Уровень 6. Тесто мечтателей

Глава 1

И вечность слишком коротка для таких как он.

Нет, без шуток, было бы у него времени побольше, ну хоть самую малость, он точно смог бы, без лишней спешки, завершить свою Коллекцию. А так, несмотря на все его скрупулезные изыскания, в ней вечно не хватало какого-то последнего штриха, какой-то финальной детали, которая бы придала Коллекции окончательную форму и смысл. Эта досадная неполноценность порой доводила его до белого каления, и он совершал необдуманные поступки, за которые потом долго корил себя, ведь он мнил себя философом, верным последователем школы флегмасийцев, которые считали негативные эмоции губительными для внутреннего равновесия.

Но его обитаемая среда, внешний мир, другими словами, постоянно вносила разлад в его хрупкое внутреннее равновесие. Его славная Коллекция не давала покоя всяческим разбойникам и прощелыгам, у которых не было большей радости, чем разграбить какой-нибудь схрон (следуя заветам флегмасийцев, он не хранил все яйца в одной корзине, да и размеры Коллекции не позволяли держать ее в одном месте). Что ж, хоть он и был мирным существом, философом, но свою собственность был готов защищать с опущенным забралом и обнаженным мечом; многие грязные воришки почувствовали это на своей шкуре и пополнили то, что собирались ограбить.

Приглядывать за всеми схронами не было никакой возможности (в этом крылся недостаток в остальном мудрой системы), поэтому он защитил их ловушками: фальшивыми дверьми, замаскированными люками в полу, взведенными штурмбалетами, капсулами с ядовитым газом, магическими капканами и прочая и прочая. Тем не менее, бесчисленное количество раз он находил только пустые залы, словно выметенные метлой, и предавался недостойныму унынию, ведь финал его Коллекции все больше отдалялся.

Да и что говорить, мирная, созерцательная жизнь вряд ли возможна на такой глубине. Помимо грязных воришек его Коллекции угрожали обитающие здесь губительные силы. Их зубы и когти, конечно, не могли пробить его броню, но схватки порой бывали очень долгими и жаркими; всегда следует быть начеку. Эти твари, наверное, считали все вокруг, включая Коллекцию, своей территорией, но, по сути, они здесь были такими же пришельцами, как и он сам.

Несмотря на это, он относился к ним с большим почтением, ведь они, подобно ему, были древними и одинокими, и с неменьшим пылом истребляли воришек. Одного из них — мелкого, не больше белки, вертлявого, с перепончатыми лапами и длинным, гибким хвостом — он даже начал подкармливать, и тот привязался к нему и порой сидел на его плече во время длительных обходов Коллекции. Со свойственным ему остроумием он назвал питомца Бледным Потомком, ведь на поверхности, как он слышал, его самого называли Матерым Предком.

Сфера его влияния распространялась на верхние уровни, да на сеть подземных туннелей, довольно обширную. Он был доволен существующим порядком, но иногда его посещало странное, неуемное желание спуститься ниже, уйти глубже в земные недра, но он не решался оставить Коллекцию на произвол судьбы, еретические мысли о том, чтобы бросить ее, он отгонял со смущенным смехом. За исключением этой неуместной тяги, у него не было потребностей, кроме как собирать и защищать Коллекцию. Он не нуждался в еде, питье и сне вследствие какого-то забытого давным-давно события. Скука его тоже не беспокоила, ведь он мог часами, днями, неделями перебирать предметы Коллекции, играть с ними, к тому же ему часто составлял компанию Бледный Потомок. Было время, он поддался искушению самовыражения и, смеха ради, писал кровью воришек на стенах прозвище, которым они его называли. Но ненасытные клещи Подземелья счищали все до последней капли; его старания пропадали втуне, и скоро это ему наскучило.

