Уволен посмертно: Девятка Пик

Девятка Мечей – безжалостный враг или смерть идёт по пятам

Чем меньше город, тем сложнее в нем охотиться. В совсем глухих деревнях наперечёт каждая бабка и даже за бестолковым пастушком внимательно следит дюжина глаз. Одна ошибка, и ты уже не охотник, а добыча. Суета, крики, ненужные хлопоты. Девятка Пик не любил глупо тратить свои силы и был чересчур чувствителен, но, слава Нетопырю, умён и скрытен в достаточной степени, чтоб успешно притворяться живым.

Дар слышать чужие эмоции пришел к Девятке от матери, единственное наследие полукровки подземного народа и остался с ним после смерти. Неприятно, поверьте, когда твои собственные виски ломит от посторонних душевных страданий, запоздалого раскаяния или неудачной влюбленности. Всегда невовремя и невпопад. Вот собрался ты выпить пива в пустой деревенской забегаловке...

«Ну откуда такие страсти в этом захолустье?» - беседовать в кабаке можно было исключительно с внутренним голосом. Ни одного живого, кроме трактирщика внутри не было, и вначале у охотника теплилась надежда на спокойный отдых. А кабатчик молча страдал, и нудная драма разбитого сердца пузатого нескладного парня за стойкой вызвала у Девятки только боль в затылке. От зуда чужих мыслей подташнивало, и даже теплота и сухость дощатого пола не радовали так, должны бы.

«В селе меньше сотни домов. Люди все на виду, хорошей охоты не будет, а ночевать в лесу сыро и ботинки пора высушить. Придется пить пиво и терпеть до настоящего города».

– Две лунки за комнату, еда-пиво по три лунки в день, дождь еще долго не остановится. Душевные муки не мешали парню за стойкой зарабатывать деньги. Как все деревенские он явно считал, что в городе серебряные лунки собирают прямо горстями со звездного неба.

– Шутишь, мужик? Корову за десять лунок купить можно, не съем я быка за два дня. Девятка торговаться не любил, но иногда приходилось для достоверности.

– Козу разве что купишь теперь за десятку, дорожает всё. Возьмешь комнату на два дня пока льёт, сброшу монету. Не восемь лун, а семь. Все равно, дорога размыта, пешком идти долго и грязно. Наши в пятницу зелень на базар в Низинах повезут, подбросят до тракта. И курицу зажарю.

– Откуда прогноз погоды? Ты колдун, что ли?

– Не колдун, но вот староста магу-печатнику за три дня дождя платил. Так что свое отольёт доверху, иначе неустойка.

– Сука-судьба. Встрял я в вашем Гадюкино до пятницы, значит? Шесть за всё, три сразу, и пусть курица поживёт еще. Я не купец золотой гильдии, хватит на стол и каши с хлебом.

– У нас село называется Верхушка, а не Гадюкино. Давай деньги, курицу всё равно ласка задрала. Смерть чистая, эта сволочь только кровь успела выпить. Но у всех шестерых курей сразу, кто ж меня так сглазил-то…

– Я, извини, на поимку жуткого куроубийцы и кровопийцы не нанимался. Не моё это дело. Отдыхаю спокойно, назад с работы иду. В кошельке дно видно, потому и пешком хожу, пока до Белирада не доберусь, а заказчик не рассчитается. Трёшку держи.

– Тёртые? Эта вообще со щербиной.

– Зато точно не фальшивка, а настоящее серебро. Видишь треугольную метку? Белирадские, княжеская печать. У тебя все равно гостей негусто, хотя кабак один на всю деревню. Люди-то где? Под дождём капусту собирают?

– На похоронах. У старосты в доме.

И вот тут на Девятку неожиданно накатило, перед глазами распахнулась знакомая темная пелена. Нет видно деревянной плохо выструганной полки, нет вони от квашеной капусты и пивного перегара от смертного. Только беззвёздная ночь, холод присутствия, радость встречи (первой за год!) и подступающая жажда, с солоноватым привкусом на клыках.

«Славься Нетопырь, отец мой, Тот-кто-охотится-в-Ночи, я слышу».

