братья Грым

Уровень 8. Грибные Пещеры

Глава 1

Торговца редкими магическими товарами Янса Духа всю ночь мучили кошмары, а ранним утром разбудил безошибочно, на уровне интуиции узнаваемый звук — треск взламываемой двери его лавки.

Все еще ошалевший от ужасных снов, он вскочил с кровати, уронив на пол тряпичную куклу, набитую успокаивающими травами, и, не одеваясь, в ночной рубашке и сбитом набок ночном колпаке, резво протопал босыми пятками к латунной конструкции, занимающей значительную часть его спальни — многомерному телескопу (патент чародея Кураала). Он потратил на это приобретение немалую сумму на аукционе в Триште, и с тех пор ни разу не пожалел об этом.

Янс приник глазом к окуляру телескопа, покрутил ручку, по прихоти изобретателя сделанную в виде изящной женской ножки. Глаз в открытой ладони, нарисованный на его вывеске, едва заметно засветился.

Так и есть: нисколько не заботясь о скрытности, его дверь штурмовали два взломщика. Причем, не обычное ворье из Сырого Угла, а, так сказать, благородного сословия. Оба — рыцари, в потрепанных, но добротных доспехах. На гербе одного была стрекоза, у второго — отрубленная голова с голубой розой в зубах. Отважные герои, лихие мародеры, вместо Подземелья с большим энтузиазмом исследующие теперь превратившиеся в склепы дома Бороски на предмет Святых Мощей и полезного скарба. При себе у них были уже набитые чем-то мешки.

Развалив наконец неуступчивую дверь, рыцари, не таясь, вошли в «Магические товары Янса Духа».

— Эй! Есть кто живой? — громко позвал один из них, со стрекозой. Судя по его воинственному виду, он готов был мигом исправить это недоразумение.

Торговец не откликнулся, только подкрутил ручку прибора, чтобы видеть, что происходит внутри лавки. Засветилось сразу несколько глаз, нарисованных в стратегически важных точках.

— Кажется, все мертвы, — сказал рыцарь, не дождавшись ответа.

— Тогда за дело, — второй скинул с плеча мешок.

— Не забывай, — предупредил рыцарь со стрекозой на нагруднике, — что это магическая лавка, пусть и с мертвым хозяином. Наверняка здесь полно ловушек.

— Лучше за собой приглядывай, — огрызнулся второй.

Они углубились в лавку. В полумраке тонули стеллажи, шкафы, сундуки с товарами Янса Духа, составленные в особом, ведомом только хозяину, хаотичном порядке. Из стоек для тростей торчали мечи и шпаги; связки болтов и стрел с разноцветным оперением соседствовали с музыкальными инструментами; кипы пыльных фолиантов подпирали полки, прогибающиеся под тяжестью амулетов; горшочки и склянки с нечитаемыми надписями теснились и карабкались друг на друга, стараясь поместиться между аквариумами, окаменевшими яйцами, заспиртованными лягушками и звериными черепами. Из одинокого ботинка, стоявшего на полке, рос прекрасный цветок. С потолка свисали бусы, зеркальца, сушеные головы размером с кулак и марионетки.

— Ну и барахло, — сказал второй рыцарь, вертя в руках треснувший шлем в виде совиной головы (прячущийся на втором этаже Янс весь зарумянился от гнева). — Похоже на лавку старьевщика.

— Не отвлекайся. Бери что поменьше и выглядит либо полезным, либо ценным. Поищи вон в той куче Старшие Свитки.

— Не думай, что можешь мной командовать.

— Я и не думал.

Все же второй подошел к собранию свитков, втиснутых в ячейки огромного шкафа, и начал вынимать их один за другим. Вдруг один из них привлек его внимание. Он с минуту рассматривал его, потом покосился на своего товарища. Тот был слишком занят с одним особо неподатливым сундуком, и второй рыцарь спрятал свиток за нагрудник.

И тут же заорал благим матом. Начал биться, как в припадке, круша все вокруг и стараясь сорвать с себя нагрудник, потом упал.

— Что с тобой? — подбежал к нему рыцарь со стрекозой.

Но второй рыцарь уже лишь подергивался в слабых конвульсиях; из щелей его забрала полезла белая пена. Из-под его нагрудника выскользнула изумрудно-зеленая змея и, злобно шипя, скрылась под шкафом. Первый рыцарь выругался и отпрянул в сторону. На втором этаже Янс Дух нажал на крохотный рычажок, встроенный в стену; на первом этаже чучело медведя распахнуло пасть и выстрелило в рыцаря дротиком. Рыцарь вдруг моментально уменьшился в размерах, подскочил, как мячик, и дротик просвистел мимо.

— Кольцо Ускользания,— прикинул про себя Янс Дух. — Пятьсот золотых, если не подделка.

