Уровень 9. Поединок

Глава 1

Отважный путешественник!

Ведомо ли тебе, как умирают города?

Иные погибают бурно, с эпическим размахом, в огнях осад или сметенные великим катаклизмом.

Увядание некоторых овеяно тихой скорбью заброшенных дворцов, холодных каминов и ночного дождя, слезливыми дорожками бегущего по окнам.

А некоторые особенно древние города умирают долго, капризно и мучительно, и нет в этом ни грусти, ни поэзии, только всеобщая неприглядность, только оторопь и жуть.

***

На этот раз Барриор был уверен, что совершенно точно погиб и попал в загробный мир. Но почему, во имя Близнецов, по какой извращенной причине загробный мир так напоминал ему поместье Вокил?

И почему, кстати, здесь полным-полно вооруженных коров?

Барриор очутился здесь в своем старом снаряжении, с ядовитым ятаганом за плечом, что, как он думал, вполне объяснимо, ведь погиб он, сжимая этот меч в руке. Он плутал по этому лабиринту уже несколько часов и все еще не мог найти выхода (если, конечно, предположить, что он существует). Снаружи, насколько помнил Барриор, Железный Курган напоминал небольшую, но хорошо укрепленную крепость, вроде тех, в которых отсиживаются мелкие лорды в своих диких краях, и даже был окружен глубоким рвом, словно его хозяева не слишком полагались на защиту городских стен. Планировка главной цитадели отличалась грубой безыскусностью казармы, и если загробный мир по неизвестной причине скопировал поместье, то сделал это с каким-то злонамеренным умыслом, так исказив и запутав пространство, что впору сесть и праздно дожидаться непонятно чего, ведь путешествовать по этому лабиринту без конца и начала было попросту бессмысленно.

Но погрузиться в эту сладкую апатию, желанную безынициативность мешали несколько причин. Задерживаться на одном месте не было никакого желания из-за жуткой атмосферы. В воздухе стояла красноватая хмарь, пахнущая скотобойней; вместо светильников или факелов помещения освещали закрепленные на стенах бесчисленные мечи, их клинки яростно пылали магическими рунами. Украшающие (нет, скорее уродующие) стены гобелены с гербом Вокил гнили от впитавшейся в них тысячелетней крови. Молчаливые стражи — некогда сияющие рыцарские латы в полный рост, — проржавели насквозь. И это место не знало тишины. Отовсюду, с разных сторон, а иногда со всех сторон одновременно, уши атаковала какофония, состоящая из грозного рева труб, рокота боевых барабанов, ржанья лошадей, бряцанья железа — звуков устрашающих, зовущих в битву. Это место не знало покоя.

Барриор-то всегда думал, что ему уготован загробный мир наемников, с его бесконечными пирами и азартными играми, или, на худой конец, суровый, смрадный рай талоши. Но, видимо, он целиком не принадлежал ни к тому, ни к другому миру; они отказались его забирать, и посмертье Вокил подобрало его походя, как потерянную перчатку.

Время от времени ему попадались глубокие колодцы в полу, забранные решетками и, вероятно, ведущие в подземные камеры-зинданы — оттуда доносились стоны и вопли гниющих заживо пленников. Правда ли там кто-то находился, или шум этот был так же бесплотен, как и здешняя музыка, Барриор не знал.

О, да, еще и эти кошмарные коровы.

Коровы, Басыркан их забери. Нечто столь умалишенное, столь неправильное, что, кажется, могло существовать только в этом месте и никаком ином. Сначала он их услышал — перестук копыт, редкий и разобщенный, словно некое животное неуклюже передвигалось на двух ногах. В общем, так оно и было. На высоте выше человеческого роста в красной хмари зажглись два жгучих огонька, потом еще пара, и еще. Затем проступили их гротескные рогатые силуэты, затем, раздвигая своими монументальными телесами мутную пелену, они сами. Пахнущие не люцерной и молоком — знакомый с детства, душновато-приятный запах, — а кровью и тлением. Никакой антропоморфности не было в их чертах, просто коровы, которые в каком-то угаре встали на дыбы, как боевые кони, да так и остались, отныне смотря на весь мир свысока. В передних раздвоенных копытах они чрезвычайно ловко удерживали пики и алебарды, брюха их закрывали невыносимо-нелепые кольчужные фартуки. Каждая отмечена стигматами странных травм, у каждой пестрая шкура прожжена тавром в виде боевых татуировок Вокил, а глаза закатываются в экстазе кровопролития. Мучители или мученики — не понять.

