Уровень 3. Гульгуляш

Глава 1

Уровень 3.

Гульгуляш

— … лишь те похороны хороши, где женский плач ведется сообразно выносу тела, притом не велик, и не слаб, а именно в серединку скорбен. Еще, ведомо нам, нужен отрок с веткой можжевеловой, что стал бы плакать по покойнику, если у других провожающих резону нет, — бубнил Ноктич. — Старая женщина, вещаем тебе нанять подобное, ибо никому ты не надобна, и прекрасным ликам велено всем да снизойти во тлен, а мы уж проследим за целостностью обрядной, будь покойна.

Колцуна с ненавистью посмотрела на Ноктича, сминая коленом рюкзак с поклажей, чтобы он закрылся. Барриор уже давно это дело забросил, как невыполнимое, и меланхолично наблюдал за потугами старухи.

— Не надорвись, цыганская принцесса, — жалел ее он. — Как ужасно, что ты обязана терпеть все это!

В его лицо полетел башмак. Колцуна объявила, что соберет только свой рюкзак, а Барриор, если не поднимет свою задницу, может сделать это и это, и еще это.

— Недостойные принцессы слова! — ужаснулся Барриор.

Подготовка к экспедиции в Подземелье, как известно многим славным героям и доблестным рыцарям, дело хлопотное и малоприятное. Особенно, когда бюджет всей экспедиции составляют жалкие сбережения старой цыганки, да одна золотая монета бывшего мечника.

Проблемы начались еще на этапе закупки провизии. Гули торговали сушеным крысиным мясом для путешественников, которое Барриор отказывался есть. Колцуна справедливо заметила, что если они спустятся достаточно глубоко, то там, кроме крыс другой еды не достать.

Йип добавил, что он-то себе пропитание всегда найдет — крыс, слава Близнецам, в Подземелье полным полно.

— Как так вышло, что ты, ратуя за крысиное королевство, при этом пожираешь своих же сородичей? — спросила у Крысобоя Колцуна.

— Не вижу никакого противоречия, — немного подумав, ответил Йип.

— Я тоже, — встрял Барриор. — Ты о чем, вообще?

— О, Близнецы, дайте мне терпения.

Барриор, немного поломавшись, согласился на крысиное мясо, но в другом своем капризе остался непреклонен: он не желал отправляться в поход без своего меча, который сам же и заложил. Правда, денег на сумму залога у них не хватало.

— А другим оружием ты пользоваться что, не умеешь? — скривилась Колцуна.

— Не в этом дело! — огрызнулся Барриор. — Это не просто меч, а мой боевой товарищ. Я Клару знаю лучше любого из вас и без нее в Подземелье не спущусь. Давайте лучше думать, как выкупить ее.

— Я есмь живое оружие, — с укоризной заметил Йип, но Барриор оставил его слова без внимания.

В любом случае, ни одному участнику будущей экспедиции на ум ничего не приходило. Тогда на помощь, в очередной раз, пришел древний зануда Ноктич.

— Имеем мы злато, дабы выкупить оружие из полона торгашеского. Но и условие одно мы имеем, без исполнения которого помогать мы откажемся и затаим обиду лютую.

Это, правда, был неслыханный прецедент. Гули издавна, со страстью невероятной старости, копили монеты, вырученные от торговли с исследователями Подземелья, и они потихоньку плесневели в тайных закромах. Из-за своего вечного скопидомства ни один гуль никогда их оттуда не доставал. Никогда.

— Что за условие, Ноктич? — осторожно спросил Барриор.

— То условие, что вы нас в кабак проведете, дабы мы потешиться там могли. У нас сегодня День Рождения, как-никак.

— Как мы тебя проведем, Ноктич, ты в своем уме? — рассердился Барриор, хотя вопрос про ум старого гуля был явно неуместным. — К трактирам же гулей на штурмбалетный выстрел не подпускают!

— То вашего ума забота, — с достоинством заявил старейшина.

— Ладно, — сказал Барриор, немного подумав. — Ладно. Давай сначала выкупим Клару, а потом, как-нибудь, сходим вместе в кабак?

— Ай ли? Не согласны мы. Так и обмануть можете, дюже мы доверчивы стали.