Рыцарь снова вернулся к нормальным размерам, подхватил мешок с добычей и поспешил к выходу. Едва не свалился в распахнувшийся перед ним люк в полу, но успел перепрыгнуть через него. К его удивлению, сломанная дверь была целехонька и заперта. На ее створках была нарисована раскрытая ладонь с глазом, горящим зеленым светом. Из зрачка в рыцаря ударил тонкий луч. Фигура в доспехах странно деформировалась, взвыв от боли, но размеров не изменила, и луч достиг цели.

— Подделка, — вздохнул торговец.

Мешок с награбленным добром упал на пол, рядом с грохотом посыпались части доспехов. Через пару минут из этой груды выбралась маленькая лягушка и неуверенно квакнула. Под шкафом с холодным любопытством сверкнули змеиные глаза.

Янс Дух зевнул и поспешил забраться обратно под теплое одеяло. В эти дни стало так трудно заниматься коммерцией, если только не торгуешь какой-нибудь дрянью, выдавая ее за чудо-лекарство от чумы. На улице уже со стуком переступали по мостовой на своих ходулях Фонарщики.

Если бы он задержался у многомерного телескопа еще хотя бы на минуту, то стал бы свидетелем любопытного явления. Окуляр, в который он только что смотрел, медленно налился глубоким багрянцем, а одна из линз, через которую Янс порой любил разглядывать звездное небо, уловила огненно-красную комету, которая неторопливо чертила над Бороской свою зловещую траекторию.

***

Они нашли это место после долгих часов блужданий в Подземелье, и решили воспользоваться случаем, чтобы восстановить силы.

После гибели (предполагаемой, как подчеркнула Колцуна) своего сюзерена Йип Крысобой впал в уныние и решил поститься три дня и три ночи, согласно рыцарскому кодексу. Чтобы не смотреть, как цыганка с аппетитом уминает галеты, запас которых у нее, кажется, был бесконечным, он начал исследование места, в котором они оказались. Отнюдь не из-за пустого любопытства: у входа их встретил скелет с болтом в грудной клетке.

Это было низкое вытянутое помещение, даже зал, с двумя боковыми коридорами, ведущих в еще более низкие комнаты, полные костей. Главное помещение было забито разнообразным ржавеющим хламом: доспехами, щитами, оружием, среди которого попадались драгоценности, ожерелья и какие-то то ли измерительные, то ли навигационные приборы, словно неутомимый собиратель не видел между ними никакой разницы. Освещал все ровный свет янтарных фонарей, стоящих в стенных нишах. Крысобой носом приоткрыл забрало водруженного на кучу кучу предметов шлема, и невольно отпрянул, когда оттуда на него посмотрели белесые, мелкие, как сушеный горох, глаза отрубленной головы.

Обнаружив шесть ловушек и пометив их естественным образом, Йип вернулся к цыганке. Та сидела на сундуке и невозмутимо курила трубку. Чтобы разогнать скуку он устроился напротив и принялся сверлить ее неодобрительным взглядом, это увлекательное занятие вполне могло занять его на несколько часов.

— Совсем необязательно так сильно убиваться по господину Барриору, — наконец не выдержал он, когда цыганка лениво выпустила очередное кольцо дыма.

— Это мне по возрасту пристало быть сварливой, а не тебе, отважный оруженосец, — ответила Колцуна. — Да и кто сказал, что он погиб?

— Упасть с такой высоты…

— Подземелье полно загадок, и ты, сударь мой, яркий тому пример, — ткнула в сторону Крысобоя чубуком трубки цыганка. — Почему-то я уверена, что мы встретим его в Грибных Пещерах. Кроме того, тебе еще надо найти Тридцатиглавого Короля.

— Я-то верен своему долгу, можешь не напоминать, — ощетинился Йип. — А тебя за каким Басырканом понесло в Подземелье?

Колцуна строго посмотрела на зверька.

— Не упоминай вслух имя этого монстра, — она замолчала, смакуя табачный дым и, кажется, выкинула из головы этот разговор. — Знаю, почему я тебе не нравлюсь. Поверь, я знаю кучу историй, где доблестный рыцарь и его верный оруженосец покоряют Подземелье. Ты ведь о них мечтал, мой маленький храбрец? Рыцарь и оруженосец, боевое братство навсегда, никаких старух.

Йип обиженно промолчал.

— Я разыскиваю кого-то очень ценного для меня, — наконец сказала она. — Боюсь, с ним случилось что-то страшное.

Подобная сентиментальная цель не вызвала никакого сочувствия у грозного Крысобоя, к чести своей обремененного куда более великой миссией.

— А к чему делать из этого такую великую тайну? Ведь…

Дверь позади них протяжно заскрипела и открылась.

***

Быстрыми, чуткими пальцами Атилла сначала перебрал все фигуры, оставшиеся на доске, прежде чем сделать ход. Потом погрузился в раздумья, оперев тяжелую голову на кулак. Стул напротив, где обычно сидел во время игры Чигара, был пуст, лорд сражался сам с собой.