Разглядывать предметы Коллекции ему, напротив, никогда не надоедало. Порой он показывал их Бледному Потомку, порой играл сам с собой в игру: делал вид, что забыл о существовании того или иного экспоната и удивлялся его чудесному появлению, или представлял, что потерял особо ценный артефакт, и часами искал его, прекрасно зная, где он лежит, и все равно предвкушая щемящую радость находки. Вечности бы не хватило, чтобы истощить все радости обладания Коллекцией. В ней были, к примеру: заплесневелые фолианты с удивительными гравюрами, карты глубин, нарисованные от руки и почти всегда неправильные, мечи с рукоятями из моржового клыка, пояса, украшенные драгоценными камнями, щиты самых разнообразных форм и размеров, браслеты, диадемы, кольца, головы врагов, чучела чудовищ и многое, многое другое. И многочисленные фонари, в которых все еще тихо светил подземный янтарь; он расставлял их на полках, через равные промежутки, чтобы достойно озарить Коллекцию.

Вопреки своей полной независимости от пищи, он иногда любил побаловать себя и Бледного Потомка нехитрым, но изысканным блюдом собственного изобретения, которое, в порыве вдохновения, назвал Тестом мечтателей. Ему нравилось думать, что рецепт сочетает минимализм и глубину философии флегмасийцев, а также практичность: ингредиенты для него были побочным продуктом стандартного наказания воришек.

Вот и сегодня (умозрительная концепция!) он отправился на промысел: выработанный веками инстинкт подсказывал, что наступило время, когда количество воришек в его владениях значительно увеличивается, и, значит, ему необходимо о них позаботиться. Как он ни ломал голову, не смог разобраться, какие факторы влияют на сезонную миграцию этих подлецов, здесь-то все всегда оставалось неизменным.

Бледный Потомок сопровождал его, оседлав наплечник, и тихо урчал, умиротворенный размеренностью шага. За спиной висел большой мешок, аккуратно, стежок за стежком, сшитый из пропитанных кровью плащей воришек, поэтому не отличавшийся строгостью замысла и красотой, зато прочный. На одном плече лежала булава, удобная, когда приходилось выбивать запертые двери, крушить саркофаги в поисках ценностей или разминать Тесто. Тьму впереди пронизал луч шлема-фонаря, по его прихоти то сужаясь в тонкую иглу, то разворачиваясь мерцающим шатром.

Учитывая бездну времени, что он здесь провел, гигантский комплекс катакомб был знаком ему, как кроту знакома собственная нора. Были у него и свои любимые места, которым он давал названия, не для простоты ориентации, а из чистого творческого удовольствия. Например, Винный Погреб (урны с прахом здесь были размещены в стенах, в ромбовидных ячейках, и напоминали ряды винных бутылок). Или Зал Костей, где стены были покрыты затейливой мозаикой из черепов и ребер. Или Коридор Кающихся Грешников, в нишах которого ютились коленопреклоненные скульптуры. Или Комната Хромой Матери, в центре которой стояла статуя женщины с отбитой ногой; ее лицо скрывала вуаль, так искусно сделанная, что сквозь каменную узорчатую ткань проступали черты лица, столь ужасные на вид.

Некоторые коридоры, обжитые, так сказать, членами одного рода, он называл в их честь. Так на его мысленной карте появились улицы Земба, Мондроков, Осория, Несопе, переулки Бокум и Бокей. Несколько столетий можно было пройти за несколько шагов. Гарп породил Рамульта, который породил Холева, тот породил Долоша, а тот — Долева, который породил Долтара, который стал отцом Тарна и так далее[1].

Но больше всего ему нравился Колодец. В конце концов, он был полым сердцем катакомб, все пути здесь рано или поздно приводили к нему. Каждый раз это был волнующий опыт: попасть из запутанного муравейника тесных коридоров на широкое открытое пространство, где даже туша Матерого Предка казалась не больше насекомого.

