Услышать зверя

Глава 1

— Идти надо направо, — склоняет голову Руф в сторону одного из чёрных ходов на развилке, которой окончился длинный коридор пещеры.

Его голос звучит слишком уверенно, слишком дерзко, слишком вызывающе. Глаза брызжут зеленью, такой же как листва Вечного леса. Он мой лучший друг и лис. Наглый, рыжий лис. И он ещё ни разу не ошибся. Это удивительно, но это так.

— С чего это? — раздражённо бросает Солк и скалит зубы.

Брат-близнец Солка, Янсу, согласно кивает и вопросительно выглядывает из-за его плеча. Пардусам очень не нравится тон Руфа. Они считают, что лис начинает зазнаваться, и презрительно щурят одинаковые жёлтые глаза. Близнецы почти никогда не расстаются и, кажется, что они вросли друг в друга.

— Чую, — так же уверенно, как и раньше, отвечает Руф.

Он совершенно их не боится. Он мелкий и юркий, кошки гибче и сильнее. В поединке они наверняка задавят его в считанные минуты, но он все равно их не боится. При рождении Духи леса щедро отсыпали ему удачи и наглости.

Спину снова прожигает чей-то пристальный взгляд. Будь я в облике зверя, шерсть на загривке давно стояла бы дыбом. Но пещеры лучше проходить человеком: они коварны, а руки и цепкие пальцы помогают здесь лучше лап и копыт.

— Валко… — аккуратно трогает меня за плечо Илва.

Она ёжится. В глазах сестры я вижу волнение и тревогу. Она тоже чувствует это чужое присутствие, которое напрягает.

Я пристально вглядываюсь в темноту коридора, из которого мы пришли и, конечно же, ничего не вижу. Слух тоже подводит. Это могут быть только Духи, больше некому, но ощущение живого взгляда не покидает.

Спор начинает набирать обороты. Худенькая Тина испуганно жмётся к стене и старается слиться с ней. Она из клана газелей. Хрупкая, маленькая, буквально на один укус. Всю дорогу она старается оставаться незаметной, больше всего опасаясь даже не беспардонных пардусов, а хмурого Арти. Но его Тина боится зря. Медведь сам её боится и ужасно смущается в её присутствии. Становится неловким и неуклюжим. У него проблемы в общении с девушками, он краснеет и начинает заикаться. Но Тина этого не замечает, страх не дает ей замечать что-то помимо себя.

Эта пещера не такая большая, но за неполные сутки успела вымотать. Лучше всех себя чувствует Руф. Лисы любят норы, но и он уже устал. Это хорошо заметно по количеству комплиментов, которые он дарит девушкам. Илва на них отшучивается, её язык не менее острый чем у него, а Тина молчит и прячет глаза. Но за последние пару часов Руф не сказал им ни одного слова.

Нервы напряжены почти до предела. Нужно скорее выбираться. Пещера никого не любит и сама выгоняет всех, кто вступает под её своды. Её стены давят. Кажется, что они отнимают остатки воздуха и заставляют в панике искать выход. «Ты лишний здесь, — почти кричит пещера, ввинчиваясь в мозг и позвоночник стрелами паники, — уходи!» Она вызывает в душе безотчетный страх, вынуждающий быстрее передвигать ноги, и вселяет в голову только одну мысль, — «выбраться!»

Упрямые пардусы спорят только из-за усталости и начинающих шалить нервов. Нюх и интуиция тоже подсказывают им, куда нужно идти, поэтому, кинув в Руфа ещё одной угрозой, Солк первым делает шаг. Направо.

Два факела освещают наш путь, кидая по стенам рваные, дёрганные тени. Один у лиса, второй у меня. Я замыкающий. И заодно я страхую Тину и Илву, идущих впереди. Перед ними живой горой топает Арти. Так он не видит девушек и при необходимости может разнять наш авангард, если те всё-таки сцепятся между собой. Удачливый лис и ловкие кошки. Что может быть лучше для первых. И одновременно хуже, потому что они вечно соперничают друг с другом, а нервы сейчас на пределе.

Меня устраивает этот строй — так я могу видеть всех. Отец перед испытанием намекнул, что хочет сделать меня своим преемником. Он альфа и глава нашего племени зверолюдей, затерянного в глубине Великого леса. Но что я должен получить в дар у леса, чтобы он смог выполнить задуманное, отец не сказал.

Никто из вернувшихся с испытания не рассказывал о своих дарах. «Это личное», говорили наставники, которые знали всё. Великий лес живой, как и всё что есть вокруг нас. У него есть душа — это Духи, с которыми общаются шаманы. И он сам решает, что подарить зверочеловеку. И испытания, которые мы проходим, для нас выбирает тоже лес.

Целитель, шаман, три охотника и два воина. Всего семь — так получилось в этом году. Зверолюди входили в лес перед своим двадцать первым днём летнего солнцестояния и выходили через неделю. С дарами. Измятые, уставшие, иногда побитые и всегда молчали о своём пути и полученных дарах. Наставники долго беседовали с ними наедине, а потом говорили своё слово и зверочеловек занимал место в иерархии клана. Становился его полноправной частью и нёс ответственность за выживание всего племени.

Наставники…

В мыслях плавно возникает Седой Вук — наставник нашего клана волков. Он порой кажется мне бессмертным. Я помню его все двадцать лет своей жизни, и за это время он нисколько не изменился. Отец как-то сказал мне то же самое, что за свои шестьдесят не помнит Вука другим. Тот всегда был сед, язвителен на язык и держал в руках палку. Очень злую палку, которая без промаха била по хребту за любые ошибки. Надеюсь, после испытания мне не придётся почувствовать её снова, но воспоминание о тоскливом взгляде отца говорит мне об обратном. Он всегда молчал, сочувствующе хлопал меня по плечу и отворачивался, когда я пробовал жаловаться ему на Вука и его палку.

Я невольно ёжусь, вспоминая её своей многострадальной спиной. И внимательнее прислушиваюсь к шагам. Ничего постороннего. Только наши шаги и наше дыхание. И взгляд. Чужой взгляд упрямо сверлящий спину.

Поток свежего воздуха резко выдергивает меня из моих мыслей и воспоминаний. Он настолько сладкий, что мне кажется, что я им захлёбываюсь. И мы все неосознанно ускоряем шаг, чтобы поскорее выйти на свежий воздух из душной и давящей темноты коридора. Погасшие факелы остаются в углу внешнего зала, они пригодятся следующим. Тем, кто когда-нибудь пойдёт после нас.

В белом свете открытого зева пещеры Арти исчезает первым, и через несколько мгновений выходим и мы.

*

Золото вечернего солнца ослепляет глаза, синее небо кажется бесконечным, трава изумрудной и мягкой, а река, протекающая рядом, прозрачно-кристальной.