Степные волкодавы, лежавшие по обе стороны от Атиллы, даже не пошевелились, когда раздался дребезжащий голос:

— Так-так-так, как же это похоже на властителя Вокил — смущать свой разум мрачными думами. Не желаете подогретого вина?

— Ты слишком бесшумна, старая, и меня это нервирует, — не поднимая головы, сказал Атилла. — Иногда я думаю, а не призрак ли ты?

— Иногда я думаю так же, — нянька Вокил осторожно, опираясь обеими руками на трость, поместила свое хрупкое тело на стул Чигары за игровым столом.

— Чего ты хочешь?

— Покоя. Ну, возможно, еще чашечку чая с молоком, — нянька достала из рукава платок и вытерла сморщенный рот, с которого исчезли уже всякие следы когда-то юных губ. — И еще увидеть Чигару, живого или мертвого.

— Опять за свое? Оставь меня в покое, иначе…

Нянька хрипло рассмеялась.

— Мой лорд, я нянчила вашего сына, нянчила вас и вашего отца. Думаете, мне есть хоть какое-то дело то прославленного гнева Вокил? Я отдала всю жизнь этой семье, и разве так уж нелепо мое желание узнать, что случилось с последним из Вокил на моем веку?

Атилла промолчал.

— Сегодня мне послышалось, что я слышу детское пение… Десятки детских голосов пели во славу божию среди тумана. И я решила, мой лорд, что это знак. Разве я не заслужила повидать моего мальчика прежде чем сойду в могилу? — допытывалась старая няня. — Или хотя бы оплакать его, обмыть и похоронить его тело? Как я похоронила вашего отца когда-то?

— Вероятно, ты переживешь весь род Вокил, — мрачно сказал Атилла.

— Не говорите так, мой лорд, — старушка покачала головой. — Как вам понять… Много лет назад мой единственный сын сгинул в Подземелье. Не страшно, если вы не помните, ведь он был всего лишь сыном служанки… Я ведь дала ему медальон тогда, как напоминание о доме, но он так и не вернулся. И дня не прошло с тех пор, мой лорд, чтобы я не гадала, а вдруг он еще жив? Вдруг он ждет меня там, внизу? И это мучает мое сердце. Не надо вам такой судьбы, лучше уж знать наверняка. Найдите Чигару, это лучшее, что вы можете сейчас сделать.

Атилла раздраженно сделал ход, стукнув деревянной фигурой так, что столик затрясся.

— Чигара жив и выполняет свой долг! — рявкнул он. — И это все, что тебе нужно знать!

Нянька снова сокрушенно покачала головой, потом нагнулась вперед и передвинула другую фигуру.

— Это с какой стороны посмотреть, — сказала она. — Игра окончена. Ваш король в осаде, и ему не выбраться. Принести вам подогретого вина?

***

Если бы не мальчишка Вокил, который за ними увязался, и его набившие оскомину рассуждения о чести, они бы давно добились от старухи чего хотели, своими методами. Надо признать, его меч им здорово помог, когда они нарвались на целый выводок …, но теперь он больше походил на обузу, от которой необходимо избавиться. Она под моей защитой, заявил этот самодовольный щенок.

Плечо играл с хладнокровной цыганкой в гляделки, свирепо вылупив на нее свой уцелевший глаз; место, где был второй, закрывала окровавленная тряпица. Все его истеричные, бессчетные вопросы, куда, мол, подевалась та демоническая крыса, которая забрала его глаз, старуха игнорировала.

Женолюд Удивительно стоял, опершись о стену и скрестив руки на груди; эмоции, если они у него и были, скрывала полумаска из меди и золота. Мальчишка Вокил сидел рядом со старухой и в чем-то ее убеждал тихим голосом, но та ни одним движением не показывала, что понимает его. Проклятая мумия, истукан.

Золотое Сердце снял перчатку и с отвращением поскреб грубую, неэстетичную щетину на подбородке. Надо поскорее выбираться отсюда.

— Послушай, — он жестом остановил увещевания Чигары. — Послушай. Нет никакой нужды уп’ямиться. Все что нам надо — убедиться, что он погиб и заб’ать с собой его голову. Ты уже ему ничем не пов’едишь.

Цыганка молчала. Золотое Сердце достал спичку с начертанными рунами.

— Все что тебе надо сделать — подумать о нем, как о живом и зажечь эту палочку. Не бойся, у нас есть д’угая, чтобы ве’нуться. Потом мы отпустим тебя, клянусь.

Ложь эта была настолько неуклюжей, что не обманула бы и ребенка, но Золотое Сердце слишком торопился, чтобы вдаваться в детали.

— Под мою ответственность, — сказал Чигара, не отрывая взгляда от наемника.

