом, глядя на воду, словно ничего страшного в прошлом не было, словно ночной пожар был просто «делом веры». Минута тянулась, другая.

И вдруг Диритрий встал. В глазах его застыл ужас — не перед Веретеем, но перед тем, что он собирался сделать. И, не сказав ни слова, он резко толкнул Веретея в реку.

Тот не ожидал удара, покачнулся и свалился в воду. Река подхватила его, потянула, и поплыл Веретей по течению вдаль — сперва виден был его силуэт, потом только руки, потом и вовсе растворился он в изгибах берега. Ни крика о помощи, ни попытки доплыть до берега Диритрий не услышал — или не захотел слышать.

Сам же он остался на берегу и продолжил плакать — теперь уже не только о граде и людях, но и о том, что совершил по Закону, о котором молил в начале.

Архант наблюдал за всем этим со стороны, издалека, со спокойным лицом — не равнодушным, но неподвижным. Он впитывал уроки сии, как впитывает камень ночную влагу: без внешних признаков, но глубоко.

Град же отстроенный взял он себе под владение, не как грабитель, но как хранитель порядка: установил там законы, поставил святых, устроил жизнь, чтобы люди не разбрелись во тьму.

После того повёл он людей дальше, к следующим городам на восток. Взяли они ещё три града — не только силой, но и словом: где-то врата открывались от страха, где-то — от усталости перед прежней властью. И проповедовали они там Солантара далее, утверждая Закон Бытия среди тех, кто ещё вчера жил без него.

Тем временем вестью о горящем граде уже завладел Фелдрек. Люди передавали друг другу не тихие подробности, но короткое, удобное слово:

— Архант сжёг весь град, — говорили они. — Пришёл, стал лагерем, а ночью — огонь. Кто стал помогать — неважно: сначала дом сгорел.

И сразу Архант понял, что ради учеников своих страдать придётся ему. Не имя Веретея шло по Тьме, не имя Диритрия, а его имя, как имя главы.

А по всем краям Тьмы люди молвили между собой:

«Пришёл к нам святой с сухопутной ратью, встал лагерем у города, а ночью город вспыхнул. А потом он, конечно, помогал, кормил, строил — но факт остаётся: как только ступила его нога, наш дом сгорел».

И однажды ночью, сидя с учениками своими у слабого огня, Архант рече:

— Святый станет страждущим, а страждущий — потерянным.

Он не пояснил более, но ученики поняли: тот, кого люди назвали святым, будет идти по миру как виновный, даже когда вина не его. А кто страждет, легко может потерять путь, если не держится Закона, — и тогда уже никто не отличит его боли от его заблуждения.

Глава вторая, житие шестое

Прибыл наконец Архант со всеми людьми своими в Телбрес, и было то в лето шестьсот тридцать шестое Первой эры. Казалось бы, всё устроилось у народа: рынки шумели ровно, молитвы звучали по домам, стража ходила по стенам, и святые Телбресские верили, что жизнь вошла в тихое русло.

Но тишина людская — не есть тишина сердца.

В тот год собрал Архант народ на суд одного из воевод Телбреса. Воевода тот был человек известный, служил давно, много воевал за город и за Тьму, но случилось с ним несчастье: в порыве безумия, в приступе болезни головной, убил он жену свою. Народ, видя сей поступок, объявил его мегулистским подселенцем, сумасшедшим и еретиком, мол, Мегуло коснулся разума его.

Городской суд был созван в великой палате суда. Собрался народ огромный: кто стоял на лавках, кто жался у стен, многие пришли из любопытства, многие — из желания увидеть казнь. Судья, седой и строгий, поднялся и рече громким голосом:

— Назначается казнь воеводы всея Телбреса за иные мысли, за сумасшествие на фоне еретичества и за убийство женское. Так да будет.

Воины уже готовились исполнить приговор: руки воеводы были связаны, шея его трепетала, глаза налились слезами.

Но ученики Арханта, узнав о суде, поспешили к нему, разбудили и вывели на площадь суда в тот самый час, когда уже почти готовились казнить воеводу.

Архант вышел вперёд, поднял руку и остановил суд, рече:

— Неужто вы решили вершить судьбу человека без главного суда Телбреса? Становитесь на минуту. Дайте мне с ним поговорить.

Он подошёл к воеводе, взял его за руку — холодную и дрожащую — и повёл вниз, в подвал под судною палатой. Там, в каменной комнате, посадил его за грубый стол, сел напротив и спросил:

— Что случилося с тобою? Говори не для оправдания, но для истины.