Солк и Янсу скидывают заплечные мешки и сразу раздеваются, совершенно не стесняясь девушек. Перекидываются и начинают свою кошачью игру, разминая уставшие лапы и сбрасывая накопившееся напряжение. Руф довольно жмурится, а Илва смотрит на пардусов с завистью. И я её понимаю. Ужасно тянет обернуться и просто побегать, но расслабляться пока нельзя. Мы с Арти воины и наша задача обеспечить всем безопасность. Великий лес не разрешает относиться к себе с пренебрежением.

Тина отходит к реке и опускает в неё ладошку. Её фигурка почти теряется на фоне ярких всполохов солнца на речной глади. Я не спускаю с неё глаз. Она целитель и единственная из нас, кто не может постоять за себя.

Река манит своей свежестью, я поддаюсь на её провокацию и подхожу к Тине. Присаживаюсь рядом. От девушки приятно пахнет сухими травами и ягодами. Очень вкусно. Мой волк облизывается, а живот начинает урчать.

— Валко… — смеётся Тина и смешно морщит нос. У неё длинные ресницы и золотистые искорки в глубине серых глаз. Пожалуй, впервые в них нет страха.

Её живот отзывается согласным урчанием, и мы весело смеёмся уже вместе. «Надо разбивать стоянку», — думаю я, но вставать не хочется. Хочется сидеть рядом с Тиной и думать о том, что, когда я выберу волчицу, у неё будут такие же длинные ресницы и терпко-травянистый запах. Река приятно холодит руку, манит искупаться и наловить рыбы.

— Красавица, это тебе. Твои бездонные глаза не оставляют меня равнодушным…

Перед носом Тины появляется пушистый букет из кипрея и зверобоя, она звонко чихает и снова смущается. Руф лукаво разглядывает нас и многозначительно приподнимает бровь. Я молчу, не отвечая на подначку друга. Тина — газель, а я — волк. Мой зверь не поведётся на её запах, как и её. Руф просто дурачится. Этому вечному шуту уже скучно.

— Валко, смотри! — громкий и довольный крик Илвы заставляет обернуться.

Моя неугомонная двоюродная сестрица уже забралась на скалу и весело машет нам оттуда рукой. Ей тоже двадцать, а ведет она себя до сих пор как щенок. Хотя двадцать, это совсем не много, учитывая срок жизни зверочеловека. Вуку, наверное, больше двухсот. Я улыбаюсь и машу ей в ответ. Руф посылает воздушный поцелуй, а Илва смеётся и делает вид, что поймала его.

Близнецы уже утомились и вальяжно раскинулись на траве, растянув лапы и подставив солнцу белёсо-пятнистые брюхи. Арти внимательно вглядывается в лес на противоположной стороне поляны. Сейчас он бдителен за нас двоих и даёт мне небольшой перерыв.

— Надо разбить стоянку, — озвучиваю я свои мысли Руфу, он кивает и становится серьезным. Сейчас начинается его работа. Руф — шаман и умеет говорить с Духами леса.

Его пальцы начинают перебирать множество висящих на шее амулетов и подвесок, а взгляд устремляется внутрь. Мы с Тиной не мешаем, молча наблюдая за его действиями. Потом Руф резко поворачивается и рваными, дерганными движениями начинает обходить поляну, отдаляясь всё дальше к темной стене леса. Жаль, я думал, что, здесь под защитой скалы, нам будет удобнее. Да и река ближе. Но спорить с шаманом, который слышит и видит больше, не стоит.

Духи выбирают нам место ровно посередине огромной поляны. Там Руф, наконец, останавливается и, не приходя в себя, садится на землю. Духи ещё не закончили свой разговор с ним.

— Охота будет удачной, — доносит ветер его далёкий голос, и пардусы, мгновением раньше расслабленно лежащие на траве, грациозной трусцой направляются к лесу. Пятнистая шерсть блестит на солнце, а под шкурой упруго перекатываются мускулы. Кошки красивы, это признаю даже я, если, конечно, не учитывать их противную кошачью натуру. И с раздражением замечаю, как Тина провожает их зачарованным взглядом. Боится и всё равно любуется. Глупая.

Мы с Арти подбираем мешки и направляемся к Руфу. Место выбрано, и уже можно разводить костёр. Кошки, наверняка, скоро вернуться с добычей. Нет причин не верить лису и Духам. Я немного задерживаюсь, наблюдая за сестрой. Она не пума и не горная коза, но уверенно скачет по горам.

— Илва, — кричу я волчице, — спускайся…

— Валко! — внезапно кричит Руф и быстро срываясь со своего места, бежит к нам. — Илва!

Он указывает мне на сестру, из-под ног которой неожиданно срывается несколько камней. Её пальцы цепляют воздух, она неловко взмахивает руками и падает, заваливаясь назад. А я не успеваю добежать.

Зверолюди живучи, звериные инстинкты хорошо помогают выжить. И Илва чудом избегает падения на спину, но держит правую ногу вывернутой. Под коленом, на голени, в рваной ране немного белеет кость, быстро окрашиваясь в алый. В чёрных глазах копятся слёзы, подбежавшая к ней Тина аккуратно прощупывает ногу. Илва стойкая, она — охотница и не жалуется, хотя по ней видно, что волчице очень больно.

— Очень плохо, — хмурится Тина и тянется к поясу, где у неё висит множество мешочков. Достает из одного чёрную пилюлю и протягивает Илве.

— Глотай, — говорит она ей и поворачиваясь ко мне, просит, — нужны прямые ветки…

Руф стоит, запустив в свою рыжую шевелюру пальцы, глаза распахнуты и в них застыло неверие и паника.

Дело действительно плохо. Илва не сможет идти дальше, ей нужна срочная помощь, если она хочет сохранить ногу. А Тина может не справиться одна, без опытных целителей. Рана слишком серьёзна. Дорога дальше пойдёт через густой лес, именно туда гонит чутьё зверя. Передо мной сейчас два выбора: либо мы возвращаемся все вместе, либо медведь относит Илву обратно. В любом случае нести её будет Арти — он самый сильный среди нас. Его сажень роста и больше десяти пудов веса, необходимые для оборота, способны легко удержать маленькую, по сравнению с ним, волчицу.

Сестра спит, уложив голову на колени Тине. Та тихонько гладит её по черным волосам, заплетённым во множество мелких косичек и поёт тихую песню. Целители знают много песен, на каждую болезнь у них своя, и сейчас газель заговаривает волчице боль. Нога вместе с ветками туго замотана тканью, а на щеках подсыхают дорожки слёз.

Илва считает себя самой ловкой и самой быстрой. И плакала она не от боли, а от страха, что не сможет больше бегать, и что Дольф разлюбит её из-за этого. Но это глупо, он уже больше года ходит за ней хвостом и нетерпеливо ждёт её инициации, чтобы сразу посвататься. Целители, наверняка, смогут срастить ногу и Илва будет бегать как раньше, но она всё равно очень боится и хочет быть достойной его, ведь Дольф самый быстрый среди волков. Я знаю, что Вук уже давно одобрил его выбор: они будут хорошей парой и родят сильных волчат.