Заревев, замычав, они бросились на Барриора.

Тогда мечнику удалось убежать от них. Но лабиринт просто кишел этими бешеными коровами, и он сталкивался с ними с прискорбным постоянством. Обычно они сражались друг с другом, но, завидев Барриора, с радостным ревом бросались ему навстречу. Слава Близнецам, сбежать от коров было довольно просто. Они были не очень умны, и очень кровожадны. Погоня им быстро надоедала, и они снова начинали рубить и колоть друг друга в каком-то истеричном неистовстве.

Один раз Барриор скрылся от преследователя в небольшой пыльной комнате, полной разбитых доспехов и сломанного оружия. Он спрятался в нише, за гобеленом. Укрытие так себе, но ворвавшаяся вслед за ним корова не обнаружила его. Не найдя объекта своей ярости, она начала бросаться на стены, ломая рога, на горы оружия, раня и калеча свое тело, но не обращая на это внимания. В конце концов так измочалив себя, что уже не могла стоять на ногах, корова рухнула и застыла окровавленной тушей. Барриор осторожно обошел ее и выскользнул в коридор.

Какая извращенная воля создала это место? И почему коровы? Так как здесь все определенно связано с Вокил, с их миром сражений и насилия, логично было бы встретить их геральдических зверей — могучих туров древности, гордых самцов. Таким видел себя их клан. Вместо этого — что за насмешка! — ходячие карикатуры на поколения воинственных гордецов, высокомерный отказ признать их мужественность.

О, да, если задуматься, все встает на свои места. Родовые татуировки, травмы и уродства (каждый первенец Вокил рождается с увечьем). Лохмотья, в которых с определенной степенью уверенности можно было узнать сюрко с цветами Вокил, гравированные наплечники — эполеты рыцарства. Признаки былого благородства, которое выродилось в темную, беспощадную ненависть, в бесконечную и бездумную сечу, где все против всех, и каждый против себя самого.

Только вот почему он, чистокровный Бассорба, оказался заключенным вместе с ними в этом карнавале боли?

А музыка войны все звучала и звучала. Сначала досаждающая, потом гнетущая, она мало-помалу въедалась в жилы и кости мечника, требуя от него крови все с большей настойчивостью. Ее мелодия сводила с ума. Вызывала безрассудную храбрость. Мучила видениями бойни, пока они не стали выглядеть привлекательно.

Барриор уже не бежал от битвы, он искал ее.

— Не знаю твоего настоящего имени, — сказал он, беря в руки тяжелый ятаган, — но я буду звать тебя Кларенс[1].

Былая легкость, как во время боя с Два-Рыцаря, куда-то ушла, но все равно Барриор был достаточно силен, чтобы сносно орудовать этим мечом. Первых трех противников он срубил без особого труда. Но, задержавшись, чтобы перевести дух, он заметил одно неприятное свойство чудовищных коров. Их раны понемногу затягивались, а конечности начинали подергиваться, мертвые глаза — вращаться в орбитах. Несомненно, со временем они встанут, как ни в чем не бывало, и снова отправятся в бесконечный круговорот битвы. Ведь это место не знало покоя. Та часть разума Барриора, которая была загипнотизирована музыкой войны, испытала глубокое удовлетворение от осознания, что враги никогда не закончатся.

Схватки становились все жарче. Теперь, когда Барриор не таился и не бежал, он словно магнит притягивал безумных коров, и вот уже целое ревущее, исходящее кровавым паром стадо окружало его. Пьяный от крови, мечник дрался, во всю глотку распевая солдатские песни. О каком-то грамотном фехтовании можно было забыть — сама тяжелая конструкция Кларенса не предполагала такой стиль боя. Да и враги были крупные и мало заботящиеся о собственной безопасности (щиты, например, они предпочитали использовать в качестве метательного оружия), шли вперед, как на убой, а их перемешанные задние ряды сражались друг с другом.

