Уровень 4. Радение гулей (Ты не один)

Глава 1

В этот день — долгожданный день Фестиваля — Янс Дух сидел у открытого окна, благодушно рассматривал веселящийся на улице народ, и смаковал вино.

Сегодня он не открыл лавку, так как закон запрещал любую торговлю кроме продажи еды и питья на время проведения Фестиваля. Вместо этого он рано пообедал, потом спустился с фонарем в руке в глубокий винный погреб под домом, который был защищен не хуже, а то и лучше, чем магическое содержимое его лавки. Там, среди пыли и паутины, он выбрал бутылку бесценного вина, которое, возможно, помнила еще власть последнего Короля-Дракона, и поднялся с нею наверх.

Итак, Янс Дух сидел у открытого окна и смаковал вино. Снаружи жители Бороски предавались менее изысканным и более шумным развлечениям. Те, кто не вышел за стены города, чтобы почтить могилы родственников, собирались в небольшие группы, даже процессии, славящие Близнецов и распевающие священные гимны. Воздух уже полнился ароматами свежеиспеченного хлеба, сладостей и жареного мяса, а также лемурчиками — их сегодня было особенно много. Эти беспечные создания водили воздушные хороводы, играли на миниатюрных мандолинах, арфах и свирелях, заражая своей бездумной радостью всех вокруг.

Сумрачный Торговый Квартал преобразился. Древние вывески поросли лишайником праздничных цветов, между крышами домов протянулись гирлянды из разноцветных вымпелов, сберегаемых из года в год в сундуках и на пыльных чердаках ради однодневного своего триумфального трепета. Все это было лишь предзнаменованием того веселья, которое начнется с наступлением вечера, когда зажгутся факелы и разноцветные фонари.

Мечтательное настроение Янса нарушил громкий стук в дверь лавки. Сначала торговец его проигнорировал, но стук не прекращался. Раздраженный такой неучтивостью к духу праздника, Янс высунулся из окна.

— Закрыто! Не вид… — он осекся, увидев, кто стоял внизу.

Барриор задрал голову и поднял забрало шлема, который, на вид, был никак не младше Янсового вина.

— Здравствуй, Янс! Мне надо забрать Клару и срочно! Я принес выкуп!

— Барриор?

— Да-да! Я говорю, что пришел за своим мечом, слышишь?

— Ничем не могу помочь, мальчик мой, — Янс с сожалением развел руками, насколько это позволял оконный проем. — Мне пришлось пожертвовать меч на Фестиваль. Как трофей победителя, сам знаешь, ежегодный взнос с каждой гильдии…

— Что? Но почему Клару? Она ведь даже не волшебное оружие! Янс, я же сказал, что вернусь за ней!

— Не я выбирал! — обиделся лавочник. — Люди Триумвирата сами ее забрали! Что мне оставалось делать?

Барриор помрачнел. Янс с сочувствием смотрел на него сверху.

— Трофей победителя, говоришь? — после недолгого молчания спросил мечник.

— Да, и не удивлюсь, если даже за первое место — такой хороший меч, — льстиво подтвердил торговец.

Барриор молча развернулся.

— Погоди! — остановил его Янс. На его лице появилось странное выражение, и он продолжил, понизив голос. — А ведь ну его? Забудь. Я тебе отдам за него другой меч, даже волшебный. Пойдет? Не иди туда, нечего тебе там делать.

— Я ненавижу волшебные мечи, — сказал Барриор и исчез в толпе гуляк.

Янс вздохнул, вытер со лба выступивший пот и однократно звякнул в крошечный колокольчик, который держал под рукой. После этого колокольчик сразу рассыпался в пыль. Привыкший к дурацким фокусам магических приспособлений, Янс Дух не обратил на это внимания и вернулся к своему креслу и своему вину. Торговец рассеянно пригубил рубиново-алую жидкость и почувствовал незамеченную ранее нотку железа. Пить почему-то расхотелось.

Солнечный свет, пропущенный через тесные оконные переплеты, дробился золотыми чешуйками, падал в комнату невесомыми монетами, с неслышимым звоном. Чем больше дымили печные трубы соседних домов, тем он становился тусклее, и тем меньше мучал Янса Духа своим скорбным сиянием.

***

— Всё на свете против меня! — пожаловался Барриор.

— Это ловушка. Ты ведь понимаешь? — Колцуна выпустила вверх кольцо табачного дыма и, прищурившись, мечтательно наблюдала, как оно опоясывает солнце.

— У меня нет выбора.

— Да что же ты за сволочь такая, — вдруг сказала цыганка с чудовищной горечью в голосе.

У Барриора отвисла челюсть.

Они прятались в одном из маленьких гнилых переулков, избежавших внимания веселящейся толпы. Колцуна оседлала перевернутую бочку, мечник привалился к стене, а крысобой следил за окрестностями с крыши ближайшего дома.

— Ты что имеешь в виду, старая ведьма? — Барриор выпрямился и напустил на себя надменный вид.

— Мы уже какой день не можем приступить к делу только из-за тебя! — она ткнула в его сторону чубуком трубки, да так свирепо, что Барриор невольно отшатнулся, ударившись затылком о стену. — Из-за тебя и твоего дурацкого меча, будь он проклят! А теперь ты готов сам умереть и нас погубить, только бы не спускаться в Подземелье. Туда и мечи берут только конченые олухи, здравомыслящие люди вооружаются топорами и штурмбалетами. Ты думал, я не знаю? Это так по-детски. Отговорки. Я разочарована в тебе, Барриор Бассорба. Страшно разочарована.