Солк и Янсу, тихо переговариваясь между собой, жарят над костром четырёх пойманных зайцев. Они вернулись с охоты почти сияя довольными и сытыми мордами. Поэтому эти зайцы на пятерых, что очень хорошо. Можно оставить оставшиеся лепешки на потом.

Арти дремлет, подложив под голову свой мешок. Ночью ему дежурить первому, в лесу много хищников, не только мы.

Руф сидит поодаль, снова погрузившись в транс и что-то беззвучно шепчет, то, что нельзя разобрать даже по губам. Он не сказал больше ни слова, почти сразу уйдя в разговор с Духами. Мне не нравится его вид: слишком был напуган всегда уверенный в себе лис. Но возможности поговорить пока нет. Поэтому я терпеливо жду его возвращения.

Уже стемнело, искры костра уносятся в небо яркими светлячками. Я сижу спиной к огню, слушая его потрескивание и шипение жира на тушках. Ароматные запахи жареного мяса почти перебивают все остальные: запах воды, ночного леса, нагретой за день земли. И ещё один: безотчетной тревоги. Подушечки лап слегка покалывает от этого почти осязаемого запаха.

Взгляд остался в пещере, но ощущение чужого присутствия не пропадает и усиливается одновременно с трансом Руфа. Очень похоже, что это все-таки Духи, но мне неспокойно. Нужно будет поговорить с Арти, когда он проснётся.

Я решаю пробежаться вокруг стоянки. На бегу думается легче. Вот и отец любит уходить в лес, когда надо принять важное решение. Земля мягко пружинит под лапами, и помогает бежать, словно отталкивая от себя. Дальше от стоянки запахи становятся четче. Ушам легче улавливать шорохи ночного леса. И разум здесь тоже становится ясным.

В лесу глухо ухает филин, раздраженно отгоняя возможного соперника со своей территории. Со стороны реки слышится плеск рыбы. И где-то вдали воют волки, возвращаясь с добычей. Олень, читаю я их вой. Щенки будут сыты. Это хорошо. Вокруг относительно спокойно, и я возвращаюсь обратно к костру.

Перекидываюсь обратно за спиной Тины и быстро одеваюсь, чтобы не смущать её. Илва не в счёт, сестру сложно смутить наготой. Скорее она смутит кого угодно, выгибаясь не хуже кошки.

Зайцы готовы. Их можно было бы съесть сырыми, но с нами Тина, а она такое не ест. Рядом с ней лежит большой лист лопуха с ягодами земляники от Янсу. Это вызывает улыбку: всё же пардусы не такие заносчивые, какими хотят казаться.

Руф выходит из транса, когда мы уже заканчиваем ужинать. Его руки трясутся, а в глазах плещется дикий голод. Заяц, оставленный ему, исчезает с быстротой молнии. На зубах хрустят кости и, кажется, что он глотает прямо вместе с ними. Еда приводит его в чувство, и вот уже появляется знакомая лукавая улыбка, а язык медленно облизывает жирные пальцы.

— Илва… — начинаю я, но сестра сразу перебивает.

— Прости, Валко, — она виновато опускает глаза, которые снова подозрительно блестят.

— Илва не сможет идти дальше, — не обращая внимания на её слова, я озвучиваю то, что всем и так понятно. — Ей необходимо вернуться, и я считаю, что нам надо разделиться.

Я уже давно принял решение и думаю, что лучше всего будет отправить Илву домой вместе с Арти. Вторая часть меня считает, что идти обратно нужно всем вместе, но на мне ответственность за всех нас, и хоть кто-то должен пройти испытание. Это будет впервые, когда группа возвращается частями, но и другого решения я не вижу. Ещё мне хочется услышать Руфа. Шаман не просто так уходил в транс.

— Ага, — одновременно произносят кошки, и глаза их вспыхивают в свете костра.

— Разделимся… — шепчет Илва.

— Разделимся, — соглашается Руф.

Арти равнодушно пожимает плечами, ему всё равно, а Тина молчит, боясь высказать своё мнение.

Я молча киваю. Моё решение поддержали почти все.

— Всё в порядке? — чуть позже подхожу я с вопросом к лису, — что сказали Духи?

Он отводит взгляд и, медленно подбирая слова, отвечает:

— Я сам не понимаю… Духи дают непонятные ответы… Или просто смотрят и молчат… Мне кажется, что я делаю что-то неправильно и начинаю ошибаться… А они не предупреждают об опасности, просто молчат… Я чувствую, что всё в порядке, но не слышу их…

Мы замолкаем, уставившись в огонь, который сегодня не успокаивает. В его треске такая же нервозность и волнение, как и во мне.

*

На рассвете мы разделяемся, и я долго смотрю как Арти, Илва и Тина уходят к низовьям вдоль реки. Это странно, сюда мы шли через пещеру, но лис указал эту дорогу.

— Должны выйти к вечеру, — сказал он вчера уверенно. Причин не верить ему снова не было. Эта его убеждённость успокаивала, несмотря на сомнения, проскользнувшие в нашем с ним разговоре.

Арти снова краснел и прятал глаза, но крепко держал на спине Илву. Она даже зашипела от боли, когда он слишком сильно сжал её ноги. Тина ушла с ними. Сейчас она больше всего нужна сестре. Все оставшиеся лепёшки мы отдали им. Мы-то уж точно не останемся голодными.

Вчера вечером я говорил с Арти, и он подтвердил моё ощущение чужого присутствия. Руф картинно округлил зелёные глаза и начал испуганно оглядываться, подпрыгивая и обнимая себя руками. Шут гороховый, а не шаман. И снова напомнил, что Духи не предупреждали об опасности. Но медведь насторожился: ему охранять двух девушек — беспомощную волчицу и пугливую газель. Пусть даже пути им осталось меньше, чем нам.

Когда спина Илвы и тонкая фигурка Тины скрываются за поворотом, я раздеваюсь, аккуратно складываю одежду в мешок и закрепляю его на спине. Волк с заплечным мешком смотрится глупо, но нести его в пасти ещё глупее. А лес проще пройти на четырёх лапах, чем на двух ногах.

Земли в лесу не видно за палыми прошлогодними листьями и сосновыми иглами. Подложка упруго проминается под лапами, бежать по ней легко и приятно. Руф не спеша трусит впереди меня, а пардусы давно исчезли между стволами деревьев. Как они умудряются носится по лесу с мешками я не понимаю. Но не спорю. Я не кошка.

Небо заволокло серыми облаками, через которые совсем не видно солнца. Воздух наполнен влажной тишиной и звоном комаров. Я продолжаю думать об Илве и о том, правильно ли всё-таки было разделиться. Мой зверь против такого решения. Может стоило вернуться всем вместе? Нет, я прав. Всё правильно, перестаю сомневаться я в своём решении. Если есть возможность, то правильно. Им точно ничего не угрожает. Арти один сможет справиться и с диким туром. Ему сложнее сейчас просто быть с девушками. Думаю, он с удовольствием померился бы силой с вепрем, чем идти наедине с ними. Я скалю зубы в безуспешной попытке усмехнуться. Лис оглядывается на звук, и по смешинкам в его глазах понимаю, что и он тоже об этом думает.

