Утаённая песня

Глава первая

Юань Чжи жил за городом, в небольшом поселении, где ветер гудел в тростниках, где птицы раскачивались на тонких стеблях, а вода отражала звезды. Он не носил печати мастера, не имел разрешения на вдохновение и даже не был официально зарегистрирован в Списках Умеренно Полезных Людей. Просто делал то, что ему велело сердце. Или, как он сам это называл — «играл в творца». Он создавал не ради одобрения, а чтобы не сойти с ума. Его механизмы не крутили флажки и не выплёвывали дым, они просто звучали.

Птица Ветра родилась случайно. После долгих томительных размышлений, Чжи случайно выплеснул остатки чая на чертёж, вздохнул и вдруг понял, каким должен быть её голос. Она не пела слов, не билась в грудь крыльями, не танцевала, но издавала звук, который напоминал тоску по жизни, того, кто никогда и не жил.

Сначала Чжи прятал Птицу, но потом не удержался и показал ее людям. Он и не думал, что кто-то поймет ее пения и заслушается им.

Вскоре слух о птице просочился туда, куда Чжи не ожидал — в Ведомство Изобретений и Прочей Необходимости. Там работали люди в шапках, похожих на перевёрнутые чайники, и занимались поиском полезного среди неподконтрольного.

На третий день весны трое из них — Первый Перепроверяющий, Третий Отвечающий и Неучтённый Младший — явились к Юаню.

— Вы Юэнь Чжао? — спросил старший, заглянув в бумагу.

— Юань Чжи, — поправил мастер.

— А, ну да, это позже перепишем. Мы по делу высокой важности. Народ нуждается в вашем звуке.

— Правда?

— Безусловно. Мы прослушали заявление от трёх уважаемых лиц и одной продавщицы трав. Все сошлись на том, что ваша птица «что-то да делает с людьми, когда пищит». Это уже результат.

— Она… поёт.

— Вы не специалист. Не вам судить. Это может быть звук, может быть духовный побочный эффект. Возможно, нелегальная вибрация. Мы разберёмся. А пока поздравляем! Ваше изобретение избрано в наше Ведомство.

— Это… хорошо?

— Это выдающийся успех! — вступил Третий Отвечающий, растирая ладони. — С вашей помощью мы подарим это изобретение миру! Почувствуйте гордость. Немногие доходят до того, чтобы попасть в наши списки.

Но Чжи лишь опешил. Подарят миру? Он вовсе не думал о мире. Он думал о ветре. О том, как звучит дождь на черепице. Но слова чиновников были соблазнительными: «служить народу», «подарить изобретение людям», « это ценность, которую нельзя оставить в тени».

Они забрали Птицу Ветра. Уложили её в короб, застланный листами, исписанными указами, запечатали сургучом с иероглифом «Ценность».

Чжи поклонился. Он и правда хотел верить, что его птица полетит над городами, пробудит души, расскажет историю. Он не знал, что Птица уже записана под инвентарным номером шестьсот шестьдесят девять, а его имя – с ошибкой – занесено в ведомственный список как «Юн Чжи, изготовитель аппарата развлекательного типа».

Глава вторая

У Юаня Чжи не осталось выбора, кроме как последовать за собственной птицей. Он отправился в столицу.

Город был велик и пугающе многолюден. Здесь никто не слушал ветра, зато все умели шептать на ухо и бросать взгляды. На главной площади возвышалось здание из серого камня. Над входом красовалась позолоченная вывеска:

«Ведомство Изобретений и Прочей Необходимости»

Юань Чжи ходил беспокойно кругами. Он помногу раз обращался к стражам у входа, просил узнать, что стало с его Птицей Ветра, те раз за разом вежливо кивали, но всегда отвечали одно и тоже:

— Ожидайте. Ваш вопрос принят во внимание.

Спустя семь дней и шесть бессонных ночей он не выдержал. Записался на прием и явился в ведомство лично.

Там его встретили, выдали серую непримечательную одежду «для уравнивания атмосферы» и сопроводили в зал Ожидающих.

Зал был огромен и тих. Люди сидели вдоль стен, молча. Все в одинаковых туниках. Ни кашля, ни вздоха. Казалось, будто все посетители — отброшенные тени, оставленные телами.

Юань сел.