У всех в отряде Мечей это было по-разному. Шестерка слышал голоса в голове, которые шептали ему о смерти, крови и грехах. Десятка умел находить скрытые тропы, от могилы к убийце и чуять нити судьбы, тонкую невидимую пряжу самой Паучихи. Двойку и Пятерку вообще считали глухими и слепыми, но где вы еще найдете таких бойцов? А вот Девятку баюкала Тьма. Кровь ведьм-сновидиц дарила бывшему полукровке подземелий краткий сон-прозрение. Ярко, быстро, но потом еще попробуй разберись, что именно ты видел.

Запах ветра. Гора, серые камни с продольными прожилками, старая кривая сосна. Сушь в воздухе, иголки на дереве порыжели, а ствол…Ствол красный и липкий. Крови мало, наяву Девятка почуял бы ее издалека, но у сна свои законы. К корням тянется веревка, на ней закреплено тело. Нет, тельце. Ребенок не новорожденный, лет двух-трёх. Не кричит. Жарко и тихо, только бубнит голос рядом. А что там, заклинание или молитва? Ни слова не понять.

Женщина в рыжем кожаном жилете, белые вышитые рукава. Красива? Нет, вряд ли, смазлива – может быть. Не те глаза, чтоб быть красавицей. Боится. Слишком тщательно намазаны губы красным. Помада? Нет. Какая чушь, никто из сестёр-по-крови не станет так оскорблять ритуал второго рождения.

Трактирщик. Молодой, толстый. И другая женщина. Синяя юбка, темные глаза, плачет. Деньги-деньги-деньги. Она кричит и требует, он не даёт даже медяшки. Бьется кувшин, пиво льется на доски.

Отпустило также внезапно, как и пришло. К счастью, мужик за стойкой возился с монетами и не ждал продолжения беседы.

– Эй, хомяк. Ты отомстил за свою женщину? Это ведь ее сегодня хоронят? Почему боишься показаться на глаза ее родителям?

Нет, не кинулся в драку, просто сопит. Пожалуй, полосатый кабанчик, а не хомяк. Осторожен и трусоват. Прав был Паж, знаток смертных и большой подлец. Провокация – лучший способ узнать собеседника поближе.

–Уже рассказали, значит, что я разом сгубил свою жену и ребенка? И что в деревне теперь никто не купит у меня глотка воды, пока ее батя в старостах? Ты же наёмник, бродяга? Я заплачу тебе, хочешь?

– Убить твоего тестя и тем спасти кабак от верного разорения? Не особо интересно, но любопытно послушать всю историю. Все равно ж дождь, идти некуда. Как тебя угораздило, парень?

Темноглазую звали Иритой. Не первая красавица на деревне, просто завидная невеста. Приданого хватало не только на трактирщика, но и на служилого из дорожной стражи или мелкого торговца в базарных рядах. А случайно повезло ему, Прате. Позапрошлым летом девчонки всей деревней на горе жгли тайный костер, духам цветы дарили, на любовь гадали. Парни в кустах ждали, вдруг у девок до пляски голышом дойдет?

Не дождались, жрецы спугнули. Кто-то наябедничал, хоть обычаю тому лет триста не меньше – костер в летнюю ночь жгли ещё тогда, когда и храма в Низинах не стояло. Пока парни ловили и прятали от храмовников девок – перецеловались все, а потом у Ириты и пузо на нос полезло. Староста не дурак, сразу рассудил, что надёжного купчину для дочурки еще поискать надо, а Прата уже тут, на глазах вырос. И кабак в полной его собственности, так что зять годный. А что тёща шипит, так где вы покой между зятем и матерью жены видели? Свадебку по осени играли, а сын весной родился. Дурачком. Мычал и слюни пускал, сильно жрецы духов разозлили. Но ел исправно. Рос, мать-отца не узнавая.

Жена рыдала, тёща кричала на нее – следующих здоровых надо рожать, раз с этим не вышло, да все-таки уговорила старосту колдуна в деревню позвать. Вроде как на засуху. Настоящего, с печатью от гильдии. Тряхнули общей деревенской мошной – если вся зелень на огородах выгорит на базар в Низины везти нечего будет. Приехал колдун, только за спрос тридцать лунок взял, потом еще на столько уговорились. Серьезный, с бородой, печать староста проверял, да и заранее людей поспрашивали кто таков. Ирита и вбила себе в голову, что раз колдун стоящий, что и сына зачарует. Кубышку украла и все, что было ему высыпала. А толку нет – дождевик этот сказал, что детей лечить не умеет. Но вот в самом городе Белираде есть целительница, что и параличных поднимает. К ней колдун проводить обещал, раз уже «за спрос» деньги взял.