Кошек почти не слышно. Тихий шорох их лап и скрежет когтей по стволам, кажется, раздаются сразу отовсюду, но я знаю, где каждый из них сейчас находится. Солк справа, Янсу слева. Потом они меняются. Играют, дурят голову.

Странный запах кувалдой ударяет по мозгам. Его не может быть здесь, говорит зверь, настораживается и тянется в его сторону. За деревьями ожидаемо никого нет. И ветра тоже. Лес замирает без движения. Пустой и почти мёртвый. Только комары вызванивают свои комариные песни. Кидаю быстрый взгляд на лиса. Тот отрешённо-спокоен, совсем как лес вокруг.

Мы идём не останавливаясь, и лапы мерно пересчитывают вёрсты. Пардусы изредка присоединяются к нам, но потом всё равно скрываются в лесу.

— Валко…

Передо мной вырастает Солк. Он хотел бы напугать, но знает, что я услышал его ещё несколько мгновений назад.

— Впереди озеро, зайдём? — то ли спрашивает, то ли сообщает он, игнорируя Руфа.

«Можно и зайти», думаю я и прислушиваюсь к себе, есть ли сопротивление предложению Солка. Тот перекидывается и неспешно скользит впереди, изредка подёргивая чёрным кончиком длинного хвоста.

Через несколько сотен шагов в воздухе начинает появляться запах воды. Озеро, к которому вывел Солк совсем небольшое — его можно обежать примерно за полчаса. Серое зеркало воды безразлично отражает такую же серую плотную пелену облаков и лес на противоположном конце озера. День начинает клониться к вечеру, и серая хмарь становится гуще и плотнее.

Руф принюхивается, а потом, перекинувшись, скидывает свой мешок и с громким плеском ныряет в воду. Солк и Янсу присоединяются к нему, но перекидываться не спешат. Вот же, кошки, а плещутся в своё удовольствие. Их усы топорщатся вверх, а зубы скалятся в усмешке. Точно будут пытаться утопить Руфа. Но их вечная игра в утопленника всегда заканчивается его победой — он хитрее. А они раздражённо шипят, что это только пока.

— Может останемся здесь до конца? — спрашивает Янсу, лениво потягивается и почёсывает голый живот. Сочно хлопает себя по ляжке, убивая комара и протяжно зевает. Редкие насекомые ни у кого не вызывают желания одеться.

— Можно… — так же лениво говорю я.

— Я в лес, размяться, — сообщает Солк и в два невозможно-длинных прыжка исчезает за деревьями.

Рядом тихо потрескивает костер, а сырой заяц, радуя моего зверя, не спеша переваривается в желудке. Умиротворение и спокойствие нарушаются только лёгким беспокойством за Илву. Знать бы точно, что она уже дома…

— Руф, — толкаю я ногой друга, — как думаешь, Илва в порядке?

— Не знаю, — сонно бормочет он, — наверное…

Воздух становится заметно прохладнее после того, как где-то там, за плотным слоем облаков, заходит солнце. Вода, нагретая за несколько предыдущих дней жары, всё ещё тёплая, как парное молоко, и от неё медленно начинает наползать белёсая дымка тумана. Мысли так же неторопливо проплывают в моей голове: беспокойство за ребят, щекочущее тепло от смеха Тины, воспоминание о чужом присутствии, которого давно не было, а значит это точно Духи и мой зверь ошибся. И среди всего этого я внезапно чувствую тяжёлую руку отца, упавшую на моё плечо и его слова, сказанные у самой опушки, перед тем как мы заходим в лес:

— Не старайся быть главным, Валко. Будь собой…

Собой… Он был таким серьезным, когда сказал мне то, что я и так знаю. Я человек, волк и его сын. Кем я могу быть ещё? Это испытание покажет мне, смогу ли я стать его приемником и оправдать его и мои надежды. А ещё доказать всем, кто я есть на самом деле.

Меня начинает клонить в сон, Руф и Янсу уже дремлют. Я закрываю глаза, но уши всё так же чутко улавливают шорохи в траве и прибрежных зарослях ивы, звуки недалёкого леса. Тишина, безмятежная тишина лесного озера. Треск костра и редкий, тихий плеск воды. Глаза резко распахиваются, когда я понимаю, что давно не слышу Солка.

— Янсу! — окликаю я его брата, — Янсу, где Солк?

У них особая близнецовая связь и они даже во сне могут ткнуть пальцем туда, где сейчас находится второй брат. Но ответом мне становится молчание. Кошак крепко спит, погрузившись в слишком глубокий сон.

— Янсу! — зову я его уже громко, но он даже не шевелится, когда небольшой камешек попадает ему по уху.

В груди начинает копошиться тревога и дурное предчувствие, а волосы на затылке норовят подняться. В спину снова упирается чужой взгляд, и я срываюсь в его сторону. Шерсть на холке топорщится, из горла рвётся угрожающий рык, а лапы мощно отталкиваются от земли.

Я быстр, третий после Дольфа, вторая — Илва, а сейчас меня подгоняет ещё и злость оттого, что братья решили поиграть со мной в эту дурацкую игру в прятки. Направление выбираю на одних инстинктах, но лес абсолютно пуст: нос и уши, подтверждают то, что видят глаза. Никого, и Солка тоже. Злость быстро проходит, уступая место здравому смыслу. Надо вернуться к Янсу и найти его брата.

И Янсу, и Руф спят таким крепким сном, что мне не сразу удается их разбудить.

— Где Солк, Янсу? — повторяю я, уже который раз, недоумённо хлопающему глазами пардусу.

Странно, что он так медленно соображает. Потом нервно вскакивает и оглядывается, выискивая глазами Солка.

— Где?.. Где?.. — постоянно шепчет Янсу.

Это очень плохо, что он совсем не чувствует брата. В голову приходит только одна ужасающая в своей беспощадности догадка: с Солком случилось что-то по-настоящему серьёзное.

Пока я бужу Руфа, а Янсу пытается услышать Солка, туман быстро густеет, становится плотным и вязким. В нём начинают глохнуть звуки и запахи. Он окутывает непроглядным молочно-белым покрывалом, оставляя нам лишь небольшой пятачок свободного пространства с тлеющим костром посередине.

*

— Ты не понимаешь! — орёт мне Янсу. — Я его не чувствую!

— Мы не найдём его в тумане! — ору ему в ответ, но он не хочет меня слушать. Наверное, на его месте я бы тоже себя не слушал, но я не могу потерять ещё и его.

Руф, который мог бы сейчас мне помочь воззвать к здравому смыслу пардуса, сам почти в панике. Он пытается уйти в транс и услышать Духов, только у него ничего не получается. Видно, что он психует и я впервые вижу, как трясутся его руки. Пальцы постоянно перебирают амулеты гроздьями висящие на его шее, выхватывая то один, то другой, не чувствуют нужного ему отклика и перебирают снова.