Все тонуло в зверином реве и надрывном вое труб, а посередине — Барриор, как стихийное бедствие, как вихрь из крови и железа. Никакой пощады, ведь не знает пощады землетрясение, не знает ее и морской шторм, без разбора крушащий мачты и кости, сгребающий их в одну глубоководную могилу.

Но однажды, дважды и трижды убитые снова упорно поднимались на своих негнущихся ногах, и вот уже ощетинившееся сталью кольцо сжималось вокруг мечника. И тут на вывихнутый разум Барриора снизошло озарение, безумная, вдохновенная импровизация отвязного боя. Он перехватил рукоять за кольцо на рукояти и закружился вокруг собственной оси, как смертоносная юла. Выставленный вперед Кларенс, с неимоверной быстротой наматывающий сверкающие круги вокруг хозяина, сек и разрушал, разбрызгивал капли яда, прожигающие до кости и дальше. Ведомый тяжестью меча, Барриор сметал всех на своем пути, вычерчивая сталью свою губительную орбиту. Что ж, если это место кошмарно, то он намеревался стать его самым большим кошмаром.

Коровьи морды расплывались в едином черно-бело-буром пятне и терпеть это больше не было никакой возможности. Ятаган вылетел из ослабевших пальцев, и Барриор рухнул на колени в липкое крошево мяса и мелководье крови, содрогаясь от приступов тошноты. Он был один, вокруг громоздились только изрубленные коровьи туши, целые крепостные валы из буйной говядины — следы пиршества сбрендившего хищника.

После такого всплеска кровожадной мощи Бариор был слаб как котенок и выжат как бурдюк в пустыне. Злоба и жестокость ушли, впитались в песок. Поэтому он даже не пошевелился, когда его жертвы начали восстанавливаться и оживать; их раны затягивались, а отрубленные конечности врастали обратно в положенные природой сочленения. Безучастно смотрел, как они встают и приближаются к нему. Смехотворное и ужасное воинство. Коровы, ха?

Но они пощадили мечника. Схватили его безвольное тело и потащили в алый мрак, из которого вышли.

***

Если предыдущие помещения оставались для Барриора в какой-то степени анонимными, ведь он особо не шастал по Железному Кургану в детстве, то Зал Оружия он узнал сразу.

Огромный, круглый, как арена, чертог со сводчатым потолком, с которого свисали штандарты побежденных врагов. Мегалитический очаг в середине, выложенный каменными глыбами. Богатейшая во всех Королевствах коллекция уникального оружия, украшавшая стены. Выстроившиеся вдоль стен коровы, вооруженные двухлезвийными секирами, сверлили Барриора налитыми кровью глазами, но в целом были на удивление спокойны. Пол из мореного дуба был скрыт густым ковром цветов — Розы Войны росли здесь густым рдяным покровом, пахнущим свежим мясом. Из пролома в крыше лился красноватый свет, отвесно падая на златорогий трон Вокил.

На нем восседал гигантский бык, единственный бык, встреченный Барриором, и единственный тур. Старый и могучий — физическая инкарнация безудержного насилия. Его морда заросла длинными седыми волосами, похожими на бороду, а кольчужный табард на чреслах едва прикрывал его безусловную мужественность. Исполин сидел, свесив голову на грудь, и, кажется, спал.

Понукаемый копьями, Барриор подошел ближе к трону. И тут, разогнав звуки труб и барабанов, как нашкодивших щенков, где-то в вышине затрубил знаменитый рог Вокил, затрубил так громко и сердито, что способен был разбудить с десяток Королей-под-Горой, но спящий гигант даже не шелохнулся.

Когда рог смолк, в зале наступила тишина, даже невидимые трубы и барабаны притихли. И зазвучал раскатистый голос, доносившийся со всех сторон, как заблудившееся эхо или обрушившийся на головы циклон. Хоть сновидец на троне не открывал глаз, но Барриор понимал, что голос послушен его воле (очевидно, что просто говорящий бык был бы недостаточно странным для этого места).

— О, несчастный, — произнес голос (о, нет, не так — Голос!), — знаешь ли ты, что погубил своим клинком, посёк без счета весь цвет рыцарства — целые поколения семьи Вокил?