— Я не боюсь Подземелья! — зарычал на нее мечник. — И я буду сражаться там, но только Кларой!

— Детский каприз, — Колцуна сплюнула желтоватую от табака слюну.

— Нет, это моя… моя ноша.

— Ноша? Так этот меч все-таки волшебный?

Барриор не ответил.

— Я-то думала, ты уже вырос из образа трагического героя, — Колцуна спрыгнула с бочки. — Ты смешон, Барриор Бассорба. На этом наши пути расходятся. Считай, что твой долг оплачен.

И Колцуна, сердито пыхтя трубкой, засеменила прочь.

— Отлично — одной обузой меньше, — громко сказал мечник ей вслед, но цыганка не ответила.

— Мне жаль, — тихо сказал мечник ей вслед, но цыганка уже скрылась за углом.

На бочку, где только что сидела Колцуна, откуда-то сверху шлепнулся Йип.

— Ей не понять древних законов рыцарской чести, милорд, — доверительно пискнул он. — Оружие никогда нельзя оставлять в руках врага! Так предписывают все великие авторитеты, от Зогзо Большеголового до Шока Пальцегрыза.

— Это авторитеты крысиного рыцарства?

— Великого крысиного рыцарства! И я сразу говорил, что выкупать оружие золотом — бесчестно. Его надобно освобождать из плена только посредством старой доброй резни! Только смертный бой, кровь и дым, и слезы жен наших врагов! Мое великолепно развитое чутье не обмануло меня — я еще там, внизу, почувствовал в вас истинную, благородную кровожадность настоящего рыцаря, которая, по моему скромному мнению, свойственна и мне.

— Так ты со мной? — поморщившись, спросил Барриор.

— Нет, милорд, не обессудьте. Нам не выжить, а мне еще надо найти Тридцатиглавого Короля. Я бы и рад потешиться на последнем кровавом пиру, но мой долг не позволяет сложить голову до окончания моих поисков. Так что покорнейше прошу освободить меня от звания оруженосца — я его не заслуживаю.

Йип выглядел искренне опечаленным, насколько может выглядеть опечаленной крыса с одним ухом и крайне злобной мордой.

— Ну что ж, — вздохнул мечник. — Освобождаю тебя от клятвы, Йип Крысобой. Пусть тебе сопутствует удача в твоих поисках.

— Потом я обязательно почту вашу память, погибнув в феноменальной битве, выкрикивая ваше имя как боевой клич. Желаю забрать с собой как можно больше врагов, милорд, — растроганно пискнул Йип и исчез в тенях.

Барриор остался один.

Кто были те двое, которые только что его покинули? Фантомы, миражи, обрывки снов. На предстоящий смертный бой его будут сопровождать только два оставшихся самых верных спутника — похмелье и усталость.

***

Обычный полуторный меч. Как и сотни таких же, выкованный в кузницах Вокил, с клеймом на лезвии в виде несущегося вперед тура. Как и другие забракованные прототипы, «ущербное оружие», не устроившее чем-то мастера Иясу, отдан для тренировок. Тяжеловат для подростка, но Бруцвик говорит, что так развивается мускульная сила. Тусклое лезвие все в щербинах, местами затуплено от бесчисленных ударов о щиты, манекены и коровьи кости. Обычно с ним тренировался Чигара, но сейчас он бросил меч на пол.

Атилла, услышав звон стали о камень — звук неповиновения сына — не пошевелился, так и стоял, скрестив руки на могучей груди. Чигара молчал, а издыхающая Клара ползла к нему, перебирая передними лапами, чтобы, как всегда, лизнуть при встрече его руку, в надежде на ответную ласку. Чигара протянул дрожащую руку ей навстречу.

Смотреть на это было невыносимо, и Барриор сделал шаг вперед, подхватил с пола меч и одним свистящим, палаческим ударом отсек собаке голову.

Чигара не пошевелился, когда струя крови располосовала его лицо алыми красками, так и стоял с протянутой рукой, может быть, только пальцы немного дрожали.

— Что… — Барриор вдруг выронил меч, заскулил, как от боли, и упал на колени. Его скрутило в странном припадке.

— Что это с тобой? — брезгливо спросил Бруцвик, — У тебя что, падучая?

— Не знаю… На миг я…, — мальчик задыхался, — Я не знаю.

— Отец, — ровным голосом сказал Чигара, — позвольте мне забрать голову Клары, как ничтожному. Барриору же пусть достанется этот меч — он его заслужил.

— Да будет так, — немного подумав, кивнул Атилла.

— Нет! — Барриор с ужасом посмотрел на окровавленный клинок. — Мне он не нужен! Уберите его!

— Остерегайся отвергать дар великого лорда, Барриор Бассорба, — сказал Бруцвик.

— Но…

Бруцвик схватил Барриора за локоть и рывком поднял на ноги.

— Это хвала твоему милосердию, — сказал Атилла.

— Благодарю вас, великий лорд, — сказал тихо мальчик и во второй раз поднял меч — теперь уже свой меч — стараясь унять дрожь в руках. — Это большая честь.

Чигара молча подобрал голову Клары, прижал ее к груди так, что кровь мгновенно пропитала камзол, поклонился отцу и вышел из зала.

