Уровень 7. Человек-Сундук и прочие неприятности

Глава 1

В юдоли бескрайней тьмы одна сумрачная, заблудшая душа чудесным образом вернулась к жизни.

Сначала Барриор не мог понять, на что смотрит — взгляд туманился, словно на глазах были полупрозрачные бельма. Похоже было на небольшой костерок, застывший во времени оранжевым неподвижным всполохом. Мечник заморгал, его взор прояснился, и он увидел лежащий на боку фонарь с Подземным Янтарем. От него шел мягкий, лучистый свет. Корпус, хоть и помялся, но был цел.

Что произошло?

Барриор помнил, как он падал с моста в полной темноте, в сопровождении только оглушительного свиста в ушах, и казалось, что мимо него, вверх, проносятся годы и годы. Как долго он падал? И как умудрился выжить? Почему-то одежда была мокрой. Хотя бы паучьей крови на ней теперь нет.

Встать было не так-то легко, ноги в чем-то утопали и проваливались. Наконец нащупав ненадежную опору, мечник поднялся, взял фонарь и осмотрелся по сторонам.

Он стоял на вершине горы из сваленной одежды и обуви. Насколько доставал свет фонаря, уходили отроги, хребты и каньоны этого исполинского текстильного массива. Плащи, штаны, камзолы, шляпы, сорочки, сапоги и ботинки — все заплесневелые, навалены без всякого порядка, и слежались, словно прелая листва; геологические пласты разных эпох, погребенные друг под другом. Видно, их веками сбрасывали сверху, но зачем? И возможно ли объяснить его чудесное спасение только этим? Учитывая, что кроме странной ломоты в спине не было никаких последствий мифического в своей продолжительности падения?

Немного придя в себя, Барриор услышал монотонный гул над головой. Поднял фонарь, и тут же машинально пригнулся, потому что блики света отразились в толще колыхающейся воды. Невероятный водяной потолок навис над ним.

Когда до него дошло, что вода не собирается немедленно падать на него, он еще раз дрожащей рукой поднял фонарь. Да, ему не показалось: наверху была водная гладь, с которой ни капли не срывалось вниз. Наверняка, тонны и тонны воды (от этой мысли начало тошнить), а еле слышимый гул — шум водопада, падающего с верхних уровней. Почему вода не опускается вниз? И почему он сам прошел сквозь невидимый барьер?

Решив поломать голову над этим вопросом позже, Барриор принялся разыскивать Клару. Долго блуждать не пришлось, она торчала крестообразной мачтой неподалеку от места его падения. Рядом обнаружился огромный изогнутый меч, принадлежавший тому чудовищу на мосту. Его клинок, изъеденное ржавчиной и какой-то порчей, с уродливыми пустулами, слабо мерцал зеленым светом. Помня о его особенностях, Барриор с опаской осмотрел меч со всех сторон, коснулся его рукояти кончиком Клары, и, не ощутив явной и мгновенной угрозы, все-таки решился взять и его тоже. Клару он вложил в ножны, а второй меч завернул в подобранный рваный плащ, перевязал более-менее целым кожаным ремнем и закинул за спину, покачнулся от тяжести, но быстро восстановил равновесие.

Пора было выбираться отсюда. Двигаясь наугад, барахтаясь в одежной падали, Барриор наконец добрался до каменной стены, покрытой полустершимися, неразличимыми фресками. Он пошел вдоль нее, пока не наткнулся на выход — высокий портал без двери. Возможно, этот выход был не единственным, но исследовать всю стену не было ни желания, ни смысла, он все равно не знал, в какую сторону идти.

За порталом начинался сводчатый коридор, стены которого украшали фестоны в виде пшеничных колосьев, с солнечным диском посередине. Примерно каждые пять шагов попадались ниши с погребальными урнами, правда, не все уцелели: пол был покрыт черепками, пеплом и костями.