Воевода поднял заплаканные глаза и, с трудом подбирая слова, рече:

— Я воевать ходил давно. Убивал много — и врагов, и тех, о ком потом жалел. И заболела головушка моя: шум в ней, тьма, страх. В один из дней, когда разум мой помутился, убил я жену свою при болезни сей… Жалею сильно, жалею каждый день, и смысла в жизни не вижу, но и умирать не хочу.

Слова его были слабы, но правдивы. В голосе не было гордости, только усталость и боль.

Архант размыслил над мыслью сией. Видел он перед собой не зверя по природе, но человека, измученного войной и собственным разумом. Долго он хранил молчание, вслушиваясь в сердце своё, но мысль о казни отверг.

— Вставай, — сказал он наконец. — Пойдём обратно.

Они поднялись наверх. Воевода плакал, цепляясь за рукав Арханта, и твердил:

— Архант святой, не позволь им! Помилуй! Не дай умереть так.

Привёл Архант его обратно в зал, стал перед народом и возгласил:

— Не готовьте вы вилы и огонь для него, ибо он не виновен в ужасе сём так, как вы мыслите. Болезнь есть не ересь, а рана.

Но народ, услышав сие, поднял шум.

— Он нарушил Законы, которым ты нас и учил! — кричали одни. — В «Raghasha» сказано: убийство — грех! — добавляли другие.

И весь народ залепетал, поддакивая сам себе, и голос их становился подобен гулу моря перед бурей.

Архант на миг растерялся: не потому, что не знал Законов, но потому, что видел, как узко они были поняты теми, кому он сам их передавал. Он трактовал их не так, но теперь Законом в устах толпы стали не его слова, а их страх.

Судья, видя смятение и подогревая его, рече громко и твёрдо:

— Воевода приговорён к казни, и это не обсуждается. Закон есть закон.

Тут Архант разгневался — не гневом слепым, а гневом праведным. Он поднял палец вверх, и в тот же миг все, кто был в палате, словно замерли: руки остановились, рты приоткрылись, глаза уставились в одну точку. То была магия, данная ему, — не для забавы, но для того, чтобы слово прозвучало без шума.

И рече он:

— Неужто вы, народы глупые, не внемлите моим законам правильно? Не говорил я о чём-то подобном так, как вы ныне понимаете. Убийство по корысти и коварству — одно, убийство по болезни и помрачению — иное. Не достоин он смерти. Дабы сохранить жизнь ему и дать время жить в покаянии, я приговариваю его к изгнанию из Телбреса — на остров Шанкир, в города захваченные нами. Там пусть трудится и страждет, но живёт.

Он опустил палец, и колдовское оцепенение спало. Люди оглянулись, будто проснувшись, и многие закивали, словно слова суда были всегда такими. Судья, связанный волей Арханта и общим настроением, постановил изгнание вместо казни.

Воевода пал к ногам Арханта и стал благодарить его, плача:

— Благодарю тебя, святой. Я недостоин милости сей, но приму её как последнюю возможность.

Его увели готовиться к пути.

Но не сердце народа меняется так быстро, как приговор на бумаге.

Спустя недели, когда воеводу уже отправили на Шанкир, по Телбресу пошёл иной шёпот. Народ начал переговариваться в домах, в лавках, у стен:

— Он грешник… — говорили о самом Архантe. — Он нарушает свои же законы. Кого «Raghasha» велит карать смертью, того он жалеет. Значит, сам стал выше Закона.

Кто вчера славил его как Святого Мятежника, ныне уже с сомнением смотрел ему вслед.

И в одну из ночей, когда ученики сидели вокруг него и молчали, чувствуя, что в Телбресе что-то изменилось, Архант рече тихо, глядя в темноту:

— Святый станет страждущим, а страждущий — потерянным.

Он не стал пояснять, кто здесь святой, кто страждущий, а кто уже близок к тому, чтобы потеряться. Но ученики поняли: чем выше человек поднят в глазах народа, тем глубже ему суждено пройти через сомнение, и чужое, и своё.

Глава вторая, житие седьмое

Был август шестьсот тридцать седьмого года Первой эры, двадцать пятое число. Лето ещё держалось за землю, но уже слышался в ветре шорох осени: по утрам над Телбресом стоял прозрачный холодок, ночи становились длиннее, а дым из труб поднимался более густо и ровно.