Колодец представлял собой гигантскую воронку в центре катакомб, по стенам которой, спускаясь вниз, бесконечной спиралью вились открытые галереи, словно это был рукотворный каменный водоворот. Если выйти на одну из них и посмотреть вниз, насколько хватало света шлема-фонаря, можно было увидеть кровли нижних галерей, террасами спускающиеся все ниже и ниже, пока не тонули в непроглядной мгле. Другого края Колодца луч, как его ни истончай, как ни вытягивай, все равно не доставал. Видны были только тонкие мостики без перил, местами обвалившиеся, на разных уровнях перекинутые через бездну, и если ближайший к нему был шириной в два шага, то те, что были далеко внизу, казались не толще нитки. Между ними, как птицы в горном ущелье, лениво перелетали неясные крылатые тени, похожие на скатов.

Один из самых верхних ярусов когда-то, затопили грунтовые воды, просочившиеся сквозь каменную кладку. Теперь вода срывалась с неимоверной высоты и падала в бездну, преодолевая пороги-террасы (некоторые она уже проточила насквозь, некоторые сгладила до округлой податливости), и ее шум наполнял Колодец своим шумным, шелестящим рокотом. Если потратить уйму времени и добраться до той стороны подземного водопада, то можно провести часы, любуясь на водную завесу прямо перед собой: стеклянистую, блестящую, играющую бликами в свете шлема-фонаря, и понимая, что одиночество есть гармония.

***

В районе Винного Погреба луч осветил медленно дрейфующее в воздухе существо, одно из тех, которых он называл Мусорщиками. Оно было похоже на большой, кожистый, летающий мешок, с многочисленными складками, которые разглаживались, когда Мусорщик надувался, делая вдох, и снова собирались гармошкой на выдохе — судороги жизни. Видимо, почуяв опасность, морщинистый пузырь плавно перекувырнулся, и складки безволосой плоти раздвинулись в стороны, обнажив выпуклый, желтый глаз. Моргнул с влажным звуком.

Матерый Предок (ну что за прозвище!) попытался схватить Мусорщика, но тварь вдруг развила неожиданную скорость и полетела прочь, выпуская струю воздуха через заднее отверстие. Внутри таких можно было часто найти предметы, достойные Коллекции, поэтому он помчался за ней. Философы-флегмасийцы вряд ли одобрили бы такую поспешность, но он забывал корректировать свое поведение с их учением, когда появлялся шанс обогатить Коллекцию. Бледный Потомок возбужденно заверещал, охваченный охотничьим азартом.

Погоня по извилистым коридорам катакомб и так занятие непростое, а тут дело усложняла еще и массивная комплекция преследователя. Но он повсюду был известен своим упрямством, и следовал за добычей с неотвратимостью лавины, топоча, грохоча, разгоняя омертвелый воздух. Свет шлема-фонаря жадно пульсировал, словно учащенное дыхание, порождая из тьмы все новые повороты коридора, его стены, его камни.

Пару раз ему приходилось замедлять свой неукротимый бег из-за проклятых лестниц. Зодчие катакомб, создавая лестницы, не озаботились подогнать ступени под размер истинно героической стопы, поэтому ему приходилось взбираться или спускаться по ним, ставя великанские ступни боком — помеха, хоть и унизительная, но привычная.

Наконец, за крутым поворотом, он сначала почувствовал какое-то упрямое сопротивление воздуха, что-то цепенящее и обволакивающее. Потом он увидел серо-белые занавеси паутины, от пола до потолка, с толстыми, прочными нитями. Там, где на нее падал свет, она сверкала эмалевым блеском. Мусорщик довольно ловко лавировал между ними, а Матерому Предку пришлось прорываться с боем, разрывая паучьи лианы руками.

Получается, не заметив, он пробежал почти половину диаметра Колодца и оказался в логове гигантских пауков. Они жили около шахты подъемника с верхних этажей, расправили здесь свои охотничьи тенты и терпеливо ждали воришек, иногда прибывающих по этому пути.