Сделав несколько крутых поворотов, коридор привел мечника в очередной умопомрачительный зал. Этот был вытянутым, как неф храма, и освещался светильниками с Подземным Янтарем, подвешенными цепями к потолку. В полукруглых нишах, в три яруса выстроились статуи незнакомых Барриору святых. Их каменные хламиды и лица были покрыты мельчайшими трещинами, словно старинный фарфор, а протянутые в благословении руки частями отвалились. Перед многими на полу стояли глиняные миски, в которых окаменела мука, рядом бледнели поганками свечные огарки. Образы некоторых святых были прикрыты изъеденными временем шпалерами, словно они скрывались за ними, уходя на заслуженный отдых после напряженного трудового дня.

В противоположном конце зала на пьедестале возвышалась вырезанная из белого мрамора скульптура какого-то короля, судя по венценосной голове. Голова, правда, была отсечена, и скульптура держала ее в руках, высоко подняв над пустующими плечами и обрубком шеи. На полу, привалившись спиной к пьедесталу короля-мученика, сидел мертвец.

Барриор осторожно приблизился к нему, на всякий случай обнажив меч. Нет, точно мертвяк, мумифицировавшийся истукан. Склонившуюся на грудь голову полностью закрывал щербатый (как будто в грязь кинули горсть гравия) шлем, на шее висел медальон. Экипировка у него была разнородная, с миру по нитке: один наплечник был едва ли не вершиной кузнечного искусства, второй никуда не годился; под искусно гравированным нагрудником скрывалась дешевенькая кольчуга; сапоги были дрянь, но оружие было превосходным.

Барриор снял с мертвеца наплечник, нагрудник, а также поживился содержимым его сумки: ломиком, веревкой, скаткой шерстяного одеяла, несколькими флаконами с трудноопределимыми жидкостями, парой колец, и десятком кусочков сушеного, похожего на щепки мяса. Медальон относился не к магическим, а скорее к сентиментальным артефактам: за откидывающейся крышкой хранился крохотный кусок засохшей пуповины[1]. Барриор выбросил пуповину, а медальон оставил себе — он был из чистого золота.

Обогатив таким образом свой багаж, Барриор приободрился. Он решил немного передохнуть прежде чем возвращаться к исследованию Подземелья. Мечник сидел рядом с мертвецом, ел сушеное мясо, запивал водой из своей фляги, и думал об этом несчастном, мысли сами лезли в голову. Кем ты был? Кто отец твой, кто мать твоя? Ждут ли они еще тебя? Зачем отправился в Подземелье, в эту бездну, шел ли бесстрашно или скрепя сердце? Может, ты был отпрыском разорившегося дворянского рода, стыдился бедной своей одежды, разваливающегося поместья и надеялся рассчитаться с родительскими долгами? Или тяжело болен был член семьи твоей, и ты искал для него спасения, да сам сгинул? И как смерть прибрала тебя, мой старый, мой единственный друг? Жажда, болезнь или рана убили тебя? И ты зачем-то приполз сюда из последних сил, чтобы испустить дух в свете янтарных лампад, под взгляды равнодушных святых. Неизвестно. Тишина. Молчание.

Барриор никогда не замечал за собой склонность к черной меланхолии, но Подземелье, хочешь не хочешь, навевало подобные мысли. Все здесь было одиноким и скорбным: каждый предмет, каждый мертвец и каждый человек.

Барриор плотно загнал пробку в горлышко фляги, отсалютовал мечом мертвецу и продолжил свой путь.

***

Коридоры, залы и лестницы следовали друг за другом в самых разных комбинациях, словно Подземелье выстраивало само себя сию минуту, прямо перед Барриором, хватая без разбора элементы предыдущих локаций: те же статуи, светильники и барельефы, те же монументальные рыцари, подпирающие плечами потолки (в солнечном орнаменте их доспехов было что-то общее с тварью на мосту), и мечник был не вполне уверен, что если он повернет назад, то не канет в бесконечную черную пустоту.

Иногда ему чудился какой-то отдаленный звук, но прислушавшись, он понимал, что это всего лишь шум крови в ушах. Иногда ему встречались следы чьих-то стоянок: зола от костра, обглоданные кости, порванные самодельные колчаны из шкур диковинных зверей, пустые бутыльки́. Но никаких признаков, указывающих на присутствие отца, он так и не нашел.