Я сижу верхом на Янсу и радуюсь, что он не может сейчас перекинуться. Сложно обернуться если руки вывернуты назад. С его кошачьими острыми когтями лучше не иметь дела. Как человек я сильнее, и как зверь тоже. Но у него есть свои преимущества: гибкость и когти. Не буду же я грызть ему глотку.

— Пусти, гад… — яростно ругается Янсу и дергается подо мной выброшенной на берег рыбой, — думаешь, если ты сын вожака, то можешь решать за нас?..

Я молчу, до скрежета стискивая зубы, потому что пардус попал по моему больному месту. Я всегда был в тени отца, в отблесках его славы. От меня ждали невозможного и при этом бросали презрительные взгляды: «ты не достоин, без отца ты — никто».

— Ненавижу! — шипит он, — и всегда ненавидел твоё высокомерие…

— Солк! — снова отчаянно орёт Янсу и перестает биться, теперь его тело содрогается в рыданиях. Это тоже страшно, когда тот, кто улыбался даже при рваных ранах, сейчас беспомощно плачет.

— Мы найдём… — прерывисто говорю я, в горле стоит ком из горечи, — найдём Солка… Пойдём все вместе…

В тумане лучше не разделяться. Эта густая молочная пелена не позволит сойтись снова. Закружит голову, отрубит чувства, проглотит за один укус, как лис крохотную полёвку.

Янсу медленно затихает и теперь лежит, безучастно разглядывая туман. Я осторожно отпускаю его руки и сползаю со спины, оставаясь наготове. Но он не двигается, руки безжизненно падают на землю и остаются так лежать. В глазах пустота и бесцветность.

Рёв…

Глухой рёв со стороны леса заставляет пардуса взвиться на ноги. Он приземляется уже на лапы, а я снова наваливаюсь сверху. Тихий, предупреждающий рык щекочет моё горло. «Не двигайся», — сигналит он Янсу, но тот уже не желает слышать. Он изворачивается, и его растопыренная лапа бьёт меня по морде, оставляя глубокие царапины. Белое полотно тумана мгновенно проглатывает и его, и звук его шагов. Лишь пару мгновений слышится громкое урчание — то, которым кошки зовут котят.

«Проклятье», — думаю я, а из горла сам собой вырывается громкий вой, призывающий стаю. Пардусы тоже моя стая, пусть слышат, куда им нужно возвращаться. Они смогут отличить мой призыв от призыва простого волка и легко найдут нас. Но мой голос звучит так, словно я вою в закрытой комнате, он не проникает дальше, остается здесь, со мной и не может никого призвать.

— Не могу… не получается… — шепчет Руф, за моей спиной, в голосе хорошо слышится паника.

Его растерянный вид в свете затухающего костра снова пугает, он становится похож на призрака. Я перекидываюсь и двигаю дрова в костре ближе к центру. Огонь не должен погаснуть, почему-то мне кажется ужасно страшным оказаться в этом тумане. Этот страх похож на тот, что приходил в детстве, когда из тёмного угла ждёшь появления монстра или лютого морка — страшилки из детских дворовых баек. Туман кажется живым, особенно после того как проглотил Янсу. Он клубится по краям нашей поляны и, как дикий лесной хищник, боится переступить за черту яркого света костра.

— Ха-ха-ха… — смеётся Руф, — я идиот… Валко… Ха-ха-ха…

Он хохочет, всхлипывает и снова хохочет. Очень похоже на истерику, которую видел когда-то у мамы, после того как не вернулся Ролло, её старший брат и мой дядька, разорванный в лютень оголодавшими волками. Вук тогда смог привести её в чувство только хлёсткой пощёчиной. Надеюсь, к Руфу мне не придётся применять то же средство.

Не пришлось, друг успокаивается сам, а потом требовательно смотрит мне в глаза и ехидно скалит зубы.

— Я пустое место. Понимаешь? Пустое… Духи впервые не ответили мне, и я не знаю, что мне сейчас делать. Я никто… Ты знаешь, я как будто остался без руки… Да что там… Нет половины меня. Ты видишь?

Он крутится на одном месте, демонстрируя мне свою кажущуюся неполноценность. Делает обрубающий жест по животу и хлопает по груди.

— Вот здесь меня нет, Валко… Я пустой… Видишь?..

И снова смеётся, горько и насмешливо одновременно. И мне кажется, что туман смеётся вместе с ним, что он колышется в такт звукам его смеха.

— Это не так… — начинаю я, а туман приносит нам рёв пардусов, протяжный, угрожающий. В нём ярость и жажда крови. Он громкий, словно тумана нет совсем. И оглушающе бьёт по нервам. Это могут быть только Солк и Янсу, в лесу больше нет пардусов, кроме зверолюдей. Но этот рёв дикий, звериный, в нём нет ничего человеческого. Он становится ближе и тише, перетекает в зловещее урчание. Оно окружает, расходится в разные стороны, кружит вокруг, сужается и загоняет нас с лисом в ловушку.

— Янсу! Солк! — кричу я в густоту тумана.

С души сваливается тяжёлый камень, значит Солк жив и с ним всё в порядке.

Урчание становится презрительным и едким. Пардусы словно насмехаются и продолжают кружиться вокруг нас в тумане.

— Придурки, — бросает Руф и кричит в туман: — Эй, заканчивайте. Это не смешно!

— Смешно… смешно…

Раздаётся с двух сторон одновременно. Братья вторят ему эхом и негромко смеются. Туман странно наслаивает на этот вполне человеческий смех звериное рычание, переплетает их между собой. Кажется, что там их четверо: два человека и два зверя.

— Хватит! — я стараюсь повторить отцовский тон, тот, которым он отдает приказы. Спокойный, властный и угрожающий одновременно: — Выходите!

— А то что? — за спиной вырастает Солк, у его ног, обняв их хвостом, сидит Янсу, — ты накажешь нас, альфа?

Его голос едко-насмешливый и он презрительно тянет последнее слово. Из моей груди рвётся рык, ярость и желание наказать вскипает по венам. Нужно впиться в глотку, показать свою силу, чтобы больше не смел сомневаться во мне. Но рука Руфа на плече удерживает на грани от оборота.

— Что? — иронично приподнимает бровь Солк, их с Янсу глаза одинаково отсвечивают красным, — боишься силёнок не хватит? Или ты как верная собачонка, слушаешься только лиса?

— Не слушай его, Валко, — горячим шёпотом обжигает ухо Руф и крепче сжимает пальцы.

— Ты хотел, чтобы я сдох там? В одиночестве? Поэтому не пускал брата? А я выжил, — один пардус смеётся, а второй скалит зубы.

— Ты знаешь, что нет. Вы оба моя стая.

— Стая? — резко вызверяется Солк, — стая? Кто ты такой, чтобы говорить о стае? Мы одиночки, ты забыл?