— Это им не особо повредило, — возразил Барриор.

— О, дерзновенный воин! — взревел Голос, и какие-то нотки в нем выдавали, что он получает от происходящего огромное удовольствие. — Достаточно ли ты отважен, проницателен и силен, чтобы бросить мне вызов и отвоевать желанные тебе Рога Власти?

— Я не…, — Барриор вздохнул. — Ладно. Вы ведь по-другому и не поймете.

— Ты уже доказал свою отвагу, теперь докажи свою проницательность. Найди среди этих храбрых лордов, видоизмененных по моей прихоти, героя, чье имя Аякса.

— А если я ошибусь?

— Примешь тот же облик, что и эти храбрые лорды.

— Ладно.

Все это походило на дурно написанный рыцарский роман: три испытания, проверка добродетелей, награда… Барриор угрюмо зашагал вдоль ряда коров, не имея ни малейшего понятия, как отыскать среди этих звериных харь героя древности. Коровы давать ему подсказки явно не собирались. Присоединится к их безумному стаду и коротать вечность в бессмысленной, бесконечной битве — не так Барриор представлял себе достойную загробную жизнь.

— Быстрей! — взревел Голос.

— Еще минуту.

Барриор вдруг замер, огорошенный воспоминанием. Когда-то давно, после тренировок на мечах, они с Чигарой всегда обедали в трапезной Вокил. Там, на самом видном месте, висел портрет как раз Аяксы Вокил. Древний герой был облачен в бронзовые доспехи и сидел верхом на туре — обычная иконография этого Дома. Что же было в нем еще? Какая подсказка?

Мечник наконец вспомнил. Как всегда, Вокил в горькой гордыне выставляли на всеобщее обозрение свои увечья. На картине, со стороны зрителя, у Аяксы по колено отсутствовала нога.

— Вот он. Вот Аякса Вокил, — сказал Барриор, уверенно указывая на одну из коров.

Это была старая корова с пегой шкурой и растрескавшимися, чешуйчатыми от возраста рогами. Была она высока, выше других на несколько ладоней; шкура кое-где лоснилась проплешинами, кое-где свободно болталась складками, но под ней угадывались твердые мускулы и стальные жилы. Вместо левой задней ноги была приделана выструганная из древка копья деревяшка. Несмотря на кажущуюся нескладность, корова имела вид грозный, даже величественный.

— О, мудрец! — громом разразился Голос. — Ты счастливо прошел второе испытание! Настал черед третьего и последнего! Добудь в бою ногу Аяксы и принеси ее мне!

— МУУУУООООО!!! — заревели хором коровы, стуча рукоятями секир по полу; снова загремели трубы и барабаны, и Аякса вышел вперед.

Одна из коров грубо сунула в руки мечника его ятаган. Аякса сжимал своими копытами куда более совершенное оружие — Топот, фамильный молот Вокил, подаренный еще в седые времена Королем-Драконом. Его громадный боек в виде копыта тускло светился накопленной магической энергией. Аякса, раскачиваясь на своей деревянной ноге, пёр вперед — искалеченный гладиатор, исключительно опасный противник. Впечатление, как будто на тебя шагает дом.

Коровы, не прекращая исступленного мычания, завели безумный хоровод, создав арену внутри арены. И они постепенно сжимали круг, заставляя соперников волей-неволей сближаться.

По правде сказать, в этом бою Барриор предпочел бы сражаться Кларой, не сковывающей движения, а не громоздким Кларенсом, но что имеем, то имеем. Одного удара Топота хватило бы, чтобы не оставить от Барриора и мокрого места. С другой стороны, исключительная тяжесть и острота Кларенса тоже не оставляла Аяксе шанса на выживание. Надо полагать, он это прекрасно понимал, и первые минуты боя походили на спектакль, разыгрываемый артистами в Пергамском театре, или на цыганский танец с саблями: противники не скупились на эффектные выпады, но благоразумно держались друг от друга подальше. К большому сожалению Барриора, Кларенс упорно не желал выделять столь нужную сейчас кислоту, хоть каплю, возможно, растратив все ее запасы в предыдущей схватке.