Тот хотел было ответить, но тут раздался пронзительный писк, что-то вроде «йиииип!». Золотое Сердце обернулся и увидел здоровенную крысу, сидящую на горе оружия, как некий оскотинившийся бог войны.

— Это она! Мой глаз! — завопил Плечо и бросился на нее.

Крыса прыгнула не назад, не вперед, а куда-то наискосок. Плечо бездумно последовал за ней.

— Стой! — крикнул Золотое Сердце.

Одна из плит под ногой наемника поддалась, раздался знакомый звук спущенной тетивы, свист, и штурмбалетный болт пригвоздил скрещенные руки к груди Удивительно. Женолюд, не меняя позы, начал сползать на пол.

Неподвижная до этого момента цыганка вдруг вскинулась, вырвала спичку с заклинанием из руки отвлекшегося Золотого Сердца и побежала. Крыса кинулась ей навстречу, как чудовищная белка, которую приманили орехами. Золотое Сердце зарычал от досады и выхватил рапиру.

Цыганка одной рукой подхватила крысу, а второй чиркнула спичкой о шершавый камень. Сера вспыхнула магическим огнем, и реальность с треском расплозлась, как шов, сделанный нерадивым портным. Цыганка канула в эту прореху, и в последний момент Чигара, Золотое Сердце и Плечо присоединились к этому побегу в никуда, на неизвестную глубину.

Разрыв сомкнулся, и комната вернулась к первоначальному состоянию, только скорчился на полу в удивительной позе наемник в золотой полумаске, ставший последним на данный момент приобретением Коллекции, которая, кажется, могла поддерживать свою новизну и многообразие и без участия хозяина.

***

Старый Бруцвик, знаменосец лорда Вокил, стоял на бастионе Железного Кургана и вглядывался в туман. В этом фантастическом мареве знакомые дома словно подменялись другими, каменными пересмешниками, а улицы вели в иных, неправильных направлениях.

Также как эти, непослушные законам топографии улицы, мысли Бруцвика разбегались собственными, прихотливыми путями. То он думал, что прожитые года сказываются на нем больше. чем он готов был признать, и при такой сырой погоде ныли все кости и все шрамы, и он мерз даже закутавшись в моряцкий плащ с меховой подкладкой. То думал о всех тех мальчишках, которых он обучал сражаться мечом и копьем, палицей и секирой, учил, как ухаживать за оружием и лечить доспехи от кольчужной оспы — болезни, распространенной на Юге. Думал о Чигаре и Барриоре, как они соревновались между собой, бессознательно, наверное, но он-то все замечал. Чигара, хоть и не дотягивал до уровня старшего товарища, но никогда не отступал, не сдавался. Настоящий Вокил, что бы там Атилла не думал. Если что и было, то без последствий.

Еще он думал о стародавних временах. Вспоминал все битвы, в которых участвовал, неся стяг с ревущим туром, бок о бок с Атиллой. Удержит ли он сейчас это знамя? Он поклялся всегда защищать семью своего господина — род калек, обреченных на бесстрашие. Единственный страх всех без исключения Вокил — что физический недостаток первенца сделает его изначально бездетным, без права выбора. Сам-то он так и не завел семью, так и не сподвигся — наставник всем, отец никому.

Еще он думал о тех временах, которые сам не застал. Они остались только в песнях и поблекших картинах, эти времена. Жесты, исполненные благородства, гордые замки, возвышенные обеты, закатное солнце раскрасило алым тонкую, закованную в броню шеренгу, преграждающую путь внутрь страны бесчисленным варварским ордам — настоящая рыцарская старина, со знаменами и шпорами. Теперь все не так, на его глазах священное рыцарство превратилось в стадо озлобленных мародеров. А было ли когда-то так?

По лестнице загрохотали тяжелые сапоги, и на бастион поднялся капитан стражи. Пот крупными каплями стекал по его раскрасневшемуся лицу. Он оперся на парапет, переводя дыхание.

— Господин, срочное донесение от центральных патрулей!

— Что случилось?

— Наши силы смяты и отброшены…

Выслушав капитана, Бруцвик отдал несколько коротких приказов, затем поднял огромный. окованный железом рог тура — реликт древних времен. Давно он не ощущал в руках этой угрожающей тяжести, а в стенах города рог не звучал, наверное, со времен осады Поганой Крепости. И неизвестно, очнется ли сейчас этот страшный ветеран.

Бруцвик поднес рог к губам, откинул назад голову и затрубил сигнал к бою. По утопающим в тумане улицам Бороски пронесся низкий, яростный гул, словно ожил один из древних туров, царь-тур поднялся из своей первобытной могилы. Из-за незаметной, толщиной с волосок, трещины, в звуке рога появились нотки горечи и тоски, будто он оплакивал свой сгинувший род и род людской, которому еще предстояло сгинуть в последней битве, а Бруцвик все трубил и трубил.

Первые капли дождя упали на его запрокинутое к небу лицо.