– С ним она уехала? История начинала пованивать стычкой с чародейской коллегией, а этого Девятка обычно избегал.

– Нет, если б с ним, жива была бы. Про колдуна в Низине услышали, парня в Верхушку прислали, чтоб к ним тоже проводил. Там дрянь какая-то на полях поселилась, червяков вывести понадобился целый чародей. А Иритка потихоньку за ним поехала, кобылу нашу взяла и овощную тачку.

– Сам не пошёл за ней? Все-таки деревенская баба, одна с дитём и в город. Там домов даже не сотни, тысячи. Люди все разные.

– Поругались мы. Ирита с норовом, батина дочка. Ну как я кабак брошу и в незнакомый город попрусь? Кто нас там кормить будет? Подождать просил, с тестем поговорили бы, нашли знахарку, людей расспросили. Бить жену мне надо было? Нет, загорелась дура – ехать и прямо сейчас. Ну…а кобыла старая. Дождь вчера с утра грянул, дорогу размыло, глина там. Упала Ирита со склона прямо на камни. Река у нас, Быстрица, мелкая, недалеко унесла. А сына даже не нашли.

– Колдун когда ушел? Пешком или конный был?

– Колдун в божий день уехал, сразу с утра. В Низины его проводили. Магам не грех и в храмовые дни работать. Сказал напоследок, что дождь придет через два дня на третий. Так и вышло. И да, конный. Лошадка маленькая, гривастая и на наших непохожа.

– Ясно, что ничего не ясно. Сосна у реки кривая стоит? Там валуны такие еще серые, на глинистый сланец похожи.

– Камней и глины вдоль всей тропы у Быстрицы навалом, как их зовут, подземникам да рудокопам виднее. И сосны есть, но кривой не помню.

– Здесь есть рудник?

– Был, при деде моем. Тогда трактир в день давал как сейчас за месяц собираю. Потом руда ушла, сейчас в горе нет никого. Ну, пацаны по дурости лазят иногда, вроде как на спор. Так что знаю, что там пыль и грязь. Все с рудника, что в хозяйстве годилось, давно растащили.

– И что делать думаешь, Прата-трактирщик?

– А что я теперь сделаю? Тебе скучно, вот и веселись на чужом горе. Городские, все вы сволочи. Мне сейчас только в петлю. В храм Семерых в Низине съезжу. Повинюсь. Отпустят грехи. Иначе мне тут не жить, прибьют за углом и все только отворачиваться будут.

Девятка с трудом дотянул горькое светлое пиво и отставил кружку. Расшнурованные ботинки попахивали мокрой грязью, да и штаны можно было б просушить. Вот только гость без штанов, но в капюшоне вызвал бы ненужные мысли даже у самого тупого деревенщины.

– И правда, в чем твоя вина Прата-трактирщик? Жену не удержал от глупости? Кому мстить если это несчастный случай? Воля Семерых светлых богов, человеку с ней не спорить.

Семерых светлых Девятка Пик искренне и давно не любил, очень уж не вязались благостные слова септонских жрецов с их помятыми рожами. И главное, опять темный дар материнский подгадил, ну как поверить в праведное смирение, если чуешь настоящее брезгливое равнодушие?

– Вот и поеду. Прямо как дождь кончится. Некому мне мстить, некого винить. Баба – дура, младенчик – не жилец. Кобыла…старая была. Хорошо, отвели от греха Шестеро благих, видно седьмой Неназываемый меня под язык толкал. Колдун человек порядочный, сказал будет дождь – сделал как обещано.

Хлопнула дверь. Кто-то из деревенских принял на похоронах и уже явился со скандалом? Девятка скосил глаз, не особо тревожась за свою открытую спину. Одиночка, не отряд. И без амулетов, чары охотник унюхал бы с порога. На улице лилось потоком, ни одной сухой нитки не было на форменной куртке дорожной стражи, неизбежного зла любого торгового тракта. Высокие сапоги дорожника были уделаны раскисшей глиной до колен.