— Солк, — начинает Руф, — послушай, это из-за меня…

— Да-а-а… — тянет Солк, соглашаясь с ним, — всё из-за тебя… Поэтому сначала умрёшь ты …

Братья срываются вместе, но Янсу почти успевает первым. Первым, потому что ему не надо тратить секунды на оборот. Почти, потому что я наваливаюсь на Руфа и увожу его с линии броска. Пардусы мелькают золотистой молнией, вспыхивающей в свете костра и скрываются в пелене тумана.

— Жди своей смерти, Валко… — смехом раскалывается туман и снова становится непроницаемым и молчаливым.

— Придурки…

— Что с ними?..

Мы с Руфом говорим это одновременно.

*

Туман не рассеивается даже днём. Он такой же густой и плотный, как и ночью. Солнца совсем не видно, просто становится светлее. Мы с Руфом медленно идём по лесу. Хотелось бы в сторону посёлка, но направление не чувствуется, и лес ведёт сам. Разговаривать нет желания, всё было обговорено ночью, которой почти не спали. Пардусы до утра бродили вокруг, изредка взрыкивая или смеясь. Самым жутким казался их смех: безумный и издевательский, словно они сошли с ума. А сразу после рассвета кошки исчезли.

Я спрашивал у Руфа, могут ли вместо пардусов нас морочить Духи. Он долго думал, а потом сказал, что такого раньше не было.

Туман настолько плотный, что в пяти шагах уже ничего не видно. Рука, вытянутая вперёд размывается, а лис трусящий рядом со мной кажется нереальным.

Длинный, бесконечный день никак не кончается, хотя по ощущениям должен быть уже вечер. Направление мы выбираем, ориентируясь на чутьё зверя и его желание вернуться в логово.

Четвертый день — ровно середина нашего испытания. Странного, которое начинает казаться каким-то нереальным кошмаром. С самого начала всё пошло не так, контроль постоянно ускользал из моих рук. Бесконечные стычки пардусов и Руфа, нога Илвы, необходимость разделиться, безумие Солка и Янсу и туман. Густой туман, выматывающий душу, время в котором вязнет и путается, как звуки и запахи. Мне начинает казаться что мы идём уже вечность. Солнце застыло в одном месте, день и ночь сливаются воедино — серую тягучую хмарь. Разум тоже становится вязким, в душе поселяется апатия. Только сердце размеренно отбивает такт и зовёт вперёд.

Руф идёт совершенно потерянный; жизнь, которая раньше бурлила в нём, сейчас исчезла. Кажется, что даже шерсть стала тусклее. Он поделился ночью со мной своими ощущениями.

— Это правда чувствуется так, что у тебя нет половины. Вот когда перекидываешься обратно в человека, запахи и звуки становятся словно тише и глуше. Мне, кажется, что я оглох и ослеп совсем. Это мучительно, Валко…

И мне тоже было мучительно оттого, что я ничего не могу с этим сделать. Мне казалось тогда, что это полнейшее бессилие, но оказалось, что может быть намного хуже.

Бесконечный лес в бесконечном тумане никак не может закончиться, когда в ноздри ввинчивается запах крови: ржавый и влажный. Желудок напоминает о себе и своих потребностях, потому что запах вкусный, свежий, горячий. Через несколько шагов мы слышим урчание. Кошки. Там кошки. Как они смогли поймать в этом глухом мареве добычу?

Их можно обойти стороной, но дурное предчувствие гонит на влажные звуки чужого пиршества. Предощущением страшной беды. Туман впереди начинает рассеиваться, вырисовывая картину удачной охоты. Газель. На последнем вздохе. Первое, что я вижу, как на меня смотрят её пустеющие глаза с длинными ресницами. Над ней на корточках сидит Солк, насмешливо усмехаясь мне в глаза. Янсу выпускает из пасти разорванное горло жертвы и облизывает длинные усы. Он снова не спешит оборачиваться. Но страшнее другое. То, что облик газели в послесмертном обороте подёргивается дымкой, и на меня уже смотрят мёртвые глаза Тины.

Нет…

Сердце замирает. Я перевожу взгляд на пардусов, которые нисколько не удивлены этим. Они всё так же усмехаются мне в глаза и зрачки их снова горят красным. Крутая волна гнева поднимается по венам. Ударяет в голову. Подбрасывает меня в длинном прыжке. Яростное рычание рвётся наружу.

Ненавижу!

Я не успел, и они снова растворяются в тумане. Не обращая на него внимания, бегу за ними, за их безумным двойным смехом, который кружит и раздается со всех сторон одновременно.

Бешенство!

Гнев и бешенство сжигают меня изнутри. Они требуют. Вцепиться в глотку. Пить кровь. Рвать живую плоть. Они застилают глаза алым и гонят ненависть по венам. Рядом бежит лис. Его рыже-огненная шерсть коротко вспыхивает то слева, то справа. Пардусы исчезают, растворяются без следа. А я не могу остановиться. Моя бешеная ярость гонит дальше, пока я не выдыхаюсь совсем. В груди бьётся, колотится сердце. Оно хочет сломать рёбра, выпрыгнуть через горло. И протяжный, тоскливый, рваный вой рвётся, тянется, долго плывёт в тумане. Рядом надрываясь, плачет и скулит Руф.

Тина…

Я не помню, как мы вернулись к ней обратно… Нашли дорогу в этом бесконечном тумане. Наверное, туман сжалился надо мной и издевательски подбросил верное направление. Она лежала всё там же. Я накинул на неё свою рубаху, прикрывая то, что она показывать бы не хотела. Сейчас я отрешённо-спокоен и собранно-сосредоточен. Я буду мстить. Своим бывшим приятелям и тем, кто ещё вчера был частью моей стаи. Я уничтожу их. Потом. Сейчас важнее она. В груди тяжёлым камнем застыли чувства, которые сейчас я не хочу выпускать наружу.

В голову приходит мысль, что у меня никогда не было стаи. Что я наивный идиот, возомнивший себя тем, чья роль мне не по зубам. Но она, неприятная мне, легко скользит и быстро исчезает. Её сменяет непонимание того, что происходит. Как могла Тина, которая ушла совершенно другим путём оказаться здесь? Почему Арти отпустил её и где сейчас Илва? «Они не дошли», беспокойная мысль страшит своей жестокой беспощадностью.

Руф медленно обходит тело Тины, повторяя ритуальные движения обряда прощания.

— Ты снова их слышишь? — безучастно спрашиваю я его и уточняю: — Духов…

— Нет, — бросает тихо Руф, — не слышу, но я должен это сделать. Так, как могу… Как умею… Даже один. Я хочу подарить ей достойное посмертие.

Я киваю и отворачиваюсь. Он прав, даже если ты не слышишь Духов, нужно делать так как считаешь правильным. Даже если ты один и слеп и глух к тому, что говорят Духи Великого леса. Как и я сейчас — один. Я оказался слеп и глух ко всему что происходило. Зациклился на своей идиотской мечте и потерял всех.