***

Брух Содесма, подземельный миссионер, долго переваривал новость о начале эпидемии в городе.

Невозможно, меланхолично думал он, что род человеческий прервется вот так — в струпьях и гное. Но на все воля Близнецов. Ведь существовал мир до нас, будет существовать и после. Когда человечество, как старик, который слишком долго жил и мучился на этом свете, наконец испустит дух, заждавшиеся наследники вздохнут с облегчением. Если они будут, эти наследники; возможно, Близнецам больше по нраву пустота и забвение, спокойствие и безмятежность ледяных ветров, дующих среди руин. В таком случае ни о каком спасении не может быть и речи, само понятие спасения становится богохульством.

Когда он поделился своими мыслями с Барриором, тот заявил, что он здесь только для того, чтобы найти отца, а все остальное ему не очень-то интересно.

— Не забивай голову чепухой и смотри в оба, — посоветовал он.

На второй день влажность воздуха заметно повысилась, а каменная кладка начала покрываться сначала натеками плесени, потом губчатыми полипами, которые становились все гуще и гуще. Пологий туннель, по которому они спускались, постепенно расширялся, обрастал грибной органикой и в конце концов перетек в совсем иное пространство. Они достигли Грибных Пещер. Это была обширная, сложносплетенная сеть из круглых тоннелей и гротов разной величины. Из-за толстого покрова грибов и плесени невозможно было определить происхождение этого места — естественное или искусственное. Если бы Брух был знаком с канализацией Бороски (как, например, был с ней знаком, к вящему своему неудовольствию, некто Безымянный), то определенно нашел бы у этих локаций общие черты.

Воздух здесь, тяжелый и влажный, давил на грудь. Из некоторых проходов и каверн, в которые они не рисковали сворачивать, тек горячий, как пар над кипятком, туман; с потолка капала бесцветная слизь. В свете фонарей блестели влажные, набрякшие шляпки грибов. Некоторые достигали поистине исполинских размеров, и можно было пройти под шляпками этих мутантов-переростков, не опуская головы. От некоторых грибов исходило гнилостное свечение, некоторые порой издавали звуки, как будто огромный простуженный нос втягивал сопли. Повсюду царил кисловатый запах непрекращающейся ферментации.

Рана, которую мечник получил при падении подъемника, снова открылась и промочила штанину кровью. Нога гнулась с большой неохотой, и Барриор ковылял на ней, как на костыле. Заметив это, клирик настоял на том, чтобы остановиться и осмотреть рану.

Бедро посинело и распухло; отек постепенно заползал на колено, которое стало похоже на навершие булавы.

— Выглядит не очень, — покачал головой Брух. — Как бы инфекция не попала, или споры этих отвратительных грибов.

— Прижечь? — немного побледнев, спросил Барриор.

— Есть идея получше.

Брух порылся в своем мешке и вытащил небольшую шкатулку из лакированного дерева с вырезанным на крышке Разбитым Сердцем. Очень бережно, задержав дыхание, открыл ее. Внутри лежала длинная портняжная игла и куцая прядь волос, перевязанная лентой. Они слабо светились. Клирик достал один волос и начал вдевать его в ушко иглы, от старания закусив нижнюю губу.

— Это волосы Святой Отроковицы, — объяснил он. — Так как они чрезвычайно ценны, их выдают только миссионерам и то в смешных количествах.

— Может, просто проглотить? — предложил Барриор, нервно косясь на острый кончик иглы.

— Нет, не сработает. Концентрация святости не та, это все-таки всего лишь волос.

Клирик умело, в несколько плотных стежков зашил рану. Барриор покрылся испариной. Святой волос на секунду вспыхнул огнем, а потом иссяк, истаял, сомкнув края раны. Опухоль на глазах спала, и нога пришла в норму.

Брух спрятал шкатулку обратно в мешок, принялся зашнуровывать его горловину и замер, словно пораженный проклятием; руки мелко дрожали.

— Что? — насторожился Барриор.

— Ничего, — клирик помотал головой, потом повернул к воину бледное, отчаявшееся лицо. — Ты задумывался, что если, когда мы поднимемся наверх — если мы поднимемся наверх — все уже будет кончено?

— Что кончено?

— Все. Что если никого уже не будет в живых?

— Я же говорил не забивать голову чепухой. Такие мысли нам здесь не помогут, — мечник помолчал и добавил с какой-то мальчишеской уверенностью: — Именно поэтому мы должны как можно скорее разыскать моего отца. Он искусный лекарь и что-нибудь придумает. Как-нибудь остановит болезнь.

— Да, ты прав, — Брух провел ладонями по впалым, мокрым щекам. — На все воля Близнецов. Воздаяние грешникам, испытание праведников, точка в нашем существовании, что бы то ни было — я с этим смиряюсь. Прости, я расклеился.

— Ничего.

Отдохнув, они зашагали дальше.