Как ни опасны были гигантские пауки, но их жвалы только бесполезно и бессмысленно грызли бы его непроницаемые доспехи, размазывая по ним яд, как слюни по подбородку. Но если бы за дело взялся весь клан, они вполне могли бы замотать его в слои паутины (не без больших потерь, конечно) и оставить коротать вечность в виде кокона. Такая перспектива хоть и была маловероятна, ведь он не посягает на их яйца, но совсем исключать ее не следовало. Он замедлил шаги, обдумывая ситуацию, стараясь не выпускать из виду Мусорщика, которому становилось тем сложнее продолжать полет, чем дремучее становилась паутина. Бледный Потомок, которому было не по силам с ней справиться, спрыгнул на пол.

Черные, раздутые от яда тела пауков мелькали на периферии света, и забирались выше, уже выше потолка, и он понял, что вышел в куда более просторное помещение. Огромный грот, укрепленная площадка, где некогда останавливался подъемник, теперь был полностью видоизменен под потребности пауков: все пустующее пространство было густо оплетено паутиной, в которой местами висели высохшие мумии и скелеты в остатках ржавых доспехов. Одновременно дом, и ловушка, эта концепция определенно нравилась ему, потратившему столько времени и сил на защиту Коллекции.

Все это ажурное, призрачное великолепие было грубо разрушено в самом центре, где было гуще всего. Кабина подъемника, вероятно, упала с большой высоты, прорвала тысяченитные стропила и только за пару метров от пола зависла, остановленная податливым, но непобедимым сопротивлением паутины.

Пауки уже начали оплетать кабину в кокон, словно она была очередной жертвой, из которой можно высосать кровь. Около нее висел вниз головой воришка. Увидев это, он тут же забыл о Мусорщике, который вяло барахтался рядом в наконец поймавших его сетях.

Этот воришка отличался от других. То, что он сначала принял за странную бороду, оказалось длинными седыми волосами, свисающими вниз. Лицо было морщинистым, словно маска из темного дерева, и чертами непохожим на обычные. Женщина, вспомнил он полузабытое слово. Большая редкость! Тесто мечтателей может приобрести новые, интригующие нотки.

Он разорвал паутину и сунул женщину в мешок, небрежно, как тряпичную куклу.

Вдруг слабый писклявый голос крайне нелицеприятно высказался о его родителях, и сделал достаточно смелое предположение об их внебрачных связях.

Он оглянулся, но никого не увидел. Только после того, как голос вызвал его на бой, он понял, что с ним говорит подвешенная вниз головой крыса.

Это открытие поразило его, как гром и молния. Уже столько веков он искал нечто подобное, нечто настолько же удивительное и невероятное — говорящую, разумную крысу! Она может стать жемчужиной его Коллекции и ее достойным завершением! Странное, обволакивающее чувство поднялось в нем, что-то близкое к эйфории.

Слабо сопротивляющаяся крыса немедленно последовала в мешок, вслед за женщиной.

***

Удивителен даже был не сам факт нападения на него в собственных владениях, а то, что атака произошла так неожиданно.

Он по праву гордился своим тонким слухом, но то ли он его нынче подвел, то ли нападающие отлично знали свое дело. Так или иначе, не успел он пройти и половину пути до Колодца, кто-то выстрелил в него из штурмбалета.

Болт ударил в его шлем и со звоном отскочил от слоистой древней брони[2]. Его голова лишь слабо качнулась от удара, но в ушах (или в том, что он считал ушами) он отозвался неприятным грохотом. Бледный Потомок с визгом скрылся в темноте. Какой насыщенный день.

Он небрежно бросил мешок на пол, потом поднял свое здоровенное оружие, держа его обеими руками, и с силой опустил вниз, вложив в удар весь свой немалый вес. Навершие булавы на миг вспыхнуло молнией и издало рокот грома. Плиты пола вздыбились вверх, каменный прилив разошелся кругами и разбился о содрогнувшиеся стены.