***

Веселящаяся толпа запрудила улицы города. Барриор пробирался сквозь нее с молчаливым упорством вола, тянущего тяжелый плуг. Несколько лемурчиков выбрали его объектом своего назойливого внимания, и теперь летели следом, упоенно трепеща крылышками, выдувая пронзительные трели из крошечных золотых труб и разбрасывая вокруг розы, которые тут же исчезали, оставляя в воздухе эфирный, едва уловимый аромат. Барриор раздраженно отмахивался от них, но этим резвящимся крошкам было все нипочем.

Важно, как цапля, вышагивал человек на высоченных ходулях; он заглядывал в окна вторых этажей и, снимая мятую шляпу с нашитыми ракушками, здоровался с гражданами, которые, как и Янс Дух, предпочитали мечтательное созерцание, и так щедро они угощали его вином, что вскоре его положение стало довольно неустойчивым.

Праздничная толпа — веселая рать в цветах Бороски — галдела и шумела на все лады, бурлила и кипела, ни на секунду не прекращая своего движения. Если представить весь город, как раскрытый атлас человеческого тела, то рыночная площадь была бы сердцем, а толпа — кровью, циркулирующей по тесным сосудам улиц: венозные полчища поднимались к площади, артериальные — спускались от нее. Иногда они сталкивались изавихрялись в спонтанных хороводах под звуки скрипок и трещоток, льнули к стенам, чтобы люди смогли перевести дух и подкрепиться вином. И только Барриор, как упрямый, всеми забытый злонамеренный тромб, не останавливаясь, медленно, но верно приближался к площади. Разложенные по столам и прилавкам огромные белобрюхие рыбины молча смотрели ему вслед стеклянными глазами.

Площадь уже виднелась вдали, стиснутая сужающейся перспективой домов, обрамленная, как рамой, огромной каменной аркой. Из арочного портала навстречу Барриору двигалась самая большая и самая необычная процессия, виденная им за сегодня.

Впереди, как почетная стража, верхом на свиньях, торжественно ехали дети в бутафорских шлемах с плюмажами из петушиных перьев; каждый держал в левой руке маленький, ярко раскрашенный деревянный щит, а в правой — метлу с жесткими ивовыми ветвями на задранном вверх конце. За ними толстяк в табарде вел за собой диво дивное — магически выращенного исполинского двуглавого коня, с головами разной масти. Конь, в свою очередь, волок телегу, в которой была установлено чучело. Оно изображало какое-то черное кошмарное страшилище, и было заковано в цепи. На повозке рядом с чучелом стояли два Мясника Божьих в черных мантиях, красных шарфах и клювастых вороньих масках. В руках они держали по оловянному блюду, из которых черпали и щедро рассыпали вокруг горсти соли.

За повозкой, по двое в ряд, шли музыканты с малыми тугими барабанчиками, медными цимбалами и флейтами из человеческих костей и гремели музыкой. Сопровождали шествие дети, гарцующие на веслах, лопатах, печных двурогих ухватах — кто что нашел; и остальные праздные люди тоже вливались в него, словно притянутые неведомой силой, и процессия росла на глазах.

На всей процессии, тянущейся в уличных тенях, на всех лицах, казалось, еще сохранился затухающий след неистового, бушующего на площади солнца, последнего солнца последнего дня запретного месяца Шафран. Под ногами ряженых хлюпала грязь, над головами парили дурашливой стаей лемурчики и размахивали чесночными кадилами; выше их, доставая до шпилей и крыш, взлетали звуки барабанов и флейт; над ними кружили и щебетали птицы, одуревшие от переполненного первобытной магией воздуха; выше птиц плыли вдаль величественные голоса колоколов; а еще выше — над белым кудрявьем облаков, в тех прозрачных глубинах неба, откуда вся древняя великая Бороска, обрюзгшая от домов и кладбищ, казалась не крупнее наперстка — еще выше были только свет и тишина.

***

Рыночная площадь, избавленная сегодня от всех лотков и прилавков, выглядела обширно и празднично. Памятник Копьеносцу, стоявший в центре, от кончика воздетого копья до постамента был увешан цветами; даже висельников у Дома Совета украсили цветами, чтобы не портили общий вид. В самом Доме сейчас проходил торжественный прием: из-за закрытых дверей доносились слабые звуки музыки, как из-под крышки музыкального сундучка, одного из тех, которые так искусно делают умельцы Тришта.

Чигара еле удержался, чтобы не переступить с ноги на ногу. Он стоял в шеренге стражников Вокил, всего лишь один из многих, и непривычные доспехи доставляли ему уйму неудобств. Из знакомой амуниции он оставил только свой меч, с которым не расстался бы ни за что на свете. Интересно, исходя из каких соображений Барриор вернется за своим оружием? И вернется ли? Чигара осмотрел столпившихся на площади людей, стараясь найти среди них Бассорба.

Больше всего народа было на восточной стороне площади; там стояли длинные общие столы, там уже жарилось на открытом огне праздничное мясо. Многочисленные жители города, а кроме них паломники, купцы, бродячие музыканты и актеры, странствующие рыцари и цыгане — Фестиваль всегда привлекал много гостей в город. Он знаменовал собой Зеленую Ночь — время окончания череды запретных месяцев и начала Большого Сезона. Севернее выстроились ряды скамей под тентами; их понемногу занимали местные аристократы и главы городских ремесленных гильдий.