Подорожники, хоть так их называли обычно не в глаза, цеплялись на тракте ко всему – взимали пошлины на перевоз репы, штрафовали старост за отвалившиеся две доски у моста, а уж отсутствие у путешественника проездной бирки и вовсе было дурной приметой. С другой стороны, беглых каторжников и фальшивомонетчиков тоже ловили именно эти парни. Служить в страже – значило вырваться из привычного круга деревенских хлопот, обычно самые шустрые мальчишки и велись на шанс стать сначала дорожной, потом городской стражей, а потом и в княжеской гвардии доспехами блестеть. Упёртые селяне, соль земли, изрядно раскисшая в наведенном колдуном дожде. Девятка поморщился, а трактирщик остро завонял потом и страхом.

– Ир? Ирри, ты откуда такой мокрый? Коня принять или на своих двоих дошёл?

– Конь у родителей со вчера отдыхает, вдоль Быстрицы только пешком пройти можно. Раскисло все, как из ведра льёт. Когда ж уже смоет уже все эти ваши огороды! Мелкого я так и не нашёл. Мать хотела с Иритой в одну могилу положить.

– Так маленький он, река быстрая. Дождит хорошо. Унесло. Как батя? Что тёща? Как там…на проводинах?

– Мать …лучше б орала. Спокойная такая ходит, все по хозяйству хлопочет. То одно, то другое из погреба тащит. Тебя велела силком за поминальный стол сажать, чтоб пересудов не было. Батя… просил тебе ноги сломать, домоседу такому. И с дороги в том же месте, где Ириту нашли, выбросить. Чтоб по-супружески рука об руку к Семерым пошли.

Девятка всегда ценил искренность, редко в наши дни найдешь человека, у которого слова с мыслями не расходятся. Черноглазый и жилистый подорожник собирался бить зятя и честно о том предупреждал. Охотник даже отодвинулся от стойки, чтоб не мешать шурину со вдовцом потолковать по-родственному. Стражник был совсем молод, вместо солидных уставных усов над губой топорщилась редкая темная поросль. Щуплый, легкий, наверняка неплох верхом. Таких обычно гоняют курьерами вдоль тракта, с запечатанными приказами и допросными листами. До хорошего бойца еще долго расти, но жизнь мальчишку уже обтесала. Кабанчика Прату парень уделает даже без оружия.

– Я не виноват! Никто не виноват! Трактирщик тоже понимал к чему идет разговор и тихо пятился к створке кухонной двери.

– Так не бывает, слышишь, боров? Сеструхи меня теперь нет, племянника на коня мне не посадить, и никто не виноват? Тебе, мужику, за них двоих думать надо было, тебе кошельком трясти и пацана к целителям тащить, пока Иритка совсем не свихнулась с горя. Решил что в храме монету кинешь и чист? Не будет так, Прата. Я кровью заплачу, но убийце не жить.

Пора было вмешиваться, и слова прозвучали, но Девятка молчал и сытым котом щурился, отогреваясь в тепле настоящей ярости. Страх кабатчика-кабанчика пахнет тухлятиной, ничего в такой добыче нет от азарта настоящей охоты. Подорожник перегнулся через стойку и вышиб из руки своего зятя кухонный нож с еще налипшим на ним салом.

– Ирри, не убивай, мы же с тобой, с тобой давно дружим, помнишь? Грех это – напасть на безоружного, да на родственную кровь. Я уеду, уеду. Отмолю. Я её любил! Знаешь ведь. И она меня.

А вот сейчас точно пора вмешаться, иначе порежет парень зятя и сам на рудники уедет. О Девятке оба давно забыли, между ними невидимкой стояла черноглазая женщина в голубой юбке с больным мальчишкой на руках.

– Ирит, верно? Скажи, мне подорожник, где тут кривая сосна растет на куче серых камней? Пещеры рядом быть могут, а вот до речки не меньше полёта стрелы.

Парень мигом отпрянул от трактирщика, толково подобрался и развернулся на голос, из рукава выглянул охотничий нож. И правильно, только дураки с одной уставной саблей по тракту ходят. Девятка сбросил капюшон и закинул слипшуюся серую прядь за ухо. Уши полукровки из подземелий никак за человеческие принять было нельзя, потому обычно охотник не стригся коротко. Но сейчас образ бродяги-подземника только на руку, очень уж берегли своих женщин темные дети Паучихи. Вот и подорожник должен был вспомнить, что убийство мужчины дроу иногда и прощают, а вот за смерть своих драгоценных и малочисленных женщин принимают возмещение только кровью.