— Слово дворянина! — рявкнул Барриор и тут же удивился сам себе: он думал, что изжил эту гордыню за время службы в Лебединой Дружине.

На Ноктича, впрочем, это не произвело никакого впечатления.

Колцуна, как всегда, решила взять дело в свои руки.

— Прежде всего, — сказала она, — идти надо в сумерках, когда нас будет плохо видно…

***

Еще раньше, чем степные волкодавы Атиллы почуяли гостей; еще раньше, чем старый вожак своры поднял, не спеша, тяжелую голову, и в его темных глазах отразился медленно раскалывающий створки дверей клин света — все услышали лихорадочный перезвон тысячи миниатюрных, меньше ногтя, колокольчиков, который заметался в коридорах особняка Вокил, как пойманная в силки птица.

Пришельцы дождались, когда стражники откроют двери настолько широко, чтобы они смогли зайти в Зал Оружия сразу вчетвером, бок о бок, словно никто из них не хотел отдавать первенства другому даже в этом пустяке. Их чрезмерно яркие (Чигара даже мог сказать — шутовские, если бы не знал традиций их ремесла) одежды контрастировали с угрюмыми, сдержанными цветами Зала Оружия: монолитной серостью каменных стен и некрашеного пола из мореного дуба, бурой ветхостью гобеленов с геральдическими знаками Вокил и холодной синевой бесчисленного оружия, которое висело на стенах и было составлено по углам в самых затейливых сочетаниях, словно пышные букеты из железа и стали, которыми некий безумный флорист захотел выразить свою тягу к войне.

На златорогом троне сидел Атилла Вокил, весь, как надгробный памятник — холодный, немой, неподвижный. Его начищенные до зеркального блеска доспехи постепенно меняли благородную тусклость на непристойное буйство красок, по мере приближения членов Лебединой Дружины. Чигару это оскорбило.

Пытливое любопытство юноши к легендарным наемникам сейчас обернулось раздражением. Они выглядели неподходящими для ратного дела. Одного, например, трясла постоянная мелкая дрожь, как при лихорадке, а у другого за спиной висел штурмбалет совершенно неприемлемой, нелепой конструкции. Третий так вовсе был женолюд. Но больше всего Чигару раздражал четвертый — его полный шлем был хитроумно модифицирован ради того, чтобы все могли лицезреть щегольскую роскошь его усов. Смазанные пчелиным воском, они ветвились вверх, как рога оленя, тщательно расчесанными остроконечными прядями. Этот, усатый, и вышел вперед.

— Ло’д, — он поклонился, — мы п’ибыли за вашим пленником и нашим любимым д’угом[1].

Волкодавы, обычно безучастные ко всему в своей ленивой мощи, теперь подобрались и не сводили с пришельцев глаз.

— Собачки, — сказал лихорадочный и еще сильнее затрясся, колокольцы, привязанные к его одежде, затрепетали в медной истерике. — Собачки.

— Как продвигается ваша кампания? — спросил Атилла, не обратив внимания на приветствие.

— Наша кампания… идет отлично. ’озы Войны асцветают, великий лод.

— Прекрасно, примите мои искренние поздравления, — с явным удовольствием перекатывая во рту звук “р”, сказал Атилла.

Усатый еще раз поклонился, на этот раз молча.

Чигара едва сдержал усмешку. Когда отца кто-то раздражал, он мог проявить некое ребячество. Краем глаза юноша посмотрел на старого Бруцвика, стоявшего по другую сторону трона. Лицо знаменосца лорда и наставника Чигары застыло в каменном спокойствии, только морщины около глаз, кажется, на миг немного углубились, словно спрятанные в густой бороде губы тронула легкая улыбка.

— Я слышал колокольца, — сказал Атилла. — С вами прокаженный?

— Нет, великий ло’д. Наш следопыт п’ивязал к себе колокольца из тщеславия, как напоминание о его выдающихся способностях. Если захочет, он может двигаться так бесшумно, что ни один из них не издаст ни звука.

Атилла еле заметно кивнул, словно слова наемника подтвердили какую-то его давнюю догадку.

— Нам бы хотелось поско’ее увидеть нашего д’уга, — напомнил усатый.