Лестницы, ох уж эти лестницы, они напоминали неторопливый баритон отца, когда он читал им с Люцем в детстве на сон грядущий. Понижающийся, пока хватало дыхания, и выдыхающийся к концу каждого абзаца. Потом отец смотрел поверху книги, не спят ещё? Нет, сна ни в одном глазу, затаили дыхание, ждут продолжения. И он продолжал читать, аккуратно перебирая слова, как ступени. Свет ночника чеканил профиль Бардезана, как на старинной монете.

Спустя пару часов блужданий Барриору начали попадаться растущие прямо на каменных плитах Розы Войны (их разлохмаченные изображения еще частично сохранились на его одежде). Следуя этой алой тропой, обочину которой усеивали обломки оружия, он в конце концов набрел на обширный зал с круглым сводом. От огромного куска Янтаря, вырезанного в виде витражного окна (странная иллюзия, что находишься на поверхности в погожий летний день!) исходила прямо-таки беспощадная лавина света. А на каменном полу грудами лежали тела рыцарей. Их белые с золотом доспехи потускнели от времени, штандарт с ревущим львом был разорван пополам. В окостеневших руках каждый сжимал оружие. Лужи крови уже высохли и распались на хлопья, но из каждой поднимал свой шелковистый бутон новый цветок.

Кем они были? Почему собрались в этом зале и отчего погибли? Сражались плечом к плечу, спиной к спине, пока не пал последний? Или были безжалостно истреблены, словно звери на Королевской охоте[2]? Нет ответа, и некому узнать.

Сверху раздались влажные, шебуршащие звуки. Барриор поднял фонарь и увидел, что изогнутый потолок покрыт, словно полипами, слабо шевелящимися белыми, раздутыми личинками вурдалаков. Их сегментированные тела блестели влажными комьями, и двигались по камню, еле заметно перебирая маленькими кукольными ручками.

Барриор, стараясь не шуметь, попятился назад и выскользнул из кошмарного зала.

***

Один раз, заблудившись во времени, так что ему казалось, что он провел в Подземелье уже несколько дней, Барриор забылся коротким беспокойным сном в маленьком помещении с одиноким саркофагом, сделанном как будто для ребенка (возможно, так оно и было). Потом проснулся и зашагал дальше. Впоследствии он сомневался, не было ли частью сна то, что произошло с ним позже?

Место, в котором он очутился, можно было назвать подвалом, если бы само это слово не звучало смехотворно в Подземелье. Точнее определить его функцию было непросто: гулкое помещение без дверей, по которому в хаотичном порядке были расставлены пузатые старые сундуки. Строго в центре комнаты стоял вычурный, покрытый затейливой резьбой столик на одной ноге, на нем сверкала и искрилась в свете фонаря опаловая шкатулка. В одном углу были навалены какие-то гнилые доски.

Барриор спустился по узкой винтовой лестнице и еще раз внимательно осмотрел помещение. Опасности не было. Опаловая шкатулка притягивала взгляд, словно магнитом. Странное чувство охватило мечника; будто все события его жизни были лишь карликовыми шагами к этой великой цели, к этому финальному откровению, без которого нельзя стать окончательно, упоительно свободным. В ушах слабым эхом зазвучала приятная скрипичная мелодия.

Но этот мистический восторг победила предприимчивая, кропотливая жадность — Барриор решил сначала ознакомиться с содержанием сундуков. Он рассудил, что шкатулка никуда не убежит, а сундуки, если они не пустые и если повезет, могут порадовать его куда больше.

Они были сделаны из крепкого дуба и укреплены медными полосами. Первый же сундук, который Барриор потянул за прикрепленное к крышке кольцо, воодушевил его своей приятной тяжестью. Ожидаемо он был заперт. Мечник вытащил из-за пояса ломик и принялся увлеченно им орудовать под все нарастающую в ушах скрипичную музыку. На миг ему показалось, что сундук пошевелился сам по себе, независимо от его усилий.

После нескольких неудачных попыток ему удалось вклинить ломик между стенкой и крышкой. Широко расставил ноги, подналяг, и замок нехотя поддался; со скрипом приоткрылась щель.

Изнутри сундука в щель просунулись человеческие пальцы и вцепились в крышку, словно желая помочь.

Барриор выронил ломик и отпрянул назад.