Однако, коровьи хоровод все сжимался, а музыка войны уже начинала кипятить кровь. Барриор пока не поддавался ей, стремясь сохранить необходимую рассудительность. Аякса справлялся хуже: белки глаз покраснели, из пасти полезла пена, из нутра рвался надсадный рык. Он постепенно терял над собой контроль; для Барриора это было и счастливым шансом, и самой большой опасностью.

Оглушительно взревев, Аякса прыгнул (Барриор никогда не забудет эту картину) на центральный очаг. Даже вековые глыбы заскрипели от такого напора. Мечник попытался перерубить деревянную ногу, но чудовище оказалось быстрее — Барриору едва удалось увернуться от его богатырского взмаха молотом.

— МУУУООО!!! — бесновались коровы.

Барриор отскочил и закружил вокруг очага, не спуская глаз с Топота. Аякса подпрыгнул, на секунду зависнув в воздухе (фантастическое зрелище!) и с грохотом приземлился на обе ноги, одновременно с этим ударив молотом об пол. Камни, скрытые Розами Войны, разбились как стекло, и в разные стороны брызнул фейерверк из каменной крошки, кроваво-красных лепестков и всполохов магической энергии. Один сияющий сгусток попал Барриору в плечо, вызвав острую боль и онемение во всем теле.

Аякса, видимо еще не до конца утративший разум, полностью переключился на новую тактику. Он начал без остановки дробить пол, раз за разом посылая в Барриора волны смертоносной энергии. Коварные светляки растворялись в воздухе, пролетев несколько метров, и только по этой причине до поры мечнику удавалось от них ускользать. Но коровий хоровод продолжал сжиматься, как шагреневая кожа, и вскоре ему уже некуда было отступать.

Барриор побежал вдоль хоровода, стараясь все время находится за спиной Аяксы, благо тот не слишком резво маневрировал на своей деревянной ноге. Яростно пыхтящий Аякса — великий воин, без шуток, — мигом оценил ситуацию и поменял тактику. Оставив в покое пол, он начал бешено вращать Топот над головой, рассеивая магические заряды во все стороны, бомбардируя ими все вокруг.

Вот тут-то Барриору и пришел бы конец, если бы на него снова не снизошло вдохновение — безумная муза войны, наитие берсерка. Остаться в бою без оружия — самоубийство, но только не если ты уже мёртв (как, не без оснований, полагал Барриор). Он размахнулся обеими руками и что было сил швырнул Кларенса во врага.

Ятаган полетел, вращаясь, как крылья мельницы, а его клинок мгновенно пропитался кислотной желчью.

С влажным стуком он впился в плечо Аяксы и легко, как сливочное масло, разрезал его до пояса.

Топот с грохотом рухнул на пол, полыхнул напоследок и потемнел. Две половины Аяксы упали по обе стороны от него, одна сразу, вторая чуть позже.

— МУУУОООО!!! — взревели в последний раз коровы, и хоровод остановился.

Барриор подошел к левой части побежденного и грубо выломал деревянную ногу. Коровы молча расступились, открывая дорогу к трону. Одна из них, склонив голову, приняла из рук мечника его трофей.

— О, герой! — восторженно взревел бесплотный Голос. — Ты пошел наперекор судьбе и достиг своей мечты — Рогов Власти! Так пусть же они увенчают достойнейшего!

Две очень почтительных с виду коровы приблизились к мечнику. Они несли массивную корону, сделанную из нескольких пожелтевших от времени турьих рогов, концы которых были окованы железом. В торжественном молчании они короновали ею Барриора.

Странное дело — мечник вдруг ощутил необъяснимый трепет. Ненужная награда внезапно приобрела для него вселенское значение. Чужие мысли и эмоции вторглись в него, как армия в завоеванный город.

— Вот и свершилось все тобой задуманное, — несколько мечтательно промурлыкал Голос. — Теперь и во веки веков Рога Власти принадлежат тебе… РОГОНОСЕЦ!

Голос перешел в громогласный хохот. И все коровы тоже хохотали, скаля красные квадратные зубы. Даже разрубленный пополам Аякса, кажется, издавал булькающие, смешливые звуки. Издевательски трубанул рог. Только тур на троне оставался ко всему безучастным.