— Барриор Бассорба бежал из темницы, — равнодушно сказал Атилла.

— Бежал, великий ло’д?

— Именно это я и сказал, — лорд Вокил оставался бесстрастным, но на лбу взбугрилась червем толстая вена. — К моему большому сожалению, часть вины за это лежит на моем сыне.

Чигара почувствовал, как жаркая краска стыда заливает его лицо, и проклял себя за эту слабость.

— Он не смог в должной мере присмотреть за нашим пленником, или посчитал это необязательным, — продолжал Атилла. — Так или иначе, во искупление своей вины мой сын поможет вам отыскать Барриора. Ко всем вопросам, связанным с пищей и ночлегом, также обращайтесь к нему.

— Благодаим, великий лод. Есть ли у вас идеи, откуда нам следует начать поиски?

— У вас же есть собственная ищейка, разве нет? — поинтересовался Атилла и, не дожидаясь ответа, добавил. — Барриор мог уйти в Подземелье. Но я бы обратил внимание на лавку Янса Духа — там он заложил свой меч.

— Ужасно. Какой позо’ для воина. Ценный у него был меч. Ве’оятно, он за ним ве’нется.

— И я так думаю. Янс Дух, со всем присущим ему благочестием, пойдет моей власти навстречу, как, впрочем, и всегда.

— В таком случае не смеем более отнимать ваше в’емя, великий ло’д, — усатый поклонился, и наемники направились к выходу.

Чигара двинулся за ними. У дверей он не выдержал и обернулся. Солнечный свет, кое-как пробившись сквозь городские дымы и туманы, с трудом просочившись сквозь пыльные стекла узких окон, попадал в Зал Оружия совсем выдохшимся, и помещение тонуло в сумраке. Только над дальней стороной зала висела железная люстра, помогая дневному свету пламенем свечей, чтобы осветить лорда Вокил во всей подобающей ему славе. Голова Атиллы была непокрыта, и его длинные пепельного цвета волосы струились, как плющ, опутавший старую твердыню. Осанкой лорд походил на памятники воинам древности, и казалось, что он сидел здесь всегда и будет сидеть вечно, даже если стены его дома падут и по Залу Оружия будут гулять только стылые степные ветра.

Однако с этого ракурса, при этом свете, лицо отца показалось Чигаре слишком маленьким и изможденным на фоне величественных доспехов и могучей гривы волос, словно каменная маска на стене, с трудом протиснувшаяся сквозь чересчур пышное великолепие декоративных узоров.

Таким он и запомнит отца.

Чигара вышел, и стражники закрыли за ним двери.

Бруцвик наконец-то шевельнулся, нагнулся к уху Атиллы и тихо сказал:

— Псы взволнованы, мой лорд.

— Они просто почуяли от наемников недостойный мужчин запах духов.

— Они почуяли смерть. От этих клоунов просто разит смертью.

***

Вечерний осенний туман сдвинул древние улицы Бороски так, что они стали похожи на волглые туннели кротов. Он лип к окнам «Разрубленного шлема», пытаясь просочиться внутрь, тонкими холодными щупальцами, просочиться в щели под дверью и в рассохшихся рамах окон. Но в таверне властвовал другой туман: печной и табачный дым, глубокие тени цвета крепкого кофе, теплый ласковый сумрак оттенков старой кожи, умбры и шафрана. Такие, как сегодня, цвета получались только у старых художников, которые смешивали глину с мест сражений и оружейную ржавчину, а чтобы красный светился изнутри неземным сиянием, добавляли в краску смолу вишневого дерева.

Если взглянуть на зал сверху, примерно с точки, где висит люстра, над стойкой, то можно в подробностях рассмотреть его планировку. Зал буквой П огибает большую закрытую кухню, стоящую в середине, по обеим сторонам которой поднимаются лестницы на второй этаж. Вдобавок, в левом крыле в стену вделан огромный очаг, а перед ним — небольшой круглый помост, на котором в иные дни выступают барды или проводятся декламации стихов. Пол из толстых дубовых досок, кое где проседает, даже несмотря на вбиваемые каждый год подпорки — просто из-за того что слишком много людей в доспехах, весящих, как бронированный конь, любят иногда плясать, когда песни бардов им особенно нравятся. Или драться, когда не нравятся.