Архант в те дни жил, как жил и прежде: преподал, учил, говорил. По утрам он выходил на улицы и площади, по вечерам собирал людей в домах праведников и в палате ордена. Ученики сидели вокруг него, кто с пером и листами, кто с пустыми руками, но с открытой памятью.

Кто мог — писал, ловя каждое слово, словно каплю редкой влаги. Кто не мог писать — запоминал и пересказывал, и слово Арханта расходилось по Телбресу, по окраинам и окрестным городам, как иная, невидимая рать. Казалось, что жизнь входит в размеренный, крепкий ход и ничто уже не способно сильно потрясти ни город, ни веру Солантарскую.

Но в такие времена видимого покоя часто уже зреет новое смятение.

И вот однажды в Телбрес прибыл чудом выживший Веретей. Его уже давно считали погибшим в реке — многие говорили, что воды забрали его за грехи, другие шептали, что он сам бросился в поток. Но пред людьми встал живой человек: исхудавший, с обветренным лицом, с жёсткими, острыми глазами.

С ним были люди — и не просто спутники, но сторонники. Вскоре один из городов, подчинённых Телбресу, поднялся на восстание под его словом.

Веретей выступал перед народом, становясь на возвышения, и говорил громко:

— Вера слишком распустилась, дабы хранить очаг души! Мягкость их — не милость, но гниль. Они прощают там, где надобно карать, жалеют там, где закон требует удара. Если не стянем ремни веры, она рассыплется прахом!

Его слова падали на сердца тех, кто боялся свободы и привык путать строгость с правдой. В домах уже шептали: «Вернулся ученик Арханта, да говорит крепче, чем учитель».

Узнав о мятеже и о том, что вождём его стал человек, которого он сам когда-то учил, Архант собрал остальных учеников. В комнате стало тесно от людей и слов; стояла тяжёлая тишина.

И рече Архант:

— Он был страждущим в душе, стал потерянным, но смог стать сильным — по-своему. Теперь же сила его восстала против Закона. Судьба наша решится у врат Семиграда, захваченного лже-праведником, что был учеником моим. Собирайте людей.

Собрал Архант две тысячи людей — святых, простых и воинов, — и встал во главе их вместе с одиннадцатью учениками своими.

Шагали они чётко, строем, с поднятыми головами. Вышли из столицы Ямбовограда и пошли на юго-восток, к Семиграду. Дорога лежала через поля, села и перелески; иногда люди выходили смотреть на их рать, крестились, шептали: «Архант идёт войной на своего ученика».

По ночам в лагере ученики читали «Raghasha», вспоминая строки о мятежниках и о тех, кто возстаёт против Учения; кто мог — записывал новые слова Арханта, кто не мог — слушал, не отводя глаз.

К первому сентября пришли они, наконец, к Семиграду. Город стоял на холме, с каменными стенами, серыми и тяжёлыми. Ворота были затворены, на башнях маячили силуэты вооружённых людей.

Войско Арханта остановилось перед стенами. Некоторое время стояла напряжённая тишина — слышно было только, как лошади фыркают и как кольчуги двигаются при каждом вздохе.

Наконец ворота раскрылись с тяжёлым скрипом, и вышел к ним сам Веретей. Он спустился по лестнице с ворот, вышел вперёд и подошёл близко к Арханту — так, что лица их разделяло лишь несколько шагов.

Глаза Веретея горели лихорадочным огнём.

— Вы распустились, учитель, — рече он. — Вера ваша стала мягкой, как гнилая ткань. Вы должны склониться пред нами, дабы веру сохранить и Солантара не позорить. Я теперь хранитель строгости, которую вы потеряли.

Архант внутри, в глубине сердца своего, плакал — не по себе, но по душе погибающей, которую когда-то сам поднимал. Но снаружи стоял, как камень: лицо его было спокойно, голос — ровен.

Он поднял два пальца на уровень щёк своих и рече:

— Не ученик ты мне более. Ты лишь лже-праведник, жестокий и вероломный. Ты принял Закон без милости и обратил его в кнут, а не в меру.

Веретей, услышав слово сие, вспыхнул гневом, как сухой хворост от огня. В ярости он рванулся вперёд и попытался ударить Арханта рукой по лицу.

Кулак его, горячий, напряжённый, ударил по щеке Арханта — и отскочил, словно столкнулся не с плотью, но с невидимым щитом. Архант даже не качнулся; лишь воздух вокруг чуть дрогнул, и тот, кто стоял ближе, почувствовал, как по коже пробежала лёгкая, сухая искра.