Руф тихо садится рядом. Он спокоен и отрешен от мира. В его зелёных глазах сейчас я вижу вечность, ту, в которую уходят зверолюди после своей смерти. Великий лес живой и, в последнем дарованном Тине благословении, он приводит корни деревьев в движение, заставляет оплести собой её тело и укрыть его под землей. Жгучий горький комок стоит в горле, не даёт разговаривать.

«Тина, прости», — думаю я, и на глаза наворачиваются слёзы.

— Прости меня, я не смог предвидеть… — шепчет рядом лис.

*

Кажется, что туман сгустился ещё сильнее, он давит на плечи и забивается в нос и горло. Мы ищем путь домой. Потому что уже не до испытания. Надо найти Арти и Илву. Я отчаянно, до дрожи в коленях, хочу надеяться на то, что они живы, потому что мы и так первые, кто не все выйдут из леса. Меня грызёт измученная совесть, и я уже готов к любому наказанию, выбранному для меня отцом и Вуком, потому что все они были правы, те, кто кидал мне упрёки в моей несостоятельности и никчёмности. Но сначала я убью их. Пардусов.

Туман всё так же клубится впереди и снова раскалывается смехом. Проклятый Солк… Я точно знаю, что это он. Его смех чужой и незнакомый, а запах тонет в тумане, но я уверен. Несколько секунд на то, чтобы перекинуться, сбросить мешок и обернуться в зверя снова. Я готов… Готов к встрече с ним.

— Что? — смеется туман голосом Солка, — злишься?

Яркая вспышка проносится перед глазами, и жёлто-пятнистая молния Янсу сметает лиса в сторону. Я кидаюсь следом, но там уже никого нет. Совсем. Вихри тумана быстро успокаиваются, а наступившая тишина оглушает. Такой тишины не бывает. Нигде. Никогда.

— Валко… — шепчет позади Солк, — я здесь…

Меня разворачивает в прыжке. Но Солка уже там нет. Он снова скрылся в плотной пелене.

— Валко, ну же… — позади снова раздается тихий смех.

Снова прыжок и снова пустота под лапами. Ненависть уже клокочет и начинает шуметь в мозгах. Где-то далеко на грани сознания бьется далёкая мысль, что нужно по-другому. Сейчас происходит всё странно-наоборот моя звериная часть успокаивает человеческую. Мой зверь… Могу ли я доверять ему?

Да…

Я делаю глубокий вдох-выдох и отпускаю контроль за телом. Мой волк наклоняет голову и принюхивается. Я-человек смеюсь, стоя в глубинах моего сознания: «Я уже так делал», но я-волк мысленно скалит зубы и велит заткнуться.

Запахи врываются в нос и сметают всё на своем пути. Запахи есть, они никуда не делись, просто я-человек их не замечал. И я оглушённо сижу в углу своего сознания и мотаю головой.

Мой волк не шевелится, теперь он прислушивается. Мне снова хочется рассмеяться и сказать, что я уже так делал тоже, но я не успеваю. Звуки обрушиваются на меня лавиной. Шелест листвы, шум реки, тихое фырканье лиса, неслышные шаги Солка, даже его дыхание. Эта какофония звуков оглушает, врывается в мозг и бьёт по вискам кувалдой. Я сворачиваюсь в углу и пытаюсь начать различать эти звуки между собой.

Только мой волк спокоен. Он открывает глаза и начинает вглядываться в туман. Мне больше не хочется смеяться. Я терпеливо жду, и мы с ним начинаем видеть сквозь эту проклятую молочную пелену. Туман становится реже, прозрачнее, вот уже различимы стволы деревьев и Солк стоящий прямо передо мной.

— Не ожидал… — усмехается он, и мне слышится спрятанное в его голосе уважение.

«Сейчас надо прыгнуть», — говорю я волку. «Вот он тут, как на ладони. Чего ты ждёшь?» — тороплю я. Но волк не шевелится. Он просто стоит и молча смотрит на Солка. «Давай!» — ору я ему. Но он только нервно дёргает ухом — не мешай, мол.

Солк тоже стоит и не двигается. На губах застывает кривая усмешка, а в глазах, зрачки которых снова окаймлены алым, копится удивление. Волк вглядывается и показывает мне, как контуры чужого тела слегка подёргиваются и размываются. И я вдруг понимаю, почему мы не атакуем. Потому что Солк не настоящий. Он — создание тумана, Великого леса и отголосок моих страхов. «Молодец», — хвалит меня волк и уступает мне место.

«Спасибо», — отвечаю я и перекидываюсь в человека. Теперь мне будет проще разговаривать с «Солком» и смотреть ему в ненастоящие глаза.

— Я тут… — напоминает он мне и, приглашая, разводит руки, — ты же хочешь меня убить?

— Да, ты здесь, — говорю я, и делаю шаг вперёд.

Он прищуривается, и тоже делает шаг ко мне. Теперь мы стоим на расстоянии вытянутой руки. И очень хорошо видно, как в обнажённом теле «Солка» клубится туман. Как он перетекает между собой и крутит завихрения.

— Убей меня, — просит он и заглядывает в глаза, — за Тину… Ну? Она так плакала… Так боялась, бедняжка. И так билась, умирая… Звала тебя, а ты не пришёл…

Мой волк вскидывает уши и вопросительно вглядывается в меня. «Я верю тебе», — успокаиваю я его. Это не Солк. А значит и там не Тина.

— Ты трус, — издевательски смеётся порождение тумана.

— Нет, — возражаю ему, — я не трус, просто ты не настоящий.

Медленно поднимаю руку, и мои пальцы прикасаются к его телу. Должны прикоснуться, как прикасались к мёртвой Тине, как Янсу снёс лиса, но не касаются. Проходят сквозь… Тело «Солка» вскипает завихрением тумана, и его без следа размётывает ветер. Последними исчезают глаза и одобрительно смеющийся взгляд.

Ветер…

Резко налетающий порыв уносит остатки тумана. Ветер шумит листвой над моей головой и приятной прохладой обнимает тело. Врывается в лёгкие свежим потоком, выгоняя застоявшиеся мысли. Яркое солнце заставляет жмуриться и слепит глаза. Река в нескольких шагах впереди меня сверкает прозрачными каплями на прибрежных камнях.

Я долго стою в ожидании Руфа, впитывая тепло, запахи и звуки. Друг найдёт меня сам, когда разберётся со своим испытанием. Мой волк фырчит, скалит клыки в довольной усмешке и снова укладывается в углу сознания, готовый в любое мгновение снова прийти мне на помощь.

— Как ты понял, Валко? –спрашивает Руф, наконец вырастая за моей спиной.

— Я поверил своему зверю… — я жмурюсь и подставляю лицо ветру и солнцу.

— Да, — говорит он, — я тоже поверил зверю. Ты знаешь, впервые он не хотел убегать. Мне было страшно, а он смеялся прямо в оскаленную пасть Янсу. И тогда я вспомнил, что я это не только я и Духи, это ещё и он. Я перестал искать Духов и нашёл себя.