Ближе к центру площади разместились участники соревнования. Вокруг них образовалось большое пустое пространство — к ним смели подходить только герольды, объясняющие правила и порядок проведения соревнований и оруженосцы, у кого они были. Все, или почти все, участники были закованы в латы, а лица скрывали шлемами. Мог ли Барриор затесаться в их компанию?

Всех претендентов условно можно было разделить на три категории. Первая: представители малых Домов Бороски. Точнее, не они сами, нет — деградировавшие до полного ничтожества за столетия мечтательного упадка, свойственного их городу, наследники некогда славных семей предпочитали платить нищим странствующим рыцарям за то, что те надевали их фамильные доспехи на время Фестиваля и выступали от их имени (простолюдины, конечно, об этом не знали). Начищенные до зеркального блеска сияющие доспехи — скорее, повод щегольнуть богатством, чем реальные помощники, ведь секреты владения ими были утрачены давным давно[1].

Вторая — самая многочисленная — группа состояла из профессиональных охотников за сокровищами Подземелья, ветеранов сражений в темноте. Эти предпочитали носить какую-то варварскую мешанину из самых разных элементов брони, главным качеством которых была не эстетическая привлекательность, а магические свойства. Они спускались в Подземелье ради наживы и могущественных артефактов, способных еще больше усилить их мощь. Их доспехи были в царапинах, сколах и зарубках — следах надежной и долгой службы.

В третью — самую зловещую — категорию входили представители разнообразных рыцарских мистических сект, зачастую враждующих, поэтому они сейчас медитировали подальше друг от друга. Эти спускались в Подземелье ради святых мощей и тайного знания. Доспехи их были темны и покрыты таинственными символами.

По окончанию Фестиваля все они (кроме нанятых рыцарей) спустятся в Подземелье, под рев труб, как храбрецы, открывающие очередной Большой Сезон. Там, внизу, они разойдутся по разным маршрутам и начнут свои поиски, встречаясь и расходясь, помогая и предавая, заключая краткосрочные союзы или сражаясь друг с другом насмерть за особо ценный трофей — так уж у них заведено испокон веков.

Чигара и сам несколько раз участвовал в соревнованиях и всегда восторгался строгой утонченностью их правил. Но сегодня у него была другая роль, другая задача. В первую очередь загладить вину и поймать Барриора. Во вторую — помешать молодчикам из Лебединой Дружины прикончить его на месте.

На высоком деревянном помосте, возведенном еще вчера, умышленно без охраны были выставлены трофеи для победителей: меч, круглый щит и жезл. Насколько знал Чигара, щит выборочно укреплял кости, жезл стрелял ядовитыми иглами, ну а меч, хотя его и ловко подделали под магический, был самым обычным солдатским мечом и должен был привлечь только одного человека — Барриора Бассорба.

Да где же он?

***

Барриор от досады до крови прикусил губу — эти негодяи выкрасили рукоять Клары дешевой позолотой, а на клинке светящейся краской написали какую-то руническую тарабарщину. Как будто спокойную, трудолюбивую крестьянку вырядили в похабные шелка, замазали ее строгую красоту кричаще-яркой косметикой и выставили в борделе. Надо скорее спасать ее от этого позора.

Но как? Потихоньку стащить не удасться — у всех на виду. Наилучшим вариантом было бы дождаться окончания соревнований, посмотреть, кому она достанется, а потом либо выкупить, либо отбить в бою. Но тут тоже проблема — все претенденты сразу после награждения отправятся в составе грандиозной процессии в Подземелье, потом разойдутся по избранным тайным маршрутам, а после — ищи там.

Придется рискнуть.

***

Когда список претендентов был окончательно утвержден, Чигара заподозрил сразу нескольких человек. Наемники пока не начали действовать, значит они тоже сомневались.

Первым подозреваемым был некий рыцарь в знаменитых Потеющих Доспехах малого Дома Остей-и-Ожарр. Ну кто бы еще согласился надеть на себя эту дрянь без особой нужды или хитрого замысла?

Вторым был рыцарь не имевший ни герба, ни других красок на броне, кроме угольно-черной. Свое имя назвать он высокомерно отказался. Подозрительно.

Кроме них было еще трое рыцарей, без гербов и девизов, имена их были явно придуманы в последнюю минуту перед регистрацией: Кол Дубокорень, Хектор Лавиат, Тольведо Добрый Великан (самый коротышка из всех претендентов). Все в старых, изношенных доспехах и прочей неприятной на вид ветоши, но самое главное — без собственных мечей[3]. По крайней мере, на их поясах мечи не висели.

Обычай соревнований уходил корнями в такую глубь веков, что подумать страшно. Когда-то бескультурные варвары, населявшие эти земли, прерывали на одну ночь в году свои бесконечные племенные войны, чтобы собраться здесь, и их лучшие бойцы в священном восторге колотили друг друга по головам грубым, неизящным оружием. После прибытия Королей-Драконов и строительства города обычай был несколько облагорожен, а правила соревнований обрели окончательную ясность и гуманность и с тех пор не менялись. Чтобы никто не смог получить несправедливое магическое преимущество, а также, чтобы избежать прискорбных смертей и травм, претендентам было запрещено пользоваться своим оружием, а также любым другим колющим, режущим, тупым и так далее. Участники соревнований показывали свое боевое мастерство, вооружившись только Мягкими Мечами.