Из ворот вышли люди Веретея — его войско, вооружённое и готовое. Они начали строиться в ряды, поднимать щиты, разворачивать знамёна; их лица были напряжены и жаждали схватки.

Архант, видя, как Веретей споткнулся от собственного удара, подхватил его за плечо, помог подняться и тихо, так чтобы слышал он один, рече:

— Запомни же: если битва начнётся, смертником будешь ты один. Не твои воины, не мои люди, а ты.

Веретей вырвался из рук его, оттолкнулся и, глядя на Арханта с ненавистью, рече громко, чтобы слышали все:

— Я не проиграю тебе, слабый, хлипкий и сиротный святой! Ты весь — в сомнениях, а я — в силе.

Слова его скользнули по рядам, как холодный ветер. Некоторые из людей Арханта сжали рукояти мечей крепче, но молчали, глядя на учителя.

Архант понимал, что нельзя начинать масштабную битву из-за оскорблений сумасшедшего ученика. Если прольётся много крови, народ потом будет помнить не Закон, а только то, что «Архант пошёл войной на своих». Тогда же скажут: он злобный, кровожадный и обидчивый.

Потому он, обращаясь и к Веретею, и ко всем, рече:

— Господь не любит тебя, Веретей. Не потому, что ты мне враг, но потому, что сердце твоё упилось гордыней. Если хочешь крови — начинай. Но знай: я не хочу убивать тебя. Я хочу оставить тебя в живых.

Веретей выслушал — да не услышал. Он закричал боевой клич, сорвав голос, и воины его, подхватив вопль, побежали на Архантовских, поднимая тучу пыли, бья оружием о щиты, чтобы заглушить страх внутри.

Архант увидел, что их много, и увидел по лицам их, что они хотят крови, а не правды.

Тогда он поднялся над землёй: не ногами, но силою, что была в нём. Казалось, воздух под ним стал плотнее, и тело его, не делая шага, взмыло вверх.

В ту же минуту свет белый разлился из него во все стороны — не слепящий навсегда, но настолько яркий, что на миг все воины, и его, и чужие, закрыли глаза, потеряли ориентир. Крики смешались, шаги замерли.

В этом белом свете Архант приблизился к Веретею, коснулся пальцами его лба — того самого места, где когда-то давал ему благословения и учение.

И взмыл с ним вместе ещё выше, выше стен и домов, выше копий и щитов, так что внизу всё стало похоже на маленький тёмный узор на земле.

И рече он, глядя Веретею в глаза:

— Да обрящешь ты клятву во веки нерушимую, лже-праведниче, умом поползшийся. Отожди воинства своя вспять, да не будет здесь крови по твоей воле. И да будешь извержен из недр Тьмы навечно, доколе не поймёшь, что милость выше ярости.

Слово «извержен» легло, как печать — не мгновенным действием, но приговором, тянущимся во время.

Потом свет начал слабеть. Архант опустил Веретея обратно на землю у ворот Семиграда. Белое сияние рассеялось, зрение у людей вернулось, и они увидели своего вождя стоящим, но будто надломленным изнутри.

Воины Веретея, увидев его таким, дрогнули духом. В кличах их появилась трещина; строй рассыпался. Одни начали медленно отступать, другие — совсем уходить прочь, сбрасывая оружие, чтобы не нести на себе знак сегодняшней схватки.

Так войска Веретея ушли от Семиграда, освободив город без пролития большой крови. Люди Семиграда, ещё вчера смотревшие с стен с тревогой, теперь выходили из города — кто плакал, кто молился, кто просто молча смотрел на Арханта, не зная, считать ли его спасителем или страшным судией.

Архант же, отдав столь великую силу, ослаб: лицо его побледнело, плечи опустились. Он стоял на холме, глядя на покидающие поле войска Веретея, и понимал, что то была не только их победа, но и новая трещина в его собственной душе.

Глава третья. Тихий исход

Оставив в Семиграде святых и устроителей, дабы навести порядок, утешить народ и утвердить Законы, он вскоре уехал обратно в столицу — собирать силы и ожидать новых вестей. Ибо в глубине сердца уже знал: история с Веретеем и Семиградом не конец его страждениям, но лишь звено в той цепи, что должна была довести его до предела.