Один стол (не самый удобный, но что поделать) с ведома Трактирщика любезно оставлен нами для читателя. Итак, присаживайтесь, заказывайте свою любимую выпивку и наслаждайтесь уютом «Разрубленного шлема»!

***

В таверну «Разрубленный шлем» вошли три человека, и туман цеплялся за их плечи грязными призрачными пальцами. Они были в широких, грязных плащах, больше напоминавших лохмотья; лица закрывали громоздкие помятые шлемы, из тех, которые носили солдаты еще во времена войны с Некромантом. Судя по всему, это были искатели сокровищ Подземелья, только что вернувшиеся с затянувшейся вылазки, и, видимо, с пустыми руками, если уже не успели сбагрить добычу в лавках Торгового района. Но всем хорошо знакомы повадки этой братии: вернувшись из похода, те, обычно, сразу бросались к стойке и требовали выпивки, да побольше. Эти же без лишнего шума прошли к свободному столу и чинно за ним расселись. У одного была выправка, как будто привык стоять в боевом строю. Трактирщик решил проследить за ними, хотя бы краем глаза, мало ли что.

— Что они заказали? — спросил он, перехватив мальчишку, который бежал на кухню, помахивая тряпкой для протирания столов, словно добавляя себе дополнительного ускорения.

— Кто?

— Вон те.

— Много вина, один гульгуляш, картошку и жареное мясо.

Даже в жарко натопленной, дымной таверне необычные посетители предпочли не снимать шлемов, плащей и перчаток (как и один голубчик, нацепивший шлем в виде головы совы-сипухи, тоже, кстати, разрубленный, и цедивший одну кружку пива уже три часа. Перед Фестивалем кого только не увидишь). Пили и ели только приподняв забрало на необходимый для этого уровень. Впрочем, один не прикасалась ни к еде, ни к выпивке; судя по тому, что он наклонялся то к одному, то к другому своему товарищу, он беспрерывно что-то говорил. Причем руки его безвольно свисали вниз, покачиваясь, как пустые стремена. Трактирщику хотелось приглядеться к нему поближе, но его отвлек постоялец, который попросил организовать их с друзьями столику хотя бы какое-то подобие приватности. Трактирщик еще при его заселении понял, что с таким гостем хлопот не оберешься. И он, пыхтя, полез на чердак за бумажными ширмами.

***

Барриор отпил вина и погрузил ложку в аппетитное дымящееся варево: в томатных разливах дрейфовали крупные, томленые куски мяса, как плавучие острова с зелеными рощами из укропа и лука, желтыми пляжами из подтаяшего в печном жаре ягнячьего сала.

— Гульгуляш только здесь умеют правильно готовить, — заявил он после того, как разделался с этим блюдом. Пропитанные жиром пальцы, он, ничуть не стесняясь, посасывал, звонко причмокивая при этом. — Как же я скучал по нему! После него даже отрыжка пахнет настоящим Югом! Домом!

Колцуна промолчала, а Ноктич не преминул напомнить, со всей присущей ему тактичностью, что:

— Ино ты его потребовал, чтобы над Подземцами поиздеваться?[2] Тогда хоть прихлебывал бы смачней для нашей услады.

— Да уймись ты, — отмахнулся от него Барриор. Он уже приголубил не один бокал вина и был в благодушном настроении. Впервые за много месяцев он чувствовал себя уютно.

В голове приятно шумело, на этот шум накладывались знакомые звуки таверны: гул голосов, смех, восклицания, застольные песни. Голоса перемешивались, как дымные слои воздуха, как густые запахи табака, жареного мяса и подгоревшего чеснока.

— … три пива!

— … любая история сгодится, даже самая несуразная…

— … и вот, вывесили мы свой стяг, как полагается, над воротами, но беда была в том, что…

— На Юге прекрасном есть город один, Бороской зовется тот град…

— … чудодейственное средство от чирьев, купил сегодня за четыре серебра — считай, повезло!