— Я снова их слышу! Духов! — кричит он и с разбега влетает в реку, поднимая тучу брызг, ярко искрящихся на солнце.

— Надо верить себе!

Руф поворачивается ко мне и, широко раскинув руки, падает спиной в кристально-голубую воду.

«Надо верить себе», — повторяю я, вспоминая слова отца и бегу к Руфу, чтобы ледяные волны реки унесли остатки страхов и тревог. Спину снова прожигает знакомый пристальный взгляд, только я уже не оборачиваюсь. Мой волк молчит и не предупреждает об опасности, значит всё хорошо.

*

— Тина вообще смелая, — хвалит её Илва, облизывает пальцы и тянется ещё к куче рыбы, которую нажарили пардусы. Сами они сыто икают сырым рыбным духом. Что с них взять — кошки. — Когда волки окружили, я думала всё. Нам конец. Арти в бреду, я беспомощная. Обернуться-то никак. А она горящей веткой размахивать начала. Отбилась. Одна!

Сестра восхищённо повторяет то, что уже рассказывала, а Тина снова смущается и отводит глаза. Её щёки горят ярко-алым, почти так же, как глаза ненастоящих пардусов.

— Мне страшнее было за Илву и Арти. Я же думала, что одна у них осталась. Туман такой накрыл, что темно стало. Мы не успели дойти до вечера, — она кидает быстрый виноватый взгляд на Руфа. Но удивительно уже то, что она говорит с нами, принимает участие в общем разговоре и смех её звучит чистым колокольчиком.

Нога у Илвы в полном порядке, только штаны порваны в месте иллюзорного перелома. Крови на них тоже нет.

— Я думала, что без ноги останусь. А как я тогда? Кому я нужна буду? А потом, когда Арти в лихорадке бредил, и я Тине обтирать его помогала, поняла, что нужна. И когда она от волков отбивалась, я как могла помогала. Дольф? Если откажется — значит не сильно-то и любит, с таким и счастье не построишь, — шепчет мне сестра на ухо. Ей не хочется, чтобы её слышали остальные. Этот разговор для нас одних. Только она не понимает, что Дольф её любую на руках носить будет.

Арти молчит о своих приключениях, но уже спокойно разговаривает с девушками. Он свалился с внезапным жаром и лихорадкой. Лекарства Тины не помогли. Когда на них вышли дикие волки он не мог даже пошевелиться. Я представил себя на его месте и вздрогнул от ужаса. Это действительно страшно. Беспомощный, он мог только наблюдать, как те, кого он так глупо стеснялся, могут погибнуть в любую минуту. А его громадная сила была совершенно бесполезной.

Уже в сумерках мы с Руфом догнали ребят и обнаружили с ними Солка и Янсу. И сейчас блаженно сидели все вместе у большого костра так же, как и в начале нашего испытания.

Дары леса…

Я получил свой дар. Урок был жестоким: мне подрезали крылья и ткнули носом, как глупого щенка. Альфа… Глава… Как же, размечтался… Но я благодарен Великому лесу. Я стал умнее.

Пардусы, как и Арти, молчат и переглядываются. Они имеют такое право — не рассказывать. Но я помню панику, охватившую Янсу, когда он потерял брата. Для них мучительно больно — не чувствовать друг друга. И думаю, что их испытание было не менее тяжёлым и выматывающим.

А лис уже нарвал где-то цветов и заговаривает зубы Тине. Она снова краснеет, но отвечает и даже улыбается.

*

Я жду Вука в его хижине, нервно хожу из угла в угол и чешу, заживающие на лице царапины. Его хмурый вид утром не сулил мне ничего хорошего. Илва уже поговорила с ним и сейчас, наверное, где-то целуется с Дольфом, что встретил нас одним из первых, сразу после наставников, которые вышли на нас утром.

Я помню, как натолкнулся на цепкий взгляд Вука и вздрогнул. Это тот самый взгляд, что сопровождал меня всё испытание. Запоздалое понимание того, что о нас знают всё, накатило вместе с волной жгучего стыда.

Мы были в лесу семь дней. Ровно семь, как и положено на испытании. Туман затянул и запутал, заставил потерять счет времени.

Обряд будет вечером. На закате. Кланы работают слаженно, собирая два огромных костра, между которыми наставники проведут нас сегодня во взрослую жизнь. Это как всегда будет красиво и завораживающе.

— А теперь, поведай мне о своей ошибке, Валко, — входя в комнату, сразу требует Вук и легонько постукивает палкой по своим ногам.

Палка нервирует, и я начинаю перечислять всё, что успел вспомнить, пока ждал его.

— Главное — я был неправ, когда думал, что смогу удержать всё под контролем, но я не справился. Оказался не готов к такому. Много надеялся на Руфа. Позволил Илве залезть на скалу. Потом решил, что лучше будет разделиться. Потерял Солка. Не смог удержать Янсу. Не сразу понял, что Солк не настоящий…

— Ты знаешь ещё одну? — спрашивает он, когда я выдыхаюсь и перестаю перечислять то, где, как мне кажется, я ошибся.

Я молчу, судорожно вспоминая, и он произносит, так и не дождавшись моего ответа:

— Ты забыл, что глаза зверочеловека никогда не горят красным…

Меня озаряет понимание этой простой истины. Ту, которую нам твердили с детства и про которую я забыл напрочь.

— А твоя основная ошибка? — снова спрашивает наставник.

Я сосредотачиваюсь, пытаясь выявить связь, и ко мне приходит осознание, что все мои ошибки исходили только из одной: не верить зверю, не верить себе. Это самое страшное для зверочеловека, у которого две ипостаси, и в лесу важнее вторая.

— Я не слушал зверя… — почти шепчу я.

— Да, твоя основная ошибка в том, что ты слишком поверил в свою правоту…

Сухой голос седого Вука отскакивает от стен его хижины.

— И перестал слушать своего волка. Вспомни, сколько раз он подсказывал тебе в дороге. Однажды, ты даже мог увидеть меня, просто заглянув за дерево, но так и не поверил зверю. А в тумане и вовсе закрыл его в глубине своего сознания.

Мне становится стыдно так, как никогда раньше. Вук молчит, долго и внимательно разглядывает меня, пока я мучительно вспоминаю все свои настоящие ошибки, когда зверь подсказывал, а я оставался глух к другой своей части.

И очень хочу почувствовать на своей спине его палку. Эта палка мне сейчас кажется искуплением за все мои грехи, и после её ударов я буду прощён. Но Вук, разглядев что-то во мне, отворачивается и молча выходит из комнаты, оставляя меня в одиночестве мучиться от осознания моих ошибок… Только сейчас я начинаю понимать, каково это — быть альфой и главой всего племени, когда нет того, кто мог бы простить тебя за твои промахи.

— Альфа! — доносится до меня зычный голос Вука, вышедшего за дверь своей хижины и следующий за ним восторженный рёв толпы.

Мне становится так тошно, что хочется выть…