В январе шестьсот тридцать восьмого года Первой эры, когда стылый ветер уже ходил по улицам Телбреса, а снег ложился на крыши ровным, усталым слоем, выздоровел, наконец, Архант. Тело его окрепло после тяжкого истощения, голос снова обрёл силу, и пошёл он, как и прежде, проповедовать веру в Солантара: то в домах, то на площадях, то в палате ордена.

И в те дни дошли до него вести тяжкие: сказали, что Веретей, бывший ученик его, удавился месяц назад, не вынеся собственного страждения и клятвы, наложенной на него. И примкнули тогда многие из Веретеевцев к Арханту: одни — из раскаяния, другие — от страха, третьи — от усталости перед мятежом. Так вернулась внешняя целостность Телбреса: стены те же, люди те же, молитвы те же — но души были уже иными.

Среди народа же, вместо ожидаемого мира, стал ещё сильнее следовать раздор: одни шептали о поджоге города, другие — о смерти Веретея, третьи — о том, что сам Архант якобы нарушил свои Законы. Одни считали его святым, другие — коварным, третьи — просто опасным. Так вера и сомнение переплелись, как два корня под одним камнем.

Местный суд, слушая ропот людской и сам смущённый делами прошедших лет, начал втайне планировать свержение Арханта. В палате суда часто задерживались до поздней ночи: листы перешёптывались, перья скрипели, лица мрачнели.

Как-то раз, в двенадцатую ночь, когда город уже спал, а свечи в домах были почти все погашены, сидел Архант один и читал «Raghasha». Огонь в лампе чуть подрагивал, отбрасывая длинные тени на стены. Листья шуршали под его пальцами, строки древние входили в мысли его, как вода в сухую землю.

Подошёл к нему Гартем — один из самых верных учеников. Он постоял немного, глядя, как учитель не отрывается от книги, и, не выдержав, рече:

— Что же всё вы читаете, учитель, когда в народе рассеян раздор? Неужто настолько интересно письмо, когда весь Телбрес гудит и делится?

Архант не поднял глаз, не пролил ни слова: продолжал сидеть и тихо читать, будто не слышал. Но слышал — просто молчал.

Тогда Гартем разгневался, голос его дрогнул и поднялся:

— Почему же вы сидите молча, когда всех нас повесят и свергнут? Почему вы не делаете ничего, не говорите народу, не ставите суд на место? Мы ждём слова, а вы — молчите!

Архант дочитал строку до конца, закрыл книгу ладонью, встал и, не ответив на крик, передал книгу в руки Гартему — ещё горячему от гнева. Лишь взглядом как бы сказал: «Теперь читай ты».

И ушёл. Вошёл в свою комнату, лёг на кровать и уснул, как человек, дошедший до края размышлений.

Тем временем суд местный, не медля, схватил всех учеников и посадил их в одиннадцать клеток — железных, тесных, выстроенных в ряд, как клетки для зверей.

Судья и служки его ходили вдоль клеток и спрашивали, то ласково, то со злою усмешкой:

— Где же Архант сидит и прячется? В каком доме, в какой избе, в чьём углу скрывается?

Но все молчали: кто опустил голову, кто смотрел прямо, кто просто сжал губы.

Гартем сидел с книгой «Raghasha» даже в клетке: держал её на коленях, читал строки, и скупая слеза падала на страницы и буквы, размывая чернила. Он не спорил, не оправдывался — только читал, будто в этом был его последний воздух.

Диритрий же один пытался проговориться: не прямо, но намёком, то взглядом, то полусловом. Слаб он был да жалок в нерешительности своей, и этот его страх суд сразу почувствовал. Его вывели, якобы для «поисков», но по сути — чтобы использовать, как послушный язык.

Побежал между тем народ к дому Арханта: вбегали, стучали, взывали:

— Твоих учеников за клетку посадили, учитель! Помоги же им! Они за тебя страдают, а суд готовит приговор!

Архант медленным шагом поднялся, облачился и пошёл к тюрьме местной — не бегом, но твёрдым ходом, как на суд, от которого не убегают.

Когда он вошёл в здание сие, судьи и стража всколыхнулись, побежали к нему и пытались схватить. Но когда они бросились, Архант развёл руками — не ударом, но простым движением. И люди оттолкнулись от него, словно от невидимой стены, кто-то споткнулся, кто-то вскрикнул.

А те, кто всё же успел коснуться его одежды, обожгли себе пальцы — не так, чтобы лишиться рук, но так, чтобы с удивлением и страхом отдёрнуть их.

Архант не гневался, не кричал. Он прошёл мимо судей, словно мимо пустого ветра, и подошёл к клеткам.