— … он туда впишется как чересчур большой боров в чересчур маленький хлев…

— Под ним спят в великих чертогах своих могучие сторожа…

— … смажем его бока жиром неиспользованных историй и чудаковатых метафор, и дело в шляпе…

— В прохладной тиши, в торжественной тьме они величаво лежат…

— … добавим любовной линии? Дамам нравятся любовные линии…

— … на фоне такой трагедии?

— … Барриор… Барриор…

— … умерла…

— … на фоне трагедии любовные линии еще больше трогают сердца. Многие сначала придумывают любовную линию, а потом, для фона, приплетают трагедию, и очень даже хорошо получается…

— Но пусть их покоем не будет обманут, кто возжелает их клад…

— … Бариор, да очнись ты!

Барриор вздрогнул и разлепил глаза. Он чуть не заснул, убаюканный мерным рокотом голосов вокруг, разомлевший от вина и тепла. Колцуна настойчиво теребила его за рукав.

— Ты уже слюни начал на нагрудник пускать, — сообщила она. — Не очень-то здесь расслабляйся.

— С вами расслабишься, — Барриор смущенно вытер кирасу полой плаща.

Ноктич потихоньку раскачивался на месте, загипнотизированный видом пьющих в свое удовольствие людей.

— Расскажи лучше, ради чего мы так рискуем, — попросила Барриора Колцуна. — Расскажи про свой меч.

— Я вижу насмешку в твоих глазах, — погрозил цыганке пальцем мечник.

— Как можно!

— Боюсь, что ты ничего не поймешь в наших с Кларой отношениях.

— Я всякого за жизнь наслушалась.

— Ну ладно, если ты просишь… Повстречался я с ней еще до вступления в Лебединую Дружину… Нет, пожалуй, начну с другого. В детстве меня обучал фехтованию старый рыцарь Бруцвик, из свиты Вокил. Меня, да сына лорда, с которым мы были приятелями. Бруцвик знал наизусть названия более тысячи ударов мечом, сейчас, наверное, знает больше, если еще жив. Феноменальная была у старика память! — Барриор шумно отпил из кружки и продолжил. — Так вот. Рубились мы и друг с другом, и с деревянными чурбаками и с коровьими тушами. Однажды… Когда мы тренировались… Атилла, ну, то есть лорд Вокил, вернулся с охоты. Кучи забитых им зверей были за его спиной, на телегах. А еще он принес на вытянутых руках распоротого клыками вепря пса, Принц, кажется, его звали. И приказал сыну добить его.

— И что?

— Не делай вид, что тебе эта история интересна.

— Заканчивай, раз начал.

— А что? — Барриор качнулся, но Колцуна придержала его за плечо. — Знаешь, я теперь думаю, что сам Атилла ранил пса, а никакой не вепрь. Знаешь… чтобы проверить сына на прочность. Если бы Чигара взял меч, он бы его остановил, Близнецами клянусь.

— А он?

— Чигара не смог убить пса, бросил меч.

— Ты…

— Я взял меч и добил несчастное животное. Финтом таким, красивым. Как Бруцвик учил. Голову с плеч!

— Странно, что Чигара тебя теперь недолюбливает, да?

— Милосердие, понимаешь? Я не хотел красоваться, ничего такого, просто… Само собой так получилось.

— И…

— Атилла подарил мне этот меч. Не знаю. То ли ему понравилась моя решительность, то ли он не хотел, чтобы его сын когда-либо касался этого страшного оружия. Не знаю. С этим мечом я потом сбежал из города. Потом присоединился к Лебединой Дружине. Все, конец истории.

— Постой. Почему ты назвал меч Кларой?

— Мне просто нравится это имя.

— Собаку ведь не Принц звали, да? Ты это выдумал, ее звали…

— Да заткнись ты уже.

— … Кларой?

— Нет. Я же говорил, что ты ничего не поймешь? — пробормотал Барриор. — Говорил же?

— Много воевал? — сменила тему Колцуна.

— Ага. В Мюръ, Бревалле-Нойде, Блаширхе, Оскир. Все эти битвы прошел. Бились мы так: самые храбрые и умелые стояли в первом ряду, потом — по убыванию и храбрости и, знаешь, умелости. Всего пять рядов пехоты.