Белый свет вырвал из мрака, хоть и на секунду, все вокруг, в том числе и упавшие на пол фигуры в странных разноцветных одеждах. Луч шлема-фонаря теперь перескакивал с одного на другого, с невероятной быстротой фиксируя позицию каждого из них, окруживших его. Больше не было смысла прятаться. Один из воришек, тощий, с пышными усами, встал на ноги и выхватил меч с очень тонким и длинным лезвием, практически иглой. Высокомерно отсалютовал им и наставил на Матерого Предка; одна нога выставлена вперед, левая рука согнута в локте и поднята вверх, расслабленные пальцы чуть подрагивают. На изготовку! Как будто он находится на уроке в школе фехтования. Очень самонадеянно.

Матерый Предок отбросил булаву, утратившую на сегодня свой магический потенциал, и вытащил из ножен ятаган. Острое, как визг баньши, лезвие сияло в свете фонаря текучей зеленью. Он, не чуждый иронии, так же выставил меч, как копье, нагнул тараноподобную голову, напряг ноги, готовый ринуться вперед и проткнуть насквозь незадачливого грабителя, но тут его что-то остановило.

Ах да. Едва не попался. Старый как мир трюк с отвлечением внимания. Все-таки слух у него в порядке, слава Солнцу.

Он, не оглядываясь, метнул руку назад и схватил за шею подкрадывающегося воришку. Тот был в хамелеопардовом плаще, и если бы не чуткий слух, он бы его не заметил. Право же, на что он рассчитывал? Его бронзовая броня была еще из тех времен, когда ковали на совесть и была неуязвима практически для любого оружия. Хотел поковырять своим кинжальчиком в какой-нибудь щели? Надо признать, однажды одному подлецу удалось расколоть его панцирь ударом заговоренного меча (в знак уважения он забрал этот меч себе), но теперь этот шрам надежно стянут железными скрепами.

Воришка заскреб ногтями по латной рукавице, сжимающей его горло, забарахтался в воздухе, смешно перебирая ногами, отчего зазвенели сотни колокольчиков, нашитых на его одежду. Матерому Предку это показалось забавным, и он затряс человеком, как погремушкой, да так сильно, что у того моментально сломалась шея и парочка других костей.

Матерый Предок на всякий случай впечатал его в стену, оставив на ней обширную красную кляксу, но, судя по всему, это было лишним. Воришка сломанной игрушкой сполз вниз; Предок подобрал его и бесцеремонно сунул в мешок к остальным трофеям.

Негодяя со штурмбалетом он упустил, а усатый, разобравшись что к чему, решил не настаивать на поединке и тихо скрылся в тенях. Больше здесь делать было нечего. Обеспокоенный сохранностью Коллекции, Предок поспешил к ближайшему схрону.

Вокруг кровавой кляксы на стене начали скапливаться подземные клещи.

***

Ближайший путь домой лежал через Колодец, а именно по узкому перешейку моста, перекинутого через бездну.

Огромное, необозримое пространство, заполненное траурным гулом водопада, в масштабах которого Матерый Предок казался фантастической улиткой-циклопом, ползущей по тонкому стеблю.

— Эй ты!

Он обернулся. По мосту вслед за ним ковылял очередной воришка, очевидно, раненый, так как он припадал на одну ногу и опирался на меч. На голове у него был старый шлем, кое-где поеденный ржавчиной. В одной руке фонарь. Разноцветная одежда грязная и рваная, больше походившая на лохмотья. Он из той же шайки? Не похоже: с него свисали клочья паутины, а меч был покрыт черной кровью.

Матерый Предок развернулся к нему всей своей бронзовой громадой. Прилипшая паутина висела на плечах и руках, как сложенные крылья нетопыря.

Кажется, его потрясающий облик не произвел на будущее Тесто должного впечатления. Он остановился и перевел дух. Схаркнул в бездну, приподняв забрало.

— Отпусти старуху и крысу и иди своей дорогой, — предложил он[3].

Пульсирующий зеленоватый свет слепил безумца спазматическими вспышками.

— Ты меня понимаешь? По-людски понимаешь?

Это будет интересно.

— Ну держись тогда, — воришка опустил фонарь, вскинул меч и выставил его перед собой, держась за рукоять двумя руками. Оружие ходило ходуном.