Прочесывали пещеры час за часом — никаких следов Бардезана. Только пласты грибной опухоли повсюду, да вросшие в нее остовы ржавых доспехов со скелетами внутри. Брух решил: если выживет, грибов в рот никогда не возьмет. Чем дальше они шли, тем выше становились потолки и дальше стены, свет фонарей их уже не достигал. В результате они уже не осознавали размеров пространства, в котором находились; существовали только неявно безопасный островок их янтарного света и тьма вокруг, живущая своей невидимой, непознаваемой жизнью. Эта необъятность подавляла. Добраться наконец до стены было истинным облегчением.

Пройдя немного вдоль стены, они обнаружили еще один туннель величиной с городские ворота.

— Пожалуй, стоит разведать…, — начал Барриор, безуспешно стараясь разглядеть что-либо в пещерной тьме прохода.

И тут в туннель плавным, склизким движением протиснулось нечто.

В дрожащем свете фонарей показалась огромное, серо-желтое, смахивающее на слизня с грядок богов и великанов, существо, с зернистой влажной кожей, с раздвоенной передней частью, несущая на себе исполинский, тускло блестящий купол.

Только спустя десяток ошеломленных секунд, люди поняли, что это была улитка размером с дом. Еще одно такое же движение, и она их просто раздавит лавиной своей плоти. Но улитка-гигант, столкнувшись с неожиданным препятствием в виде двух перепуганных до смерти исследователей Подземелья, кажется, испугалась больше них. Ее вытянутые стебли глаза задрожали и спазматически дернулись, сокращаясь. За ними последовало и все необъятное туловище, и в мгновение ока улитка скрылась в своей переносной доисторической пещере.

Барриор и Брух молча поспешили прочь от этого чудовищного, но робкого создания.

Следующий туннель был гораздо меньших размеров, что успокаивало. К тому же, в его глубине слабо брезжил бледный свет. Пройдя по нему, воин и клирик очутились в просторном гроте, освещенном так же хорошо, как пиршественный зал растущими повсюду медузообразными грибами. В центре грота стояла какая-то одноэтажная постройка. Она так заросла грибами, что невозможно было различить ее очертания, но видна была обветшавшая дверь.

— Какой-то форпост? — предположил Брух.

— Не знаю. Проверим.

Подошли с опаской, осмотрелись. Судя по тому, что дверь практически срослась с косяком из-за грибных напластований, внутри никого не было, по крайней мере, никого живого. Барриор выломал дверь, и они вошли внутрь.

Нездоровый грибной свет сочился через дверной проем и окошко возле, забранное полусгнившей решеткой. Все внутри было покрыто плесенью и пупырчатой ветошью грибов: стол, пара стульев, узкая кровать, полки со слипшимися книгами и неизвестного назначения приборами. Никого, ни живого ни мертвого, не было.

— Похоже на исследовательскую станцию, — пробормотал Барриор, разглядывая приколотые к стенам зарисовки грибов. — Видишь, там стоят банки с образцами. И эти приборы… Я видел такие в Университете.

— Ты был в Университете?

— Когда-то. Неважно. Грибы здесь отличаются от тех, которые снаружи. Похожие растут на гулях из Подземной Деревни. Это место может иметь отношение к моему отцу, давай осмотримся.

После примерно часа поисков их улов оказался небогат: всего лишь небольшая книжица, сохранившаяся в ящике стола. Все остальное было безвозвратно испорчено грибами.

— Кажется, это дневник, — сказал Брух, перелистывая ветхие страницы. — Какого-то биологиста Университета.

— И что там написано?

— Все больше про грибы…

Барриор мгновенно потерял интерес к находке, но клирик убрал книгу в свой мешок, решив ознакомиться с ней позже.

— Идем уже, — поторопил его мечник.

— Да, да.

Напротив здания их в расслабленной позе поджидал Два-Рыцаря.

Барриор замер.

Монументальная фигура, закованная в латы. На шлеме, как украшение — мумифицированная голова женщины. Ее длинные, как в одной печальной песне, волосы грязным плащом спадали сзади воина, а спереди свисали кровавыми сосульками. На цепи, как на поводке, за ним стоял второй, с огромным двуручным секачом, похожим на нож гильотины. Шлем-ведро, вмятины на кирасе, кольчуга бахромится на рукавах ржавыми кольцами — обноски старшего брата? В одной руке у Два-Рыцаря был меч, вторая была одета в латную перчатку, из костяшек которой торчали хищные, изогнутые, как косы, стальные когти. Он браво отсалютовал Барриору мечом, словно это был их давнишний ритуал.

— Подожди, — Барриор сделал шаг назад и выхватил Клару. — Подожди. Я не хочу сражаться. Нам не надо сражаться.

Два-Рыцаря, кажется, был поражен этой новой для него мыслью. Он помотал головой (затвердевшие от крови волосы его жены зашуршали, как камыши на ветру) и уселся на землю. Дернул цепь. Его брат присел на корточки рядом, голова вяло свесилась набок, как погубленный неумелым садовником цветок — умственный калека, по всему видать.