– Зачем тебе, подземник? В старый рудник вход закрыт давно, нет тут разработки лет сорок. И горы наши под рукой князя Сорна, вот сейчас его именем спрошу: для кого тут вынюхиваешь?

– Не о том говорим, подорожник. Ты сказал: «заплачу кровью, убийце не жить». Было? Где эта сраная сосна, я один по вашим горам ее год искать буду. Думай, мальчик думай. Что тебе твой сержант говорил? Ну должен был учить не только кулаками махать. Улики надо собрать все, а не только те, что тебе самому нравятся. Не убивал твой зять твою сестру. Он жадный трус, но тут уж до свадьбы надо было ему ноги ломать, сейчас поздно. Прата знает, кто убил. Догадывается, но даже сейчас не скажет этого вслух. И мы с тобой можем взять след убийцы. Закончить все так, как должно. Хотя... можешь еще одуматься и двинуть в септонский храм, там хватит пары монет для молебна.

– Было, говорил. Если уж мстить, так виноватому. Колдун это сделал, верно? Никого чужих в деревне не было. Я отведу тебя к старому руднику, бродяга. Расскажешь по дороге кто ты, зачем лезешь не в своё дело?

- У сосны расскажу. Если я прав. А если нет, то нечего и болтать попусту.

Дорога заняла все оставшееся до заката время, и Девятка решил считать темноту благим знаком. Раскисшая глина добила не досохшие в кабаке ботинки, надёжные и любимые штаны продрались так, что даме не покажешь, и вот, наконец, тропа уткнулась прямо в зев заброшенной шахты. Подорожник выдохся еще часа два назад, дышал загнанной лошадью, но продолжал ползти по скалам с каким-то обреченным упорством. И то радость, без местного проводника в горах найти дорогу было бы чистым волшебством даже для дроу.

– Жди тут, человек. Мы пришли. Здесь был вход в рудник, верно? Серебро добывали?

– Медь, ушастый. Но и меди хватало на то, чтоб князь Сорна ходил в золоте. Было бы серебро, из Белирада сразу бы выехала целая комиссия. Объявили бы нашу гору стратегической ценностью и отняли в пользу Высоких домов.

Ирит чудовищно устал, перед глазами плясали темные мушки, в легких уже булькало и хрипело, но повернуть назад было невозможно. Почему? Страшнее было возвращаться домой и смотреть в глаза матери. Или из-за того, что это Прата трус и слабак, а Ирит родился в этих горах и знает здесь каждый угол. Или потому, что, посмотрев назад, дорожник видел молчаливый и внимательный взгляд нелюди. Почти кошачьи, немигающие желтые глаза терпеливо спрашивали всякий раз: «Назад? Хватит? Возвращаемся?»

Стоять на ветру под дождем было глупо, Ирит попробовал пробраться к входу в рудник, старый деревянный навес давно сгнил, но от дождя можно было прикрыться внутри. Шагов на двадцать там ровный широкий спуск, это Ирит помнил уверенно. С надеждой на костер пришлось расстаться сразу. Даже если б и удалось зажечь огонь, трухлявые обломки не дадут ни тепла, ни света. Хорошо, хотя бы не каплет сверху.

Ушастый чужак, непонятно каким образом вытянувший Ирита из деревни полез на каменную насыпь возле кривой сосны. Нелюдь в наступающих сумерках видел прекрасно, и ловко, ящерицей, перепрыгивал по скользким камням в темноте. Явно ищет, но нашел ли что? Нашел. После недолгих объятий со старой сосной подземник плавно скатился с камней, и двинулся в сторону старого завала. В руках ничего, но…шёл по-другому. Нехорошо шел, как сказал бы их сержант, будто стелился туманом над землей. Люди так не ходят.

– Что ты нашёл, дроу?

Любому зверю нельзя показывать свой страх, это Ирит знал еще с сопливого детства. Поэтому смотрел чужаку прямо в глаза.

– Я думал, снова спросишь кто я такой и зачем лезу не в свои дела, подорожник. Или жизнью ты дорожишь настолько мало. Или дурак, но вроде непохож был. Надеешься, что за убийство дорожника бродягу-наемника вывернут наизнанку? Как за покушение на княжескую власть?