Матерый Предок положил свой груз и булаву на мост. Бледный Потомок привычно соскользнул вниз и уселся на мешок, словно собака, охраняющая хозяйское добро.

В иных случаях Матерый Предок избегал чрезмерной театральности, но теперь, здесь и сейчас, над бездонной пропастью, просто не смог удержаться. Он медленно, пядь за пядью, потянул кривой меч из ножен. Угрожающий шелест, как шипение змеи, обычно действовал на нервы именно своей продолжительностью, кажущейся бесконечностью. Пусть оценит, насколько длинный этот клинок, не только на глаз, но и на слух. В свете шлема-фонаря сталь переливалась, как зеленая ртуть.

Полностью достав меч, он дал воришке шанс полюбоваться им несколько секунд, а потом отвел от света, чтобы врагу не было видно смертоносного клинка, не было видно, откуда ему грозит гибель.

А потом ринулся вперед, мягкими, какими-то ползучими рывками, и сияющий иллюминатор его шлема вырастал в размерах каждый неуловимый миг, пока не заполнил собой все видимое пространство перед воришкой, и в ретроспективе вся атака этой колоссальной туши, казалось, не заняла и доли секунды.

Сила и напор — вот слагаемые успешного удара. При должной удаче, он мог бы развалить противника пополам, как гнилой чурбак. Но воришка неожиданно ловко отскочил назад, даже не пытаясь блокировать меч Матерого Предка, и сам нанес два удара: один колющий в иллюминатор, и один рубящий по пластинам, прикрывающим шею.

Коварная эта агрессия, вполне в духе их разбойничьего племени, не нанесла Предку никакого урона, но немного сбила с темпа. Он попробовал достать врага возвратным ударом, но тот был начеку и снова отпрыгнул в сторону.

Тогда он выбрал другую тактику. Наступая вперед, он делал мечом широкие взмахи, словно косой, чертя в воздухе сверкающие дуги. У воришки не было другого выхода, кроме как отступление — влево или вправо не подашься. Но этот проходимец выбрал свой вариант.

Низко пригнувшись, воришка проскользнул под бритвенным взмахом меча, кувыркнулся между широко расставленных исполинских ног и оказался за его спиной. Предок не сразу заметил этот маневр, поэтому по инерции сделал еще взмах, потом развернулся и получил чудовищный удар снизу, прямо в залатанную трещину в доспехах. Несколько металлических скоб лопнули со звоном, и броня разошлась, как гнилая раковина.

Этот миг показался ему невыносимой вечностью наготы и беззащитности. Философы-флегмасийцы советовали в таких случаях делать дыхательные упражнения и думать о хорошем, но в данный момент только одно могло успокоить Предка — голова его врага, насаженная на пику.

Но враг уже спешил к мешку. Бледный Потомок позорно капитулировал, сдал позиции и бросился к хозяину. Враг, разрезав узел, вытащил полузадохнувшуюся старуху и крысу, венец Коллекции. Те никак не могли прийти в себя, как он их не тормошил.

Матерый Предок спокойно пошел вперед, с наслаждением оттягивая момент отмщения. Из бреши в его броне веяло духом кладбищ, корпулентная белая плоть вибрировала в живой, первобытной ярости. Изогнутый клинок в его руке запузырился зеленой ядовитой слизью, да так обильно, что уже через несколько секунд она свисала с него длинными тягучими нитями, и там, где они касались моста, камень шипел и плавился[4].

Враг встал и, покачиваясь от усталости, пошел ему навстречу.

Такая безосновательная самоуверенность окончательно вывела Предка из себя. Его шлем с треском разошелся, распустился бритвенно-острыми лепестками, открывая алое, пышущее жаром, клыкастое нутро, и Матерый Предок заревел. Горячий смрадный ветер чуть не сбил врага с ног, но он устоял. Подняв меч, он ждал.