Пальцы были явно мужские, сильные, с бледно-розовыми обломанными ногтями. Крышка неумолимо поднималась, и вот уже были видны дрожащие от напряжения запястья, потом жилистые предплечья, морщинистые локти… Крышка со звуком, похожим на вздох, полностью откинулась, и длинные, растущие из сундука руки жадно зашарили вокруг, перебирая пальцами с паучьей пластикой и скоростью.

Барриор невольно подался вперед и заглянул в сундук. Музыка перешла в пронзительную какофонию, визг, как будто шкатулка разозлилась на столь возмутительное отсутствие внимания к себе.

В сундуке жило нечто, либо, что вероятнее, оно и было сундуком, хотя бы частично. Отечно-розовая мешанина из плоти и бесстыдно выставленных напоказ внутренних органов, плавно переходящая в дерево; жертва ужасающей магии, беззвучно хлопающая тонкогубым ртом. А потом, словно этого было мало, раздвинулись кожистые складки посередине, и открылся голубой глаз, полный слез и невыразимой муки.

Барриор бежал оттуда без оглядки.

***

Еще через несколько часов (или лет?) блужданий его путь пресекла рукотворная пропасть, подсвеченная каким-то тайным, бледным пламенем.

Барриор осторожно, отмеряя каждый шаг, приблизился к краю и посмотрел вниз. Дыхание перехватило от вида головокружительной, сияющей бездны. Внизу, на неправдоподобной глубине клубился туман, плотный и темный, как грозовые тучи. Из него взвивались вверх закрученные в спирали шпили или башни из темно-зеленого стеклянистого материала, как затвердевшая ртуть. Между ними, беззвучно и безостановочно, прошивая сизые облака, плясали молнии. Тут и там сновали, извиваясь, какие-то светящиеся твари, похожие на угрей — энергетические вампиры, впитывающие мощь подземной грозы. В безжизненном свете молний пейзаж казался совершенно нереальным, царством электрических демонов, заключенных на веки вечные в единую неразрывную цепь.

Мечник, завороженный величественным зрелищем, новой тайной, без всякого сомнения тоже неразрешимой, сел на краю пропасти и долго смотрел вниз. Воздух здесь был так наэлектризован, что по его доспехам пробегали голубоватые огоньки.

Вдруг на противоположной стороне пропасти появилась фигура… нет, две. Обе в голубых искрах с головы до ног, значит, закованы в железо. Присмотревшись, Барриор разобрал, что один из них был в полных латах, с развевающимся султаном из длинных волос на шлеме. Экипировка второго была попроще, зато он волочил за собой гротескных размеров двуручный меч.

Эта парочка тоже заметила Барриора, и, кажется, жаждала более тесного знакомства. Первый, который повыше и с султаном на шлеме, метался по краю бездны, как лев, привязанный всего в паре метров от избранной, но недосягаемой жертвы. Второй, спотыкаясь, семенил за ним, повторяя все его движения, и мечник только сейчас заметил, что их скрепляет вместе то ли веревка, то ли цепь. Вряд ли у них был какой-то способ преодолеть пропасть, но Барриор на всякий случай обнажил меч. Но с места не двинулся. Велика честь.

Наконец рыцарь на той стороне остановился, постоял с минуту неподвижно, освещенный снизу бесшумными грозами, потом отсалютовал Барриору мечом и ушел, исчез в темноте вместе со своим напарником.

— Повезло тебе, что моста нет, — раздался сзади скрипучий голос. — Лютый тип. Будто берсерк какой.

Барриор чуть не свалился в пропасть. Схватился за рукоять Клары, как утопающий в зыбучих песках хватается с неимоверной натугой за протянутую ему ветвь, и только потом обернулся.

Сначала ему показалось, что к нему обращается одна из горгулий, которые выстроились по поднимающимся вверх парапетам. Но это был человек (человек ли?) в драном плаще, закрывающий лицо капюшоном, а на горгулий он был похож только соседством с ними и позой: сидит, локти на коленях, кулаки, кажись, подпирают подбородок, задумчивое безмолвие. За спиной у него был огромный короб, сколоченный из досок и прикрытый сверху рваной парусиной, отчего человек напоминал улитку.