– Я спросил, что ты нашёл. Ради чего мы три часа лезли по камням? Вот кривая сосна, вот старая пещера. Ты спросил, я показал, где. И откуда ты знал, что искать? Здесь был колдун и ты его видел, когда обследовал рудник?

– Нет, Ирит. Жаль, я думал нападешь, хоть поем спокойно, без угрызений совести. Отец мой Нетопырь, Тот-кто-охотится-ночью не обещал мне простых путей и легкой добычи, так что отвечаю прямо. Нашёл кровь. По таким дождем следы через день смоет совсем. И сейчас на глаз не видно ничего. Но я чую запах, оставшийся на коре дерева. Кровь человеческая, точнее не скажу, твой ли это племянник или нет. Следов веревки нет, после жертвоприношения все забрали с собой и следы замели толково. Доказать убийство будет очень сложно, сомневаюсь, что тело жертвы выбросили рядом, в пещеру. Хотя…кто его знает, таскать мертвеца с собой еще более хлопотно.

– Ты шел под солнцем. И пил пиво. Какой же ты вампир, если у тебя уши как у дроу? Согрешила-таки Паучиха с Нетопырем? Ай-яй-яй, а говорят, он ей родной братец.

Ирит перестал дрожать и мерзнуть, была у него такая особенность перед боем. И не страшно, и не больно. Весело. «Переживем – будем переживать», как говорил сержант Фальк, вечно похмельная нянька для новичков в отряде.

– Вот про богов и духов, парень, даже я шутить не буду. Хозяйку Судеб злить на дороге самое последнее дело. Да я и дома бы не стал. Что трястись перестал, это хорошо. Не буди мои инстинкты, не беги и не бойся. Я ж хищник. Чувствую, до вашего захолустья сказки о Дикой Охоте не доходили. Ладно, пойдем с самого начала. От печки пляшем, чтоб тебе понятнее было. Ты меня с упырями не путай. Маги всякой срани понаделали, кольев на них не хватает.

– На упырей? Или на магов?

– На всех. Хороший кол у любого характер улучшает. Не перебивай, салага. Есть значит волшебные слова, если никак до воздаяния не дотянешься. Своих сил не хватает. А сердце горит, и медяками на молебен не откупишься, то…

– «Я заплачу кровью…» Так говорят, да. Но это ж бабушкина байка. Про встречу ночью на перекрестке, про черного человека с алыми глазами, который берет твою кровь и в обмен убивает твоего врага. Даже если враг маг, князь или далеко за морем.

– Ну вот, а я глуповат был по молодости, поверил. Дядька со мной сильно маялся, в гильдию оружейников подмастерьем вывести хотел, а я по улицам до двадцати лет с такой же шелупонью шлялся. Не вышло у дядьки в уважаемые и достопочтенные выбиться. Налетел на серьезных людей и сам в петле повис, вроде как добровольно. Самоубийство, значит. Другой родни у меня живой не было. Тут я сообразил, что с колдуном мне в суд не пойти. Плошку деревянную взял, нож поострее и на перекресток вышел. Дикую Охоту звать, о мести просить. Помнишь, как там в песне дальше?

– «Я стрела, ты тетива. Направь меня к цели». Подожди, так я сам должен найти убийцу?

– Именно так. Тебе помогут, но это должен быть твой бой. Нетопырь, чьей рукой создана Дикая Охота не любит лжецов и трусов. Он тот-кто-охотится-в-ночи, смерть, проклятие. Тот, кого боятся люди. Нехорошо беспокоить охотников по пустякам, иначе сам станешь добычей. Ну и еще одно, смотри – клыки видишь?

– Как ты с ними вообще рот закрываешь?

– Втягиваются. Если далеко заходишь по дороге мести, уже нельзя быть живым. Пиво я пью, чтоб люди не шарахались. Загорать на солнце не люблю, но днём дым от меня не идет. И вся моя еда – это кровь, причем только взятая по правилам охоты. Приходится терпеть до города, может, смогу отъесться там. Шпаны хватает, в мое время в каждой второй подворотне ножик в ребра сунуть могли. Стало быть, без греха и досыта. Ну как, доволен ответами? Тогда и у меня есть вопрос. Готов стать гончей охоты? Пойти по кровавому следу, взять плату с убийцы твоей сестры и племянника? Ты мог свернуть уже дважды. В кабаке. По пути. И вот третий раз. Что решил, подорожник?