Вдруг двери распахнулись. Вбежал служащий с кипой бумаг:

— Изобретение номер сто пятьдесят один — одобрено! Размножено! Направлено на пробу людям!

Один из ожидающих вздрогнул, поднялся на подкашивающихся ногах, дрожащим голосом поблагодарил с видом раба, удостоенного куска хлеба, и ушёл.

Молчание снова сгустилось.

Прошло ещё какое-то время.

Снова хлопнула дверь:

— Изобретение номер шестьсот двадцать отклонено! Подлежит архивированию. Назначено к вечному бездействию!

Человек слева от Юаня вскочил. Серые одежды слетели с его плеч, он закричал:

— Вы не имеете права! Оно живое! Оно нужное!

Он кричал недолго, потому что появились стражи. Они схватили его и выбросили за порог.

Зал не шелохнулся.

Юань сидел, чувствуя, как его кожа становится того же цвета, что и стены. А его мысли – мрачнее ночи.

Они продолжали сидеть, как статуи, слепленные из глины и расставленные вдоль стен. Никто не разговаривал. Никто не спрашивал. Но внезапно один из сидящих вдруг медленно повернулся к Юаню.

— А у вас что?

Юань удивился. Он не ожидал, что здесь, в зале молчания, кто-то проявит интерес. Он с робостью и остатками прежней веры, он ответил:

— Я… создал поющую птицу. Я… я надеюсь, что она будет служить сердцам людей.

Собеседник посмотрел на него с такой усталой жалостью, что Юань невольно замолчал.

Мужчина положил ему руку на плечо, медленно похлопывая.

— Держитесь, коллега, — сказал он.

Юань не понял, это было ли это сочувствие или сострадание. Но прежде, чем он смог спросить, вновь распахнулись двери, и в зал влетел глашатай.

— Издан новый указ! — крикнул он. — Согласно повелению Императора, отныне запрещено любое звучание в изобретениях! Ибо Его Величество считает, что его народ страдает от Звуковой Хрупкости Духа!

Юань оцепенел. Пальцы похолодели и сжали края рукавов.

Но… как же… что же теперь?

— Мы переделаем ваше изобретение на наше усмотрение, — буднично добавил глашатай.

Внутри всё перевернулось, в глазах потемнело. Он представил, как его Птицу вскрывают, без понимания того, что в неё вложено. Как вынимают ее голос. Отнимают его. Как разбирают её тело, созданное с таким усилием и любовью. Выкручивают винтики, а затем придают новую форму. Не ее форму, зато одобренную. Одобренную теми, кто даже не в состоянии понять её песни.

Он встал и на подкашивающихся ногах подошёл к глашатаю. Открыл рот, выдавливая из горла звуки, боясь, что и их теперь запретят.

— Но… как птица может не петь? Зачем же менять? Не проще ли вернуть её мне?

Тот посмотрел на него, как на стул.

— Ее нельзя использовать, так как закон запрещает звук, — отчеканил он. — Но и нельзя вернуть, Ведомство уже вписало ее в журнал.

И, повернувшись, добавил на ходу:

— Сидите и ждите.

Юань не вернулся на своё место, он остался стоять у двери, как ненужная запятая в указе. Там, за этой массивной дверью, за этими двумя створками из дуба и петлями из железа была его Птица. Не просто механизм, а мысль, смысл, чувство. Одним словом, его детище.

Глава третья

Прошли месяцы.

Юань Чжи увял. Он больше не думал, что его Птица нужна миру. Но каждое утро он надевал серую одежду, входил в зал Ожидающих и садился.

И каждый день был одинаковый, как затирающийся штамп. Он смотрел на серые спины, на лица без глаз, слушал тишину, в которой можно было задохнуться. И вздрагивал, когда те страшные двери отворялись.

Пока однажды не прозвучали шаги. Дверь распахнулась. Человек с бумагами, как всегда, выскочил, как ошпаренный и возгласил:

— Изобретение шестьсот шестьдесят девять будет выпущено!

Юань вздрогнул.

Это же… моя. Моя Птица. Птица Ветра…

Он вскочил, как будто тело вспомнило, что оно живое.

— Я могу её увидеть? Услышать? — спросил он, голос дрожал. — Я могу прикоснуться к ней? Куда… куда её отправят?

Глашатай, не поднимая головы, развернул длинный свиток, начал шевелить губами, перебирая строки.