— Их же двое, — не нашелся, что еще сказать Барриор.

— Это с какой стороны посмотреть, — не согласился незнакомец. — Его зовут Два-Рыцаря. Очень семейный человек. На привязи у него родной брат, а на шлем он водрузил голову жены. Очень, знаешь ли, ценит семейные узы. Берегись его, мой тебе совет. А ведь еще есть Бод Осажденный, говорят, он единственный пережил осаду Хаэльветика, потому что питался трупами своих товарищей…

— Ты кто такой?

— Можешь называть меня Маркитант. Я торгую здесь помаленьку.

— Маркитантов я слишком хорошо знаю. Вы и до сюда добрались?

— А откуда ты знаешь, что мы родом не отсюда? Ох, шучу, шучу! Нет, конечно. Все мы движимы коммерцией, вниз ли, вверх ли, странствовать по горизонтам войн, или к надиру человеческого бытия — без разницы. Чем здесь хуже, чем наверху? А то и лучше, признаюсь, конкуренции почти нет. Кстати. Этот меч, которым ты так грозно замахнулся, где ты его приобрел, на ярмарке?

— Не твое дело, — сам себе Барриор сейчас же поклялся, что найдет способ стереть с Клары бессмысленные руны и пошлую позолоту. А когда получит наследство, найдет ту самую реку, те самые камыши, и утопит меч навсегда.

— Посмотришь на мои товары? О, у меня есть все необходимое для путешествия по этой стране: болты для штурмбалета с гарантией на убийство, натренированные крабы-малютки для стрижки ногтей и бород, заговоренные камни для проверки воды на яд, золотые гвозди, концентраты эктоплазменных сущностей, палочки с заклинаниями и серными головками, последние письма на поверхность, если ты поклонник эпистолярного жанра, и соль, много соли, концентрированной, разведенной, спресованной…

— Ты знаешь Бардезана Бассорба? — прервал разошедшегося продавца мечник.

— Нет, — тот сразу помрачнел.

— Может ты видел человека…., — Барриор призадумался и подробно описал отца, каким запомнил в детстве.

— … и родинка на правом веке, — закончил он долгий, обстоятельный рассказ.

— Нет, — равнодушно помотал головой Маркитант. — Здесь, ты только представь себе, все закрывают лица забралами шлемов. Такая вот мода. И о какой, Басыркан тебя забери, родинке на веке может идти речь? Подожди, не обижайся. Тебе бы тоже не помешал новый шлем, кстати. Ах, да. Клирик может знать.

— Что за клирик?

— Есть здесь один. Миссионер. Правда, не знаю, кого он собрался обращать в свою веру. Чудовищ местных? Или тварей похуже, наподобие Два-Рыцаря? Хотя, не мое это дело…

— Отведи меня к нему.

— Купи что-нибудь.

— Нет.

— Тогда не отведу.

— Сам найду.

— Обязательно найдешь! Да осветят Близнецы твой путь, храбрый рыцарь! Трубы блистающие да огромят золотым ревом твой путь! Ковры, мягче пуха гагар, да расстелются на твоем пути! — Маркитант достал из рукава лепестки жасмина и посыпал ими мечника. Сеял их привольными, богатыми горстями, словно одаривал неизбежным счастьем.

Барриор промолчал. Всполохи молний кидали дрожащие блики на стены, на камни, на скукоженные в вечной думе морды горгулий, только зевы коридоров оставались черными дырами, каждый коридор — полые корни безумного древа кошмаров, питающиеся пустотой, ведущие в пустоту.

— Ладно. Показывай, что у тебя есть, — мечник посмотрел на ту сторону пропасти. — Есть штурмбалет?

***

— …а господина Бассорба я здесь не встречал, и, честно говоря, маловероятно, что ему удалось забраться на такую глубину, если только ему не помогали.

Барриору начинало казаться, что Маркитант здорово его надул. Мало того, что штурмбалет, за который он отдал все кольца и пару флаконов, оказался самодельным страшилищем, кое-как собранным из каких-то неопознаваемых обломков, с тетивой из жил и коренным зубом в качестве прицела, так еще и от клирика, кажется, было мало толку.