Перед глазами у Ирита как живой встал сержант Фальк, слегка во хмелю, как всегда краснорожий и погрозил пальцем, изрекая очередную мудрость для деревенских дурней. «Решать, засранцы, надо так, чтоб за вас перерешивать не приходилось умным людям. Поэтому, наперво: прикиньте шанс выжить и сделать дело. Потом прикиньте, кто с нами, а кто против нас. С хорошей компаний и в аду веселей, а с говнюками и в кабаке стыдно. Ну и в-третьих, не ломайтесь долго, не девки. В бою счет быстрый, раздумывать некогда. Решили, делайте».

– Как тебя зовут? И ты не собака, значит, шанс остаться человеком у меня будет.

– Занудливый ты гаденыш, Ирри. Звали меня, как хвостом вилять перестал, Двойкой Пик. На подхвате у всей охоты. Подай-принеси-посторожи. Потом себя осознавать начал, прошлое вспомнил, новую карту вытянул. Стал Девяткой Пик. Это, если по чинам прикинуть, не густо и не пусто. Вроде не офицер, и не рядовой. Таланты нашлись, разведчик я оказался хороший. Ну и шпион, не без того. Только вот лет прошло с того времени немало. И знаешь, Ирри, собакой остаться уже удача, большинство умирает на цели. Но тут вроде страховки действует, я рядом встану и закончу, если сам не сможешь.

– Так ты по дороге новичков в Охоту собираешь, да?

– Нет, дурак деревенский. Девятку я обратно в колоду сбросил, в последнюю ночь октября о милости попросил. Тот-кто-охотится-в-ночи силой в Дикой охоте не держит, отпустил обратно из мира духов в мир людей. Хожу теперь один, поговорить не с кем. И новое имя я себе пока не придумал. Вот, например, Мыш. Как тебе?

– Борзо очень, как на мой вкус. Он Нетопырь, ты Мыш. Скромнее надо быть. Твой батя, думаю, вроде моего, всыпать всегда может. Ладно, так и быть. Дам я тебе новое имя, ушастая нежить. Скажи только, сколько лет ты…

– В охоте бегал? За собаку не поручусь, Двойку плохо помню. А Девяткой проходил пятнадцать зим. Вряд ли кто меня дома узнает. Да и нет у меня сейчас дома, так – знакомые улицы и переулки. Это у тебя родители живы, их досматривать нужно. Кто это делать будет? Может, передохнешь немного и домой? К мамке?

Ирит замолчал, охотник не торопил с ответом. На клыках горчило от чужих слёз. Стемнело так, что в двух шагах от выхода из пещеры уже не было видно ничего, кроме пелены дождя.

– Видишь, ушастый…Мы с Иритой близнецы. Всегда один порежется, второму больно. Не знаю, как объяснить. Я сразу знал, что сестру убили. Какой там несчастный случай. И сразу у сержанта отпросился, сказал, что вести из дома. Беда. Но и ты прав, мать с отцом ждут, что женюсь. Как по службе выбьюсь немного, постоянное место в Низине получу. Или в Святоместе. Поэтому, как говорил один умный человек, если не можешь решить – кинь монетку. Вот, смотри. Если князева рожа, вернусь на службу. Попробую этого козла так выследить или на убийцу накоплю. Стрела с крыши иногда и чародея прибить может. Но вот чую, что-то здесь не так просто. Пацана убили, а мать заодно, чтоб не болтала, это я тебе верю. Но зачем? Почему не купить беспризорника, в том же Святоместе их за пятачок пучок продадут в любом храме?

Так что, если луна выпадет – пойду ночной дорогой. Позову Нетопыря, заплачу кровью. Ты из собачьей шкуры вывернулся? Ну и я не тупей, справлюсь. Понял, Вин?

– Почему Вин?

– А это я сдуру древнюю речь учил. В офицеры выбиться хотел. Но плохо помню. Винатор или Винсатор – егерь вроде. Тебе пойдет, и люди особо пугаться не будут.

И оба замолчали, глядя как маленькая серебряная монетка крутится в воздухе, прежде чем упасть в грязную и мокрую ладонь.