— А ты в каком ряду стоял?

— Бестактный вопрос.

— В пятом?

— Да.

Барриор еще больше помрачнел и, к удовольствию Ноктича, с удвоенным энтузиазмом налег на вино. Со стороны помоста зазвучала скрипка. Мелодия кружилась в неспешном ритме опадающих листьев и парящих черных птиц, словно вырезанных ножницами на гладкой ткани неба; каждая нота как темное откровение.

— Хорошая песня. Мы с братишкой Люцем частенько под нее выпивали. За этим самым столом. Пили, как сволочи, бывало, — сказал Барриор, проводя пальцами по вырезанным на столе двум буквам.

— Ты поэтому этот стол выбрал?

— Пили, как сволочи, — подтвердил он и, видимо, решил, что на сегодня с него хватит.

Колцуна едва успела убрать миску с остатками гульгуляша, когда на это место шлепнулось лицо великого воина Барриора Бассорба.

***

Несмотря на все смехотворное франтовство наемников было в них что-то отталкивающее, что-то болезненно чужеродное. Улыбки как зияющие раны, в дыхании чудятся нотки падали.

Чигара, по приказу отца взявший на себя обязанности кастеляна, выделил дружинникам комнаты в северном крыле особняка, потом проводил их в общую трапезную. Вечерело, поэтому слуги подали холодные остатки обеда — Вокил никогда особо не заботились об изысканности блюд или грамотной сервировке, оставив эти глупости выскочкам Дуло. Их пища была проста и безыскусна[3].

На стенах Трапезной, словно напоминание о не знающей промаха руке дарителя, висели черные медвежьи шкуры и желтые оленьи черепа. Кроме них единственным украшением была картина с всадником на боевом туре. Великанских размеров зверь, как и его наездник, был облачен в бронзовые латы[4]. Лак, покрывавший картину, шелушился от старости и походил на крокодилью кожу.

У всадника не было правой стопы. Кроваво-красная шпора, которой он подгонял зверя, была надета на культю.

— Экое кошмарное чудовище! — сказал тот, кого называли Удивительно. На его уродливом, покрытом оспинами лице сияли небесным светом нежные глаза, в окружении пушистых, как у девицы, ресниц.

Чигара посмотрел на Удивительно с презрением. Конечно, как же, этот наемник, как и остальные, трусливо прятал свой мнимый недостаток за другим уродством — неестественной, павлиньей вычурностью. До обеда он скрывал свое лицо под полумаской из меди и золота, изукрашеной травлеными кислотой узорами и драгоценными камнями; снизу нее, прикрывая нос и губы и шею, висела кольчужная вуаль. Какой позор.

— Сила лордов Вокил, — сказал Чигара, кладя на стол свою культю, — в преодолении рамок, навязанных нам природой.

— Ло’д, — вмешался усатый, тот, кого звали Золотым Сердцем. — Он не хотел обидеть ни вас, ни, конечно, великий клан Вокил. Его замечание относилось, конечно же, к этому эээ…. этому большому быку на ка’тине.

— Сила и упрямство боевых туров древности, — продолжал Чигара, не отрывая взгляда от Удивительно, — заключена и в нашей крови. Если вы это имели в виду под чудовщиностью, то да, мы — чудовищны, ибо остаемся храбрыми воинами с любыми, самыми разрушительными увечьями, и Близнецы одаряют нас ими только ради того, чтобы мы могли возвеличить в битве свою и их славу.

И Чигара замолчал, ожидая, когда и эхо и смысл его речей дойдут до этих клоунов. К его ужасу, Удивительно только подмигнул ему небесно-синим глазом и снова принялся за холодный гульгуляш. Остальные и вовсе оставили его слова без внимания. Чигара с горечью подумал, что сразу должен был бросить женолюду вызов, но сейчас момент упущен. Сейчас это будет позором и ребячеством, смехотворной выходкой обиженного мальчишки.

— Так-так-так, молодой лорд, — раздался слабый голос и все разом повернулись к двери; даже самый чуткий из них не услышал шагов постороннего.