Рыло Предка, в середине которого бился, словно сжатая зубами звезда, невыносимо яркий свет, сморщилось и окостенело. Он взмахнул мечом, щедро засеивая все впереди ядовитой росой.

Враг отпрянул от смертоносной капели и сорвался в бездну.

Падал он, к большому сожалению Предка, молча, без крика.

Шлем, с хрустом яичной скорлупы, сомкнул металлические лепестки десятка слоев. Предок, удовлетворенный результатом схватки, направился к своим трофеям. Чье количество значительно уменьшилось за последние пару минут.

Старуха и крыса исчезли. Из мешка торчали только конечности забавного воришки с колокольцами. Предок еще не успел осознать всю значимость потери, как к его спину словно ударили осадным тараном.

Он не удержался на ногах и упал лицом вниз. Броня выдержала, но страшно искорежилась. Как эти крысы протащили сюда установку для метания молото-болтов? Он встал и пошел вперед, надеясь перейти мост, пока его не расплющат.

Еще одно попадание выбило из него весь дух. Он снова упал. Про дыхательные упражнения флегмасийцев теперь нечего и думать. Угрюмый гул водопада усилился до оглушающего рева. Испуганный Бледный Потомок вился рядом, но он его не слышал.

Предок тяжело поднялся на одно колено и закрыл Потомка своим массивным металлическим горбом от следующего выстрела. Молото-болт ударил в то место, где согласно анатомии, у людей находилась правая лопатка. Чтобы не задавить животное, Предок успел сместиться и упал на спину. Меч выпал из руки и полетел в бездну.

В колоссальной тьме мигнуло что-то похожее на зеленую звезду, и новый болт ударил прямо в брешь, распахнутую мечом врага. Предок встретил боль с удивлением. Болт был покрыт слабо светящейся зеленой слизью, напоминающую ту, которую выделял его меч. Слизь закипела, вспенилась и начала разъедать доспехи. Расщелина в броне увеличивалась на глазах, и в нее, словно боясь не поспеть за другом, прилетели еще два отравленных болта.

Предок, шатаясь, встал, взял на руки Бледного Потомка и продолжил свой путь. Он думал о Коллекции. Он думал об учении флегмасийцев. В общем-то, не о чем было больше думать, впрочем, как и всегда. Не об ударах же в спину, которые сотрясали его тело. Не о доспехах, облезающих, как обгоревшая кожа. Это все не стоит внимания настоящего, погруженного в себя философа. Его жизнь была безмятежна, насколько это вообще возможно на глубине. Чего еще желать?

Перейдя мост, он углубился в один из коридоров. Отсюда рукой подать до ближайшего схрона. Но ему было жаль так быстро покидать величественный Колодец, поэтому он, не выпуская из рук Бледного Потомка, опустился на пол и привалился спиной к стене.

Ровный гул водопада единственный здесь настраивал на глубокие мысли и навевал спокойные, умиротворенные грёзы. А, ну и тишина, разумеется, еще тишина.

Луч шлема-фонаря мигнул пару раз и погас.

[1] Не совсем ясно, то ли в родовых участках катакомб не хоронили женщин, то ли он не считает нужным о них упоминать.

[2] Очевидный намёк на древних Броненосцев. Их, слой за слоем, заковывали в броню, из которой, естественно, до конца жизни они не могли выбраться. Ныне забытая технология как-то позволяла им сохранить подвижность. Стандартом было 16 слоев, иногда больше, иногда намного больше, и страшно даже подумать о бесчеловечных Осадных Броненосцах.

[3] Довольно разумный план — перехватить Матерого Предка на узком мосту, где тот не сможет использовать в полной мере свое преимущество и точно так же, как и противник, рискует сорваться вниз.

[4] Похоже на очень редкий яд, описанный еще Палласом, который издревле добывали неизвестным путем в шахтах Гнилых Топей. Как утверждает Паллас, не очень, впрочем, уверенно, источником яда является некий убитый здесь Великий Василиск «губящий землю и из могилы своей в неутолимой злобе».