Чудовищные Мягкие Мечи поражали воображение своим уродством. В этом году они получились особенно гротескными, на радость своим достопочтенным хозяевам-мечеводам, которые сейчас прохаживались у горшков c перегноем, придирчиво осматривали своих питомцев, наводили последний лоск и иногда ревниво косились на экземпляры соседей. Среди горожан ходили упорные слухи о существовании исполинских Двуручных Мягких Мечей, которые не предназначались для соревнований, а содержались только ради эстетической услады селекционера.

Когда жребием была установлена очередность поединков, а между претендентами были распределены Мягкие Мечи, герольды протяжным воем труб объявили о начале соревнования. Зажглись факелы. Толпа зашумела. На балкон Дома Совета вышли Великие Лорды и члены их семей, к ним, с небольшой заминкой, присоединились Верховный Мясник и приезжий лекарь. Чигара увидел своего отца; тот, хоть и не мог наблюдать за соревнованием, но слух у него был, как у летучей мыши, и примерную картину происходящего он мог себе представить.

Как всегда в день Фестиваля, солнце поспешно исторгло из себя все доступные запасы света и уже клонилось к горизонту, убегая от колдовской луны, от волчьей тьмы и подземных испарений. Магия все сильнее проявляла себя. Тающий свет приобретал зеленоватые оттенки, как будто лучился сквозь тонкие зеленые шторы или морскую стеклянную поверхность; ниже, за арками, он уже напитывался бутылочной зеленью, бликующей на белках пьяных глаз; еще ниже, где кварталы Бороски давно капитулировали перед наступающей илистой ночью, его вовсе не было, и только горели во тьме бледные фонари, как хищная иллюминация глубоководных рыб — извращенное отражение звездного неба.

***

Поединок на Мягких Мечах — зрелище, хоть и очень захватывающее, но выдержать его могут немногие, только сильные духом и крепкие желудком. Даже привыкшего Чигару немного мутило, когда он слышал издаваемые Мечами вопли, похожие на смесь истеричного чириканья, шипения и стрекота, и в то же время нисколько не похожие ни на один из этих звуков — кто угодно бы затруднился выразиться яснее.

В первом поединке с легкостью победил Хюбрида Подавленный — его противник по неопытности не сумел справиться со своим Мягким Мечом. Во втором Колдохан Степной из Кочующего Города одолел рыцаря Дома Несопе. В третьем Лилава Безобразный Рыцарь уступил Глышу Забаве, затем Горбач Монсо поверг Хромого Марвана; Пятнистый Экса сокрушил Двана Тринадцатого; рыцаря Дома Загроб осилил Крова Порай; Бозго Кровавый Дурень уложил Мерцающего Вепря и так далее… Всхлипывания, чмоканье, сопенье, заглушаемые ревом толпы. Хитиновая акробатика, осьминожья гибкость и цепкость корней. Потерпевшие поражение рыцари отдавали мечеводам оружие и присоединялись к зрителям.

Внимательнее всего Чигара следил за теми участниками, которых заподозрил еще до начала соревнования. Все они удачно прошли первый круг поединков, но уже во втором рыцарь Дома Остей-и-Ожарр проиграл, а Кол Дубокорень сдался. В третьем круге выбыл и Тольведо Добрый Великан. Вскоре, разделавшись со всеми своими противниками, в кругу остались только незнакомец в черных доспехах и некто, назвавшийся Хектором Лавиатом.

Эти двое бились долго и напряженно, с одинаковой сноровкой. Ни один не хотел уступать другому. В конце концов, они сцепились мечами и закружились на месте. Только когда их кружение затянулось неимоверно, только когда стало понятно, что противники не могут расцепиться по своей воле, все вдруг сообразили, что происходит — Мягкие Мечи начали спариваться.

Толпа зрителей расхохоталась (кое-кого, правда, вырвало). Особенно радовались мечеводы-селекционеры, они пихали друг друга локтями, размахивали руками и возбужденно орали слова поддержки. Противники же с яростью, рыча и ругаясь, пытались расцепить спаривающуюся парочку и продолжить бой, но тщетно — стебли и хоботки их орудий сомкнулись намертво. Чигара восхитился выдержкой рыцарей — не всякий смог бы наблюдать вблизи процесс размножения Мягких Мечей и остаться после этого в своем уме[4].

Такого еще никогда не случалось ни на памяти живущих, ни на памяти огромного заплесневелого собрания томов, дотошно описывающих соревнования прошлого, и герольды не знали, что делать. Они бросали растерянные взгляды на балкон, но оттуда никаких подсказок не поступало, и они просто топтались на месте, молясь Близнецам, чтобы все устроилось как-нибудь само собой, без их участия.

Между тем — никто и не заметил, так все были увлечены непростыми перипетиями отношений двух Мягких Мечей — свет окончательно перешел в зеленый спектр, а луна победоносно вскарабкалась на небо, как изумрудное солнце иного мира. Все ночное небо, полутон за полутоном, засияло зеленью и покрылось мягкими темными складками; и Бороска, и Поганая Крепость, и окрестности оказались, словно под пологом огромного полынно-зеленого шатра, и звезды стали похожи на развешанные фонари, гирлянды созвездий.