В трапезную вошла низенькая благообразная старушка: в теплой шали на согнутых возрастом плечах и склоненной голове, в длинной, до пола, накидке; в руке трость из отполированного черного дерева. В помещении, посвященном мужчинам, победам и мрачной славе Вокил, она выглядела, как воробей, залетевший случайно в медвежью берлогу, и чуть не врезавшийся в ее хозяина.

— Так-так-так, молодой лорд, — повторила она и засеменила к столу. — Где ваши манеры? Разве так принято встречать дорогих гостей? Разве этому я вас учила? Я не стану говорить ни слова о еде, ни слова о сервировке стола. Но хотя бы потрудились зажечь свечи! В такой темноте и ложку мимо рта пронести можно.

Наемники, не чуждые галантности, начали было вставать, но старушка остановила их взмахом трости.

— Не утруждайтесь, господа, а то потом стыда не оберетесь, хе-хе. Я всего лишь служанка. Нянька семьи Вокил вот уже… сколько лет? Пятьдесят? Шестьдесят?

Чигара жутко покраснел, вмиг оказался около старой няни, взял ее за руку и почтительно, но непреклонно начал подталкивать обратно к двери. Старушка, кажется, потерялась в воспоминаниях.

— Пятьдесят? Шестьдесят? Больше? Чигара, ты выпил горячего молока на ночь?

Чигара мучительно ждал взрыва издевательского хохота, но за спиной стояло гробовое молчание.

— Идем, идем, — пробормотал он. — Я провожу тебя.

— И пусть не твердят тебе, что тебя вскормила росомаха! — вдруг звонко крикнула няня и воинственно потрясла тростью в воздухе, ее мысли потекли по новому руслу. — Что за чушь! Я сама нашла тебе кормилицу! Первоклассное женское молоко!

Чигара, сгорая от стыда, наконец вывел старушку из трапезной. Наемники молча переглянулись. Удивительно поскреб изъеденную оспой щеку, смущенно кашлянул, но ничего не сказал.

Сгустившуюся тишину нарушил легкий перезвон колокольчиков. Казалось бы, пора уже к этому привыкнуть, но ведь Боль, которому они принадлежали, сидел неподвижно.

— Это не я, — сказал Боль, а колокольчики на его одежде гремели все громче, один за другим, трепетали и гремели, пока вся трапезная не наполнилась их суматошным звоном.

Потом, все разом, они затихли, кроме одного, который еще истошно звенел, как слепой пономарь, который и не догадывается, что его город уже сгорел дотла и звонить больше незачем. Боль оторвал этот колокольчик от своей одежды и бросил его на пол, как заразное насекомое; тот звякнул еще пару раз и затих.

— Город колдунов, я вам говорил, — сказал Плечо. Он единственный не расстался с оружием даже в трапезной, и теперь деловито протирал тряпкой металлические части штурмбалета — Всегда ведь говорил.

***

После того, как они растолкали Барриора и вышли из таверны, Ноктич, как запойный пьяница, не пожелал на этом завершать свой сегодняшний эмоциональный загул. Он потребовал отвести его на кладбище. Об этом договора не было, но, к удивлению Колцуны, мечник поддержал гуля.

— «И в Тлеющем Лесу я есть!»[5] — процитировал он строчку из полузабытого стихотворения. — Ну же, цыганская принцесса, после радостей жизни полезно бывает напомнить себе об ее преходящести. Пойдем, я знаю, как выбраться за стены ночью!

Судя по всему, Барриор допился до философской горячки — того, опасного для окружающих, состояния ума, когда каждая мысль кажется значимой и выразительной, как надгробная плита. Колцуна сдалась. Её оскудевших сил едва хватало, чтобы, пока они шли по темным улицам, удерживать Барриора от желания показать всем, как он умеет трубить атаку или общий сбор. В качестве боевой трубы он с необычайной изобретательностью намеревался использовать то свой сапог, то сложенные в туннель ладони.

На кладбище Ноктич, уже не сдерживаемый никакими требованиями конспирации, предался своему особенному, гульскому разврату в полной мере. Он жаловался могильным памятникам, что не может присоединится к настоящим мертвецам в их упоительном забвении; заламывал руки перед особо вычурными статуями, стеная, что ему такой никогда не поставят; а порой, будто окончательно сойдя с ума, выделывал головокружительные коленца и хохотал странным, дребезжащим, как пустое ведро, смехом.