— Так, так… ага, вот. Шестьсот шестьдесят девять. Вам повезло! Наше ведомство сделало всё, чтобы даже не лишить её голоса полностью.

Она осталась собой. Она… будет петь?

Человек с бумагами продолжал бесцветным голосом:

— Птица Ветра теперь станет ритуальной плевательницей для высокопоставленных гостей.

Юань не понял. Просто не понял.

— Простите… что?..

— Это единственный способ выпустить такое. В ее корпус теперь встроен сосуд, — бодро объяснил глашатай, — при плевке активируется механизм. Из птицы доносится жалобный всхлип. Он короткий, не классифицируется как музыка, и потому допустим согласно Указу Его Величества. Кроме того, это способствует духовному очищению и, по мнению Совета по Утончённому Отвращению, вызывает чувство превосходства у гостей.

Юань не ответил. Он даже не дышал. Он стоял, как будто из него вынули сердце.

Плевательница…

Вот и всё.

Всё, что пело. Всё, что рождалось от ветра и отражений звезд. Всё, что жило. Теперь будет плевательницей. Теперь будет всхлипывать, когда в неё плюют. Теперь одобрено.

Глашатай ещё не ушёл. Он стоял, отряхивая свиток, как будто очищал с него мысли Чжи.

— Ах да, — добавил он между делом, — Ведомство решило, что об этом изобретении нельзя будет говорить за пределами дворца. Мы не будем его распространять. Император не выносит слухов, а не все могут истолковать эту вещицу верно. Мы ведь не хотим, чтобы кто-то решил, что ведомство нарушает Указ? Но вам не запрещается обходиться с изобретением, как вы считаете нужным. Оно одобрено.

Он даже не взглянул на Юаня, просто продолжал:

— Так что радуйся, творец. Мы сделали для вас очень многое. Сохранили хоть какой-то звук.

— Но… — начал Юань не веря в услышанное.

— Не волнуйтесь. Плевать в неё будут только достойнейшие. За толстыми, надёжными стенами дворцовых зал. Зато одобрено. И без последствий.

Пальцы Юаня сжались в кулаки. В висках застучало. Он хотел что-то сказать, броситься, спорить, закричать. Но… зачем? Глашатай лишь винтик. Глухой, тугой и смазанный приказом. Да и в самом деле, Ведомство сделало, что было в их силах.

Он сделал шаг назад. Натянул капюшон серой мантии и скрылся из вида.

Глава четвертая

Когда ему объявили, что Птица будет навечно заперта во дворцовых покоях, немая для мира, но годная для плевков высших, он не закричал. Он понял. Всё.

Ведомство служит Императору. Как и все, что находится под этими небесами.

Но Юань Чжи не мог оставить все, как есть. Он долго думал, не спал, не ел, все ходил кругами по комнате, пока не решил.

Он снова пришел в Ведомство.

— Позвольте… — тихо сказал он, и в этом тоне было что-то странное. — Позвольте мне доработать механизм. Лишь немного. Чтоб он лучше подходил под дворцовые стандарты и дольше служил.

Указ не запрещал «технических улучшений от творца». Ему позволили.

Юань вернулся к Птице. Её было не узнать: голос вырван, грудка вскрыта, вместо сердца лишь сосуд. Он тронул её крыло и прошептал утешительные слова. Погладил, как живую. И вложил в механизм новые слои. Скрытые.

Те, кто умеют видеть — увидят: сквозь блеск позолоты дрожат невидимые крылья.

Те, кто умеют слышать — услышат: как сквозь униженный всхлип пробивается песня.

Те, кто умеют чувствовать — прикоснутся и все поймут.

Он вернул птицу в Ведомство. И ушел, затерявшись в толпе города, чтобы потом упрямо раздавать людям то, что создал из остатков птицы. Ничего не объясняя. Просто давал слушать. Кто-то отмахивался. Кто-то забирал. Кто-то просто улыбался, вспоминая, как раньше звучали птицы.

Император об этом не знал. Ведомство молчало.

Но в тихих переулках, в чайных, на стенах рисовых лавок начали появляться образы — узоры крыльев, контуры крохотной птицы, иероглифы, которых еще нет в словарях. И где-то в провинции — если слушать очень внимательно — звучала утаенная песня.