Он увидел, что в клетках сидят все ученики, кроме одного: не было там только Диритрия, которого, как ему быстро сказали, отпустили «на поиски» Арханта.

И спросил он, глядя на одиннадцать лиц:

— Где же одиннадцатый ученик мой, Диритрий?

Никто не молвил ни слова, ибо помнили они учение Арханта: за своих друзей нужно стоять горой, не предавая ни словом, ни молчанием, когда молчание становится доносом.

Вдруг сзади тяжело раскрылась дверь, и в зал, запыхавшись, забежал Диритрий с криками:

— Арханта там нет, он ушёл! Я везде искал, его нет!

Архант же молча стоял и внемлил, не поворачиваясь, пока слова эти не отзвучали.

Гартем продолжал читать, не отвлекаясь на внешние дела, словно ничего вокруг не происходило, кроме букв на страницах.

Диритрий, заметив наконец Арханта, побледнел, словно увидел призрака, и рече, заикаясь:

— Учитель… простите, я не знал… Я думал… Я…

Архант повернулся к нему и, глядя прямо, без крика, рече:

— Не ученик ты мне, Диритрий. Грешник ты, и не праведник. Не тем грешишь, что боишься, а тем, что готов продать правду за покой свой.

Народ, стоявший вокруг, залепетал, как вода в овраге после дождя:

— Так вы же сами не праведник, владыка Архант! И грешник вы, нарушали вы свои же Законы! Вы тех жалуете, кого закон велит казнить!

Слова эти, как камни, полетели в него: от тех, кто ещё вчера называл его святым.

Судья, чувствуя силу толпы, поднял руку и крикнул, возвысив голос:

— Вы должны быть казнены!

И показал он Арханту документ — свёрнутый, с печатями, — о том, что Арханта и учеников его одиннадцать приговорили к казни, как нарушителей Закона и смутителей народа.

Архант подошёл к клетке, в которой сидели Гартем и Перт. Посмотрел на прутья, смял их руками, словно они были не железом, а осенней лозой, и раздвинул клетку. Вытащил их оттуда

И сказал им:

— Вы лишь праведники меж всех, что были мне учениками здесь. Не без греха, но с верным сердцем. Ступайте с миром. Не держитесь за мою тень — держитесь за Закон.

Потом обернулся к суду и к народу и добавил уже для всех:

— А я пойду от мира сего. Да буду хранить свою свободу меж уз тесноты бытийной, а не в ваших бумагах и клетках.

Он не просил пощады, не оправдывался, не спорил.

И вышли они из зала — Архант, Гартем и Перт, — оставив позади крики, шёпоты, пергамент с приговором и железные клетки, в которых по-прежнему сидели те, кому предстояло каждому самому решить, к какому Закону он в итоге примкнёт: к Закону, записанному чернилами, или к тому, что был начертан в их совести.

Глава четвертая. Немая твердь

Перт и Гартем, отпущенные словом учителя, ушли в Мор Этар — не как беглецы, но как святые, посланные. Там приняли их люди сиею земли, и стали они учить: один — больше словом, другой — примером жизни, храня то, чему научены были от Арханта, и не присваивая себе его славы.

А сам Архант вышел из Телбреса — не оглядываясь, не прося ни оправдания, ни поклонов. С помощью магии, что была у него от «Raghasha» и от прикосновения Солантара, создал он портал и разверз пределы мира. И шагнул он через них — на Ареи, ещё одну из планет, где гелантори ткали свои пути.

Появился он в пустыне, на круглом острове Nor на Ареи. В будущем, через семьсот лет, туда прибудут Тёмные Эльфоги и сделают сие место одним из своих чертогов, но тогда, в те годы, там почти никого не было. Лишь один вулкан стоял в середине острова — чёрный, молчаливый, редкими дымками напоминающий о себе. Позже назовут его именем Арханта, но пока только пустынный ветер шептал вокруг: «Архант... Архант...»

Остров был круглый, как обруч, и пустыня окружала вулкан со всех сторон: пыльный песок, редкие камни, ни воды, ни тени. Архант был вынужден ходить по этой пустыне, ибо не знал, куда идти. И ходил он, не ведая, что сам остров водит его по кругу, — возвращаясь туда, откуда ушёл, будто не делал ни шага.

В лето шестьсот сороковое Первой эры, когда волосы его уже начали седеть, а лицо истончалось от ветра и солнечного жара, к нему пришёл дух гелантори — Эсримар, владыка пустынь.