— Началось! — громко прокричал с балкона Верховный Мясник, привлекая внимание к луне, появившейся между двух шпилей Собора, и раскинул руки, приветствуя ее; драгоценные камни на его церемониальном одеянии вспыхнули бирюзовыми искрами. Статуи горгулий на крыше Дома Совета, установленные точно напротив Собора, как будто ожили: впитывающие кристаллы, вставленные вместо их глаз, загорелись змеиным пламенем.

Все задрали головы вверх, и тут же по рядам прошелестел восторженный «ах!». Запоздало грянули трубы, и загремели огромные — выше человеческого роста! — барабаны. Луна колдунов, пророков и чудовищ, казалось, увеличилась в размерах и теперь заливала все вокруг своим алхимическим светом, от которого неуловимо менялись тени, а на лицах людей проступали черты давным-давно усопших предков. Чигара, позабыв обо всем, тоже запрокинул голову, завороженный.

И тут все изменилось.

Земля вдруг задрожала, воздух еле заметно завибрировал, и все услышали скорбный вздох, как будто где-то рядом страдал немыслимых размеров великан. Запахло медом и гниющей листвой. Кто-то закричал. От дрожи земли по ногам вверх пополз колючий озноб, оплетая позвоночный столб зимними терниями, щекоча подмышки холодными пальцами с обломанными о крышку гроба ногтями. Именно так, по легендам, умирали маги.

Одновременно с этим заметались в воздухе испуганные лемурчики, разевая ротики в немых криках и сталкиваясь друг с другом; свет луны приобрел багряный оттенок; глаза горгулий вспыхнули неистово-алым; спаривающиеся Мягкие Мечи сладострастно содрогнулись в кульминационный момент и с чавканьем расцепились, а рыцари, продолжавшие что было сил тянуть их на себя, по инерции повалились на землю.

Стражник, стоящий справа от Чигары, вдруг издал глухой глотающий звук и с железным грохотом рухнул на мостовую, словно присоединяясь к нелепой игре, которую затеяли рыцари. Такой же звук грохнул с другой стороны площади, потом ближе, потом слева. Упал, подергиваясь, кто-то из зрителей. Еще один. Потом герольд. Люди начали падать по одному и группами, как срезанные снопы. Послышались крики.

Чигара склонился над стражником, лежащим у его ног, и перевернул его на спину. Тот не двигался, а из прорезей шлема струйками текла кровь. Чигара попытался нащупать застежки шлема, чтобы снять его, но в толстых кожаных перчатках делать это было неудобно. Он рванул было одну с руки, и тут же замер: а что если это болезнь, о которой обмолвился отец? Что делать? Тяжелый, стыдный страх сжал сердце. Вдруг стражник страшно захрипел, и его тело забилось сильной дрожью; доспехи застучали по камню с частым лихорадочным дребезгом. Чигару едва не стошнило от ужаса,он вскочил на ноги и огляделся по сторонам.

Повсюду царил хаос.

Вдруг Чигара увидел, как один из бывших претендентов, тот, который позорно выбыл во втором круге, расталкивая всех, взлетает на помост с трофеями. Барриор! Все происходящее — его рук дело! Цель была перед глазами. Чигара с наслаждением выхватил из ножен меч и помчался к платформе, перепрыгивая через бьющиеся в агонии тела.

***

Барриор в два прыжка одолел ступени. Алебардисты уже очухались и бежали к нему. Мечник схватил один из призов — жезл, и, понятия не имея как им пользоваться, просто метнул его в толпу стражников. Те бросились врассыпную, как голуби, вспугнутые броском камня.

Что-то хищно свистнуло в воздухе перед Барриором, потом глухо стукнуло, и трофейный щит в полуметре от него отлетел в сторону, пробитый насквозь штурмбалетным болтом. Барриор схватил Клару и прыгнул за помост, в укрытие.

Справа и слева появились стражники, зажимая его в клещи. Здесь, в тесноте, в алебардах не было толка, и они грозили ему клинками. Крепкая сталь Вокил, с клеймом в виде несущегося вперед тура. Братья и сестры Клары.

Чигара видел, как промахнулся Плечо, хвастун несчастный. Откуда у Лебедей такая гордая слава? Оно и к лучшему, он сам схватит Барриора.

Мечник завертелся на месте, отбивая удары с двух сторон. Лязг, звон.

— С дороги! — заорал он. — Зарублю!

Стражники попятились, ожидая, что он будет прорываться, но Барриор вместо этого нагнулся и нырнул под помост. Они гурьбой полезли за ним, мешая друг другу, кто-то схватил мечника за ногу, и он упал. Барриор обернулся и ударил мечом в темноту, хватка ослабла, и он благополучно выкатился наружу с другой стороны помоста. В багровом лунном свете он успел увидеть, что его щиколотку сжимает отрубленная человеческая кисть в заношенной перчатке, сквозь дыру на пальце виднелся бледно-розовый, не совсем ровно подстриженный ноготь. Он побежал сквозь паникующую толпу, кисть хлопала по пятке. Как бы не споткнутся об нее, проклятую. Еще одним штурмболтом снесло в сторону кричащую женщину прямо перед ним, мелкие капельки крови конденсатом осели на его шлеме.

Наперерез ему кинулся еще один стражник Вокил с занесенным над головой мечом.