— Нет! Неправда! — зарычал Барриор. Вдруг он почувствовал великий стыд и необъятную печаль. Триумф его развеялся как дым. Он упал на колени, содрогаясь в рвотных позывах.

— Рогоносец! Рогоносец! — радостно вопил Голос. — Беги от себя, рогоносец, глупый слепец! У твоего теленка другая масть! Травоядное отродье, и все в нем выдает зеленый цвет!

— Это ложь, — прохрипел Барриор, из глаз его текли слезы. — Это ложь…

— Только мне известно, что ложь, а что истина, — вдруг успокоился Голос. — Но тебе этого никогда не узнать. Не, нет, никогда не узнать. Вам, Вокил, по нраву пытать врагов, но для себя ты изобрел пытку воистину жестокую и утонченную. Ты бродишь в темноте. Это твой путь — немыслимый, непроглядный. Позволь немного побыть твоим поводырем.

Две коровы, вручившие Барриору корону, которая теперь болталась на голове шутовским колпаком, рывком подняли его на ноги. Пол затрясся, и из замковых глубин донесся грохот. Каменные валуны очага сдвинулись с места и разошлись в стороны, открывая огромный провал. Раздались скрип лебедок и звон цепей, и из него, медленно и величаво, как левиафан из морских пучин, поднялась осадная камнеметательная машина из дерева и железа. Из таких реликтов осаждающие когда-то лупили по Поганой Крепости. Но ведь не осталось ни одной? Ведь так?

Одна корова подошла к машине и воткнула в пустующий паз деревянную ногу, которую ей отдал Барриор.

— Вот славно! — умилился Голос.

Корова уперлась в получившуюся ручку и начала крутить вал, туго натягивая канаты машины, необходимые для выстрела. Барриора подвели к механизму и усадили в люльку для снарядов, даже не сняв короны с его головы. В его безвольную руку вложили один из сияющих клинков. С другой стороны к машине подошел Аякса, целый и невредимый. На плече он нес Топот.

— Наверняка тебе откроется потрясающий вид, — позавидовал Голос.

— Я не…

Аякса насмешливо кивнул, размашистым ударом молота выбил стопор, и согнутое до скрипа плечо машины распрямилось со звонким хлопком, с колоссальной силой швыряя Барриора в пролом в крыше, в эту пылающую алую бесконечность.

***

Барриор очнулся во тьме, такой концентрированной, словно ее собрали по всем углам и подвалам города, а потом слепили в плотный комок, поместив в середине мечника. Издалека доносился звук капающей воды, и печальнее звука он никогда не слышал. Но та ужасающая боль, которая мучила его в последние минуты в Железном Кургане исчезла так же необъяснимо, как и появилась. Барриор неуверенно поднял меч, и руны на нем загорелись красным, но вдали от поместья Вокил свет был слабым.

Мечник принялся изучать помещение, в котором оказался, но очень скоро разуверился в том, что это всего лишь помещение, а не целый мир, состоящий только из тьмы и прерывистого, пунктирного звука капели.

Вскоре он увидел два огонька, как маяка, один зеленый, второй золотистый. Он уже успел так истосковаться здесь сердцем, что, не думая о возможной опасности, бросился им навстречу. Огоньки тоже направились к нему.

И вот они стоят друг напротив друга — три путника в ночной стране.

Барриор с удивлением разглядывал незнакомцев. Один был в странной маске, смахивающей на воронью голову, и широкополой шляпе. В руке он держал светящийся зеленый лист. Второй был закутан в рваные черные одежды, вместо лица у него была зеркальная полусфера. Его светочем была монета.

Все трое молчали.

Вдруг на Барриора что-то нашло, очередное вдохновение, но на этот раз не кровожадное, а исполненное смысла. Он наклонился к парню в шляпе и шепнул ему на ухо:

— Вокил прячут в своем поместье осадную машину. Запомни.

Человек-ворон кивнул, и в свою очередь шепнул что-то человеку в маске. Тот тоже кивнул, потом наклонился к Барриору и произнес:

— ….. Запомни.

Барриор кивнул, вздрогнул и проснулся.

[1] Воображения у этого парня никакого.