Известен он был по всем четырём планетам тем, что искушал и мучил грешников, иже приходили с другою верой: не ради игры, но ради испытания — кто в вере твёрд, а кто лишь словами прикрывается.

Архант к тому времени почти иссяк. Воды у него не было, и еды — тоже. Губы растрескались, ноги кровоточили, дыхание хрипело. Он всё равно ходил, спотыкаясь, по песку, а Эсримар предстал перед ним, словно тень, вздымаемая жаром.

И рече дух ему голосом сухим, как сама пустыня:

— Еда возмечтал еси, Мятежниче Святый Архант, во пределы сии внити и от суда уклонитися? Не может сие быти! Пред Оком Мегула Единаго о всяком гресе твоем ответиши. Не уйдёшь от меры, где бы ни скрылся.

Архант же не вступил с ним в долгую речь. Он лишь отнекивался, затыкал руками уши, чтобы не слышать голос искушения, и продолжал, измученный, ходить по пустыне.

В сердце своём же он молвил:

— Не тем я людям про Законы сеял, не те люди меня поняли и не так истолковали. Ошибку совершил я роковую — не в словах только, но в том, кому их дал. За это страждущим я и стал. Не Солантар меня оковал, а собственное неразумение.

С этой мыслью он ходил ещё два года по тому же кругу: каждый день — одно и то же солнце, одни и те же камни, один и тот же ветер.

Эсримар не отступал. Он посылал на него песчаные бури: густые, колючие, так что песок забивал глаза, нос, рот; не давал идти, сбивал с ног. Ноги у Арханта отказывали по воле Эсримара — сводились судорогами, падали под ним, а песок забивался в раны, жёг их и не давал зажить.

Но Архант сопротивлялся, не дал духу сломить себя до конца. Он вставал вновь, шёл, падал, снова поднимался. И однажды понял — не умом, а всем телом: он ходит по кругу, как зверь в загоне, и круг этот уже не есть путь, а только мучение.

И тогда, заметив вдали сверкающую полосу — воду, которую прежде не различал за миражами, — он пошёл к ней, собрав остатки сил. Дошёл, ступил на влажный песок, и, не раздумывая, прыгнул в воду.

Потянуло его Ареевское море, но он не отдался ему без борьбы. Плыл, держась за жизнь, хотя каждая мышца уже кричала от усталости.

Так плыл он по морю Ареи вплоть до шестьсот сорок шестого года: не непрерывно — были берега, были островки, были дни, когда он лежал на камнях, едва дыша, — но весь путь его был морским, а не сухопутным.

И, наконец, приплыл он к горе Том — гномьей горе на Ареи, чьи подземные чертоги шли глубоко под землю, а вершины торчали в небо, как зубья железные.

Гномы Томские были суровы и недоверчивы к чужакам. Увидев Арханта — измождённого, одетого не по их обычаям, с речью и верой иной, — они взяли его в плен, как инаковерца и странника, чья вера могла нарушить их древний порядок.

Так из изгнанника Телбресского он стал пленником горы Томской, не зная ещё, сколько испытаний хранит для него сей новый предел.

Глава пятая. Сокрытие свободы меж уз тесноты бытийной

Владыкою же Телбреса стал Диритрий, и волен был ему весь народ, по закону и по слову судовому. Но не всякая воля есть любовь: многие приняли его из страха и усталости, а некоторые и поныне шептали меж собой, что предатель он, а не праведник, ибо выдал когда-то учителя своего сомнению и страху.

Когда дошла весть, что гномы Томские на Ареи взяли в плен инаковерца, великого по виду, и спросили, не есть ли то Архант Телбресский, вызвали они Диритрия, как владыку и бывшего ученика, дабы опознал он, кто сидит в их клети.

Прибыл Диритрий к гномам — в чертоги Горы Том. Вели его по тёмным коридорам, где огонь в факелах дрожал на каменных стенах, а голоса гномьи глухо отдавались в глубине. Привели, наконец, к железной клетке.

Там сидел Архант.

Он был изнемождён до одурения: тело его было исхудавшим, глаза впали, волосы тронуты сединою, руки дрожали. После мук Эсримара и бесконечного переплыва Ареевского моря он едва мог шевелиться и сидел, опираясь спиной на прутья, словно сам был частью решётки.

Диритрий долго смотрел на него.