— Не подходи! — рявкнул Барриор и выставил Клару острием вперед, надеясь испугать. Но воин, почему-то сделал неуклюжее движение и насадился животом прямо на меч. Он споткнулся, плечи дернулись вперед и вниз, голова опустилась резким кивком, словно он каялся в каком-то грехе и заранее соглашался с наказанием за него, его меч выпал из ослабевших рук.

«Мама?»

Нет, нет, нет.

Голову Барриора моментально затопили чужие воспоминания, образы, мысли: «Мама… Темная, уставшая голова, и только нити волос серебрятся на свету… Жена в дешевом платье василькового цвета… Астери… Маленький сын — золотистая макушка! Должен брату три золотых… Играли с братом в детстве здесь, на этой площади…» Воспоминания, образы, мысли, и вся жизнь умирающего стражника распахнулась перед Барриором невыносимым калейдоскопом и приближающийся холод и морозная тьма.

Барриор обильно вспотел под шлемом, крича, ругаясь, умоляя, он пытался сбросить с меча обмякшее тело стражника, а другие уже окружали его со всех сторон.

***

Закатраскинулся привольным алым заревом, и казалось, что именно он пахнет кровью, а вовсе не луговая почва, пропитанная кровью многих сотен людей и лошадей. Накрапывал дождь. От земли шел душный, кислый пар. Поле боя под багровыми тучами. Среди мертвецов бродили победители, собирая свою дань кольцами, оружием, доспехами и прочим, а над их головами кружили другие, извечные падальщики — черные вороны, и их грай разносился по всему черному простору.

Барриор шел туда, откуда чувствовал слабый ток свежести и в конце концов добрался до реки. Он шатался, как раненный, хотя на нем не было ни царапины, а кровь, покрывавшая одежду, была чужой. Это был его первый настоящий бой.

Он сел на берегу и долго смотрел на тихую воду. Потом посмотрел на меч, который сжимал в руке так, что ныли пальцы. Размахнулся и зашвырнул его в камыши.

Он поднялся и пошел вверх по пологому берегу. На бледном лице ни кровинки, хотя правая сторона измазана чей-то окровавленной, сползающей вниз рукой. В глазах пусто.

Когда он вернулся, уже стемнело. Он ломанулся в камыши, слепо шаря вокруг себя руками, разбрызгивая воду. Наконец, он нашел Клару. Обессиленный, мокрый, с головы до ног, он выбрался на сушу. Лег на землю, лицом вниз и впервые в жизни зарыдал.

***

Люди бежали с площади, кто-то пытался волочить следом своих родных, кого-то затоптали. Стражники взяли Барриора в кольцо. Один из них, со странным на вид мечом, в котором Барриор сразу узнал творение мастера Иясу, ринулся вперед.

Откуда у него меч Иясу? От первого же парированого выпада Клара зазвенела и заплясала в руках Барриора, стараясь из них вылететь. Какая силища! Мечник перехватил рукоятку второй рукой — судя по напору противника ему стоило защищаться как следует, не то что атаковать самому. Позади его врага, на фоне распахнутого зева Собора, болтались висельники в легкомысленных цветочных нарядах. Использовать их как помеху для его атаки?

Удары посыпались, как град. Барриор отбил четырнадцать из шестнадцати. Пятнадцатый выбил меч из рук, а шестнадцатый…

Из багровой тьмы, из багрового ниоткуда, сверху на противника Барриора упало, дико вереща, что-то окровавленное, щетинистое и безумно злое.

Чигара вздрогнул, когда кто-то ударил его по плечу и поэтому промахнулся. Он обернулся, чтобы посмотреть на наглеца, но тут весь обзор заслонила колючая смердящая тьма и щелканье зубов. Он закричал.

Стражники попятились прочь от клинка Иясу, которым он размахивал, кто-то и вовсе дал деру.

Барриор подхватил одной рукой Клару, а другой толкнул орущего стражника с огромной крысой на голове. Тот повалился на других, разрушая кольцо окружения, многие упали. Барриор прыгнул в образовавшуюся брешь. Отсек чью-то ладонь. Рубанул по колену. По плечу. Напирают — не продохнуть. Отмахнулся — неудачно! — попал под кольчужный воротник солдата, распорол клинком шею и сразу шквал: «Мы всей семьей, да, и соседями собрали на новый шлем… » и сразу холод и пустота, и ледяная дрожь в зубах и озноб на сердце.

Эти, так их, вояки, ничего сами сделать не могут. Золотое Сердце шел к схватке со стороны Собора, равнодушно отталкивая ногой попадающихся по дороге людей. Крики, проклятия, вопли — его стихия, как-никак. С юга уже шел Удивительно, с севера — наверное — подбирался Боль, за ним не уследить. Главное… Нет. Только не это.

Прямо в центр сражающихся ударило что-то, расплескав несколько людей кровавым студнем.

— Где крыса?! — завизжал Плечо издалека, но все равно очень пронзительно и неприятно для утонченного музыкального слуха клапаллоннца. — Я попал?! Она там?! Я не вижу ее!

Золотое Сердце обернулся и увидел, как на фоне луны, между двух шпилей Собора, чернильной каракатицей раскорячился Плечо, великолепно расправив свой горб всеми его составляющими, натягивая между ними перепонки гигантской тетивы.

Очередной молото-болт врезался в площадь, разбивая плиты в песок. И зачастили, круша все вокруг.

— У нее мой глаз! — завопил Плечо.