— Тогда я пока здесь подожду, — мечник, не торопясь, отступил еще на шаг, стараясь загородить собой клирика. Близнецы всемогущие, пусть он догадается зарядить штурмбалет!

Два-Рыцаря вдруг вскинул указательный палец, словно приглашая обратить внимание на кое-что очень интересное. Барриор не отводил от противника глаз.

— Безусловно, — сказал Два-Рыцаря бархатным голосом, — сразиться нам необходимо. Ведь я не верю в случайные встречи. Вчера, и вот сегодня — все идет к одному, и не в наших силах это изменить. И ведь ты уже обнажил меч, не заставляй меня думать, что это пустая угроза.

— Вы просто преследовали меня.

— Не воспринимай это так, — Два-Рыцаря сокрушенно покачал головой. — Не смей специально очернять меня перед боем.

— Я всего лишь ищу отца. Не нужен мне никакой бой.

— Это хорошо, — Два-Рыцаря провел бронированной ладонью по женским волосам, кошмарным плюмажем ниспадающим с его шлема. — Верность своей семье — великая добродетель, пусть не все это понимают, но ведь в наших силах наставить заблудших сих на путь истинный? Это хорошо, но дела не меняет.

— А меняет дело то, что на поверхности бушует чума? Зачем нам сражаться, когда весь мир может погибнуть?

— Мне нет дела до поверхности, и тебе не должно быть. Сейчас для нас не существует другого мира кроме этой пещеры, кроме этого ристалища.

— Я не смогу убить вас, так?

— Так. Но посмотри на свою смерть с моей стороны.

— Это как? — краем глаза Барриор заметил, что клирик не оплошал, и уже на коленях у окошка возится со штурмбалетом. Вид у него был испуганный донельзя.

— В стране, откуда я родом, принято убивать медведя, чтобы стать мужчиной. Колешь его рогатиной, душишь кострами — все равно, главное, принести отцу лапы и голову. Или погибаешь, пытаясь убить медведя. Ты все еще не мужчина, если не убил настоящего хищника. Прими наш поединок, как инициацию тебя в истинное мужество.

Он встал и распростер бронированные руки, словно медведь, жаждущий смертельных объятий. Его прикованный брат не проявлял никакого интереса к происходящему.

— Стреляй, — прошептал Барриор, не смея отвести взгляд. — Стреляй же.

Ничего не произошло.

— У тебя много клинков, у меня лишь один. Это нечестно, — сказал Барриор, оттягивая время.

— Я вижу у тебя за плечом еще один. Можешь биться обоими, мне все равно.

Барриор снял громоздкий ятаган, распеленал его, но в руку брать не стал — слишком тот был тяжел — просто вонзил в землю.

— Впрочем, я с вами и одним справлюсь.

— Великолепно! Тогда прошу…, — вылетевший из окна штурмбалетный болт с аквамариново-синим всполохом ударил Два-Рыцаря в шлем, не причинив особого вреда, но на мгновение сбив с толку.

Барриор сорвался с места и помчался вперед, размахнувшись Кларой так, чтобы и скорость и вес были его подспорьем. Два-Рыцаря мигом пришел в себя и ударил навстречу одновременно когтями и мечом. Заскрежетали, сцепившись, шесть клинков.

Прикованный брат вдруг оживился, как марионетка, которую властно потянули за нити, и изломанным, неуклюжим, но очень энергичным движением размахнулся двуручным мечом. Барриор отшатнулся, спасаясь от удара, и едва не упал. Два-Рыцаря расхохотался; удары посыпались нескончаемым железным градом. Барриор крутился, как какой-то звездообразный волчок, сдерживая обоих неприятелей, стараясь не пересекать траекторию следующего выстрела.

То ли доспехи, которые он снял с мертвеца, были заколдованы, то ли дело в чем-то еще, но Барриор никогда не ощущал такую ловкость и силу, такую лютость во время битвы. Он действительно мог биться на равных с этими двумя монстрами и даже выйти победителем. В его крови пела древняя песнь войны, а в ушах звучал нарастающий зов, неумолчный вой звездных лабиринтов. Как будто что-то извне вливало в него новые силы.

Теперь уже Барриор теснил противников, щедро рассыпая удары на обе стороны. Яростно взвизгнув, Клара по касательной рубанула по плечу Два-Рыцаря, и его доспехи замерцали синим, поглощая и так незначительную силу удара. Мечник никогда раньше не сражался с обладателем магических доспехов. Раньше это открытие повергло бы его в уныние, но сейчас другое дело, ведь у него, кажись, такие же. Он ударил по цепи, соединяющей братьев, но меч отскочил, не оставив на ней и царапины.