Понимал он, что если признает — скажет: «Это Архант», — его учителя убьют сразу, по гномьему закону, как опасного инаковерца и смутителя. Если же не признает — скажет: «Не ведаю, кто это», — то Арханта оставят живым, но, быть может, в вечном плену.

Понимал также Диритрий, что Архант, как был, так и остался верен своему Богу до последней капли крови — не отрёкся ни на Тьме, ни в пустыне, ни в воде. И если убьёт его он, ученик, — то рано или поздно долетит сие до народа, и самого Диритрия казнят, назвав вторым Веретеем.

Архант, хоть и казался отрешённым, прочитал немного мысли его — не разумом, но тем опытом, что имел о людях и учениках. Лёгко повернул голову, глянул на Диритрия и рече хриплым, едва слышным голосом:

— Ты не ученик мне, Диритрий. Ты — предатель. Даже в трудную для человека минуту думаешь лишь о своём мире, о своей шкуре, а не о правде. Казни меня, дабы народище узнало, что ученик ты наравне с Веретеем, только слаб…

Слова эти он еле выдавливал из себя, но каждый слог падал тяжёлым камнем на сердце Диритрия.

Тот опустил глаза, и одна, не смиренная, но гневная слеза скатилась по его щеке — не столько о учителе, сколько о собственной судьбе и страхе.

И, стиснув зубы, Диритрий рече гномам:

— Это он.

Он не добавил ни «учитель», ни «владыка», ни иного слова. Лишь: «Это он».

Развернулся он и ушёл, не обернувшись назад, оставив Арханта в железе и судьбу его — на вершине Горы Том.

Гномы же, получив узнавание, повели Арханта наверх, на вершину горы — на казнь. Вели его медленно, по ступеням каменным, и каждый шаг отдавался болью в изранённых ногах. Ветер на вершине был холоден, смотрел в лицо, словно сам суд.

А Гартем в это же время, далеко от сих мест, в Мор Этаре, сидел в своём жилище и читал «Raghasha». Он читал долго, день за днём, год за годом, перечитывая знакомые строки и внимая новым смыслам. В тот вечер он почти дочитал последнюю страницу.

Вдруг вспомнил он, что рече ему Архант ещё в лето шестьсот семнадцатое, когда Гартему было всего двенадцать лет, и они сидели у костра в лесу Нимраэль, а книга лежала на коленях мальчика.

Тогда сказал Архант:

— Доколе прочитаешь, я умру.

Гартем тогда принял сии слова как далёкое предсказание — как нечто, что случится когда-нибудь, да не ныне. Но лето шло за летом, и вот последняя страница была уже почти дочитана.

Он закрыл глаза на миг, прошептал:

— Да будет, как сказал. Если такова мера, от неё не уйти.

И продолжил читать.

На вершине Горы Том в это время стоял Архант, связанный, ослабленный, но всё ещё живой. Гномы вывели его к самому краю, где под ногами был камень, а дальше — бездна, за которой лежало Ареевское море.

Возле него стояли меченосцы, а перед ними — судья гномовский, в шлеме, с тяжёлой бородой, держащий в руках свиток приговора.

Он громким голосом зачитывал:

— По законам Томским и по воле собрания, инаковерец сей, по имени Архант, смутитель и нарушитель порядка, приговаривается к отсечению главы и сбрасыванию тела во глубину морскую…

Слова его тянулись, как верёвка, и каждый слог был ещё одним шагом к концу.

В ту же минуту, далеко в Мор Этаре, Гартем перевернул последнюю страницу «Raghasha» и дочитал до самого последнего слова.

И слово это было: «Смерть».

Когда же произнёс он про себя это последнее слово, как будто печать поставил, тогда же в тот самый миг опустился меч на голову Арханта.

Сталь свистнула в воздухе, всё на краткий миг стихло, и голова Арханта отсечённая упала с края горы, покатилась, ударяясь о камни, и, сорвавшись, исчезла в волнах Ареевского моря, которое приняло её в свою глубину. Тело же осталось на камне, как пустая оболочка, из которой ушёл дух.

Так Архант и погиб.

И был он Святым, стал страждущим, сделался потерянным — не для Бога, но для мира. И вместо силы, коей обладал, вместо славы, что народ ему возложил, вместо власти, что мог удержать, — стал он мёртвым.

Но последняя страница была дочитана, и слово его не умерло: оно осталось в «Raghasha», в сердцах учеников, в городах, что он прошёл, и в пустыне, где его мучил Эсримар, и в морской глубине, что приняла главу его. Предсказание правдиво.