Именно поэтому гулей не пускают на похороны.

Опьянение Барриора потихоньку плыло к берегам тяжелой, черной меланхолии. Но, чтобы пополнить трюмы необходимой для этого провизией, оно решило заглянуть в порт слезливой ностальгии. Мечник высказал желание проведать фамильный склеп Бассорба.

— Это плохая идея, — сказала Колцуна.

— Кольцо.

— Что — «кольцо»?

Барриор достал из кармана перстень с фамильным гербом.

— Вот кольцо. В склеп можно зайти только с его помощью. Я ни разу там не был. Как только получил кольцо, я его заложил. Теперь — или никогда, да? Пора бы уже.

— Ты ошибаешься.

Барриор многозначительно подмигнул, словно ему были ведомы все тайны человеческой души. Если бы он вспомнил, что сейчас ночь, а его лицо, к тому же, скрывает шлем, возможно, он удержался бы от этого поступка.

— Ноктича нельзя оставлять одного, — предприняла еще одну попытку цыганка. — Этот старый дурак сейчас самого себя в землю закопает.

— Старейшина Ноктич! — заорал во тьму Барриор. — Не желаете ли познакомиться с обитателями усыпальницы Бассорба?

— А то, конечно. Отрадно будет увидать счастливцев.

***

Печать на перстне Бассорба идеально подошла к каменному медальону на вратах гробницы. Мраморные плиты с хрустом сдвинулись, разрывая оплетающие их полотна плюща. Изнутри дохнуло смрадом, холодом и тьмой.

— «И в Тлеющем Лесу я есть», — прошептал Барриор и шагнул внутрь, и растворился во тьме, в неслышном шорохе расходящихся портьер мрака.

— …

— Эй, — вскоре донеслось из тьмы, — Не посветишь?

— Сам там разбирайся, — ответила Колцуна. — Я туда не ногой.

— Тут со мной Ноктич. Я рядом с ним и в темноте неуютно себя чувствую.

— Сам разбирайся.

— Старейшина Ноктич! Что вы видите? Вы здесь? Вы где? Да все демоны на ваши головы…

После некоторой шуршащей возни из мрака выкарабкался Барриор, покрытый пылью и паутиной, злой, как огр. Он грубо рванул на себя фонарь цыганки.

— Верну.

Колцуна ничего не сказала.

— Ты же не думаешь, что… Что?

Склеп был пуст. Голые, покатые стены, по которым хаотично бегал свет фонаря. Ни следа захоронений. Ни следа рода Бассорба и его почивших отпрысков. Только в пол был встроен огромный металлический диск со множеством символов, от него исходил тихий, ровный гул, от которого воздух наполнялся темной, ужасной сладостью. У стены, прижав колени к подбородку, неподвижно сидел Ноктич.

— Что здесь происходит?

— Хотела бы я знать, — сказала откуда-то из внешней тьмы Колцуна.

[1] Вероятно, уроженец городка Клаплаллонна. Утонченная и изысканная (они до сих пор так считают!) культура клаплаллоннцев предпочитает не замечать существование буквы “р” и звука, который она обозначает, как чересчур вульгарные. Может быть именно поэтому он даже не попытался произнести имя Барриора.

[2] Название рубленого на мелкие кусочки мяса, возможно, отголоски войны с гулями.

[3] По легенде, Савора однажды наняла лучшего распанского повара, но Атилла скормил того своим псам из-за неведомой нам провинности. Своеобразный юмор Вокил заключался в том, что перед растерзанием повар был обмазан с головы до пят своим же лучшим соусом, псари потом замучились выковыривать веточки укропа и зернышки кунжута из величественных расщелин собачьих клыков.

[4] Анахронизм, конечно. Во времена, когда Вокил сражались верхом на боевых турах, они могли быть “облачены” максимум в шкуры.

[5] «И в Тлеющем Лесу я есть!

Все песни нимф — всё блажь, всё сон.

И в Шепчущем Лесу я есть —

Полночный зверь с тысячью имен». — Секровий, «Элегии глубокой тени и бриллиантового света».