Два-Рыцаря вдруг метнулся в сторону, натягивая цепь, а потом вперед-вверх, и подсек ею ноги Барриора. Воин упал, взмахнув руками и отпустил рукоять Клары. Крутясь в воздухе, меч улетел далеко в грибные заросли. Брух снова выстрелил, но Два-Рыцаря отмахнулся когтями от летящего в него болта, как от назойливой мухи. Это дало время Барриору перегруппироваться и прыгнуть в сторону дома.

— Трусливая собака! — заревел Два-Рыцаря.

Барриор схватил тяжелый ятаган, который уже потихоньку начинал обрастать грибным лишайником, и молча ринулся в бой. Раньше такое тяжелое, теперь это оружие казалось ему легче пера. Он бил и бил, не чувствуя усталости, пока клинок ятагана, словно испугавшись этой умалишенной ярости, начал сочиться ядовито-зелёными слезами. И тогда мечник снова рубанул цепь. Та распалась пополам с кислотным шипением, и ее обрывки заметались, как живые змеи. Освобожденный брат замер на замахе, а потом выронил меч, сжал голову и упал — марионетка, у которой разом отсекли все управляющие нити.

Лишившись напарника, Два-Рыцаря сдавал позиции, метр за метром. Его доспехи вспыхивали синим все чаще. Изо рта Барриора текли слюни, как у бешеной собаки, но он не замечал этого, просто выплевывал их с каждым сипящим, кузнечным вдохом-выдохом. Он все наращивал темп атаки, пока вдруг зов в его голове, словно оскорбленный невниманием, не зазвучал в полную силу. Казалось, все до единой кости внутри разом затрещали, а кровь взбесилась. Он выронил оружие, и рухнул на колени, схватившись за голову.

Перед его глазами воздвигся бесконечный, немыслимый лабиринт из мрака и звезд, и он закричал. В тысяче метров над его головой, на поверхности началась битва у Поганой Крепости, а еще выше заалели тучи, скрывающие следы чьего-то неотвратимого вторжения.

Торжествующий Два-Рыцаря занес меч, чтобы добить скорчившегося на полу Барриора, когда на сцену ворвалась новая сила.

Реальность позади сражающихся разошлась по швам и выплюнула одного за другим Йипа, Колцуну, Чигару, Золотое Сердце и Плечо. Обстрелянный этими удивительными снарядами, Два-Рыцаря потерял равновесие и упал. Этот подлый, унизительный маневр, конечно же привел его в бешенство. Вскочив на ноги, Два-Рыцаря взревел и бросился на новоприбывших врагов. Первым под руку ему попался Плечо; Два-Рыцаря схватил его и двумя неуловимыми движениями выпотрошил, как пойманную рыбу.

Остальные мигом сообразили, от кого здесь исходит основная опасность, и невольно объединили силы против этого воющего ужаса. Два-Рыцаря словно обезумел и старался убить все, до чего дотянется, штрихуя воздух когтями и мечом. Сталь звенела о сталь, рассыпая искры. Колцуна бросилась к Барриору и попыталась оттащить его подальше от топочущих ног. В окне бледным пятном мелькнуло перекошенное лицо клирика.

Меч Чигары отлетел в сторону, рапира Золотого Сердца преломилась у гарды; они оба упали, сметенные силой безумного рыцаря. Тот припал на четвереньки, как хищный зверь, рыча и роя когтями пористую землю; окровавленные женские волосы вздымались косматой гривой, обрывок цепи хлестал по его бокам как хвост.

Вдруг чья-то нога опустилась на цепь, прижав ее к полу. Два-Рыцаря рванулся было вперед, но почувствовал досадное ограничение, взвыл от подобной несправедливости и развернулся. Его голова не успела закончить поворот, как свистнул двуручный меч, и она взлетела в воздух, в шлейфе из волос и крови. Обезглавленное тело покачнулось и рухнуло, гремя доспехами, брызжа тремя алыми фонтанами.

Брат Два-Рыцаря стоял в палаческой позе, широко расставив ноги и опустив меч, нескладная фигура в ржавье. Оглушающая тишина.

— Его голову я заберу с собой, — наконец сказал освобожденный брат отвыкшим от себя голосом. — Руки остаются вам.

Ни у кого не было возражений. Он подошел к отрубленной голове, поднял ее и долго смотрел а лицо женщины, служившей украшением шлема. Нежно провел рукой по ее волосам. Потом повернулся к исследовательской станции спиной и пошел прочь, не сказав больше ни слова.

— Слава Близнецам, что он не стал ’ассказывать нам свою исто’ию, — пробормотал Золотое Сердце.

Все это прошло мимо Барриора, в глазах которого все еще стояла звездная ночь, а на поверхности в это время все жители города с ужасом наблюдали, как из красной бездны неба, объятое пламенем, спускается огромное сооружение — точь в точь копия Поганой Крепости, только целое.

Драконы вернулись в Бороску.