Клирика звали Брух Содесма. Это был худой, бледный юноша лет двадцати, не старше, в традиционной рясе Мясников Божьих. Из-за шапки светлых волос его голова выглядела этаким одуванчиком, а синие глаза смотрели доверчиво и простодушно. Он жил в склепе, размерами напоминающем монашескую келью, и даже наладил некое подобие быта: саркофаг использовал как стол, несколько помятых шлемов как сосуды для сбора воды, которая капала сквозь трещину в потолке. Перед сном он закрывал вход большим ростовым щитом, как дверью, изредка разводил костерок из древков копий и алебард, которые собирал, как хворост.

По словам клирика за какую-то провинность, суть которой он не стал объяснять, он подвергся суровому, но традиционному для Бороски наказанию: его отправили в Подземелье, нести свет Близнецов всем заблудшим темным душам. Смутно предполагалось, что если он выживет, то сможет вернуться на поверхность по истечении некоего срока, но так далеко вперед никто, конечно, не заглядывал.

— С определением времени здесь беда. Так что я не знаю, вышел срок моего наказания, или еще нет. Да и сам срок мне неизвестен, — уныло сказал Брух.

Миссия клирика проходила с трудом, вернее сказать, никак не проходила: он предпочел уединенную жизнь, наполненную размышлениями о священном долге и сочинением религиозных гимнов. Его первоначальный проповеднический пыл очень быстро угас после встречи с тварями, которых он неопределенно назвал Ловцами Теней. Также прискорбно лишенные света Близнецов и утешения, одичавшие на этой глубине рыцари, вероятно, просто прикончили бы его, представься им такая возможность, с грустью признал клирик. Особенно его пугал Два-Рыцаря.

— А сам ты как оказался на такой глубине? — спросил Барриор. Из снаряжения у Бруха были только деревянный круглый щит, обтянутый кожей, конический шлем с наносником, уже заржавевший от хранившейся в нем воды, да стандартные четки из фаланг пальцев.

Клирик смутился и почесал затылок.

— По правде сказать, сам не знаю.

— Это как?

Клирик беспомощно посмотрел на мечника.

— Сложно объяснить. Я был на самых верхних ярусах, когда попал в ловушку. Плита пола ушла из-под моих ног, и я канул во тьму. А когда очнулся, был уже здесь.

— Магия? — предположил Барриор.

— Или воля Близнецов, не знаю, — Брух покачал головой. — Этот мир жесток, но есть ли за его пределами мир, который устроил бы нас больше? Всех без исключения? Который бы мы приняли с большей охотой?

— Интриган, ты решил заманить меня в свои миссионерские сети! — возмутился Барриор.

— Вовсе нет! — замахал руками Брух. — Я о другом. Мир представляется нам незыблемым, но это не так. У меня есть теория, что в Подземелье проходит некая граница между реальным миром, каким мы его знаем, и миром метафизическим. И чем глубже…

— Все это слишком сложно для меня, — перебил клирика Барриор. — Скажи лучше, ты знаешь, как добраться до Грибных Пещер?

Клирик знал. Куском угля он начертил на полу подробную карту. Потом задумался; тонкие пальцы крошили уголь в пыль. Барриор яростно чесал свои льняные бакенбарды, пытаясь разобраться в хитросплетениях рисунка.

— Возможно, ты есть тот самый знак, который я так долго ждал, — наконец сказал Брух. — Ку и Йимитирр указывают, что я больше не вправе проводить дни свои в праздности. Да сгинет страх мой в пламени печи Близнецов! — воодушевленно воскликнул Брух. — Я пойду с тобой и понесу впереди тебя светоч веры!

Барриор подумал и кивнул на штурмбалет.

— Умеешь обращаться с этой штукой?

[1] Такой амулет, не имевший доказанных магических свойств, матери дарили сыновьям, отправляющимся в поход. Пуповину хранили с рождения ребенка, символически она должна была указать сыну дорогу к дому.

[2] Специфический вид охоты Вокил, когда всадники на быстроходных турах (позднее конях) оцепляли огромный участок местности и гнали перед собой всех встречающихся зверей, пока те не сбивались в одну блеющую, мычащую, рычащую кучу.