— В нас попадешь, сукин сын! — закричал Золотое Сердце, но вряд ли стрелок его услышал. Пришлось спасаться бегством.

Все вокруг заволакивала каменная пыль. Барриор полз, как проклятый. Добравшись до бьющегося в истерике стражника, он схватил Йипа за кольчужный воротник, оторвал от его жертвы и потащил за собой. Крысобой извивался в его хватке, щелкал зубами, но, признав бывшего сюзерена, успокоился и даже как-то сразу обвис для пущего удобства переноски, только хвостом мелко подергивал.

Тем временем на улицах Бороски происходила та же молчаливая жатва. Невидимая ядовитая зараза расползалась тысячью нитей, и ни двери, ни замки не были ей преградой. Те, кого она касалась, моментально покрывались пурпурной пузырящейся коростой, блевали кровью и падали замертво, с недоверием и страхом в широко открытых стекленеющих глазах. И люди бежали из города, бежали от его ветхих домов и мглистых закоулков, которые теперь внушали им безотчетный ужас.

Против течения обезумевшей толпы, расклинивая ее пополам, неслась, дребезжа, повозка с оплетенным цепями чучелом, влекомая двухголовым конем. На козлах сидела Колцуна и нещадно нахлестывала зверя кнутом. Под порывами пыльного ветра ее накидка плескалась, как выцветшее знамя, из которого степными вихрями выдуло всю краску.

Воинственный этот воз ворвался на городскую площадь, и повернула к центру, где цыганка разглядела спрятавшегося за статуей Барриора.

— Залезай! — крикнула Колцуна, изо всех сил натягивая вожжи.

Барриора не надо было просить дважды. Сначала он швырнул в телегу Йипа, потом запрыгнул сам.

Тяжело храпя, двуглавый конь-тяжеловоз (его головы кусали щеки друг друга от переизбытка шальной энергии) повернул в сторону и помчался по улице, ведущей к Поганой Крепости. Барриор успел увидеть Золотое Сердце — тот прятался от ярости Плеча, вжавшись в стену, на окраине площади. Никто их не преследовал. Барриор наконец оторвал от сапога прицепившуюся руку и выбросил.

Повозка понеслась еще быстрее. Лошадиные копыта бухали по мостовой почти так же громко, как молото-болты Плеча. Тряска была чудовищной; перед глазами Барриора все прыгало вниз и вверх, и он чуть не откусил часть языка. Улица мучительно вытягивалась от бешеной этой скачки, как будто порождала самое себя. Мелькавшие по обе стороны каменные дома скоро измельчали, выродились в грязные лачуги Сырого Угла, а над их крытыми гнилым тесом крышами уже белела арка моста.

Герольды у моста, ни сном ни духом не ведавшие, что происходит в остальном городе, но взволнованные аномальной луной, с перепугу решили, что это едет праздничная кавалькада и грянули в трубы и большие — больше человеческого роста! — барабаны. В небо, шипя, взлетели фейерверки и взорвались золотыми, сапфировыми, рубиновыми звездами.

Так, в ночь открытия Большого Сезона, под торжественное пение труб и в сиянии салюта, Барриор Бассорба въехал на мост, ведущий к Подземелью.

Вспышки огнепада озарили Поганую Крепость и странные призрачные фигуры на ее полуразрушенных стенах и башнях, белые и тонкие, словно восковые свечи, танцующие в жутком молчании. Это был самый мистический и самый кошмарный из ритуалов Бороски — Радение гулей, молитва их загадочного, никому не понятного культа.

Лишенные одежд, бледные костлявые тела гулей с решетками ребер и суставами-набалдашниками шевелились в каком-то гипнотическом рваном ритме. Искаженная, рассыпающаяся пластика, хореография ада. Некоторые стояли неподвижно, как мраморные статуи, замерев с воздетыми руками и высунутыми черными червеподобными языками, или скрючив, скривив тело наподобие древесного корня, или еще в какой немыслимой позе. И потусторонние движения их и даже неподвижность напоминали об озлобленной скорби, об отвращении к вынужденной жизни и об унылом блаженстве могилы, но, в конце-то концов, истинный смысл их танца, не допускающий разночтений, всегда был и будет надежно скрыт от непосвященных, скрыт в таких глубинах ночи, где нет никакого света и выбраться оттуда невозможно.

[1] Некоторые особо сильные артефакты требовали для своего использования целый ряд глоссалий и сложных эзотерических техник. Инструкции записывались в так называемые Старшие и Младшие Свитки, соответственно силе артефакта. Название, конечно, неверно: свитков как таковых было мало, в основном записи велись в книгах, табличках, на клочках бумаги, да на чем придется. Большинство Свитков считаются утерянными, хотя и всплывают иногда в лавках букинистов или на чердаках заброшенных зданий.

[2] Не такое уж редкое явление по тем временам. Провинившихся перед сюзереном рыцарей (если вина была действительно велика) лишали меча, герба, девиза и гениталий. Изгнанные таким образом рыцари-скопцы путешествовали и совершали подвиги, как и все люди их сословия, но в народных легендах именно за ними закрепился образ непорочных святых паладинов (видимо, потому что они отказывались брать плату за подвиги крестьянскими дочками). Здесь не ваша сноска, господин Поэт, будьте так любезны, поберегите свое неуместное остроумие для другого места.

[3] Либо они уже были достаточно безумны.