Уровень 2. Крысиный волк

Глава 1

Уровень 2.

Крысиный волк.

Каждое поколение должно познать страдание.

Атилла Вокил

Барриору снился солнечный свет. Лился сверху золотым каскадом, ослепительный и жаркий. Но медленно тускнел: кружево листьев, сначала незначительное, понемногу густело и обретало первозданную черную мощь, а человек словно погружался в темный лес, или падал в самую чащу. Из золотого свечения свет стлел до желтого, потом оранжевого, потом стал тускло-красной точкой на обратной стороне век. Когда он открыл глаза, свет был таким слабым, что его могло унести самое незначительное дыхание тьмы.

У ног видны были только красноватые, с налетом серого пепла, угли. Вчера они с Колцуной решили просохнуть и погреться у маленькой печки, да так и заснули в креслах. Болела спина. Кряхтя, Барриор подкинул остатки дров, остававшиеся здесь с давних времен, и раздул угли. Дерево занялось пламенем. Стало светлее. Справа он увидел спящую Колцуну — голова свесилась на грудь, худые морщинистые кисти лежат на подлокотниках.

Слева стоял мертвец.

Его лицо было почти до глаз замотано красным шарфом. Руки, не поддерживаемые тонусом мышц, свисали едва ли не до колен. Сизая шкура, когда-то бывшая кожей, скрывалась тряпьем, беспорядочным и разноцветным, перетянутом веревками, перехваченном булавками, чтобы не расползлось. Неподвижный. Высокий.

Что ж, можно было сразу догадаться, что он здесь стоит, по характерному запаху, присущему жителям Подземной Деревни — не гнилостному, нет, но отдающему сырой землей, старыми корнями, мхом, муравьями и идущими в рост после дождя грибами. Человеку стало не по себе от мысли, что это чучело торчало здесь все время, пока они спали. Не двигаясь, не тревожа воздуха ни единым звуком: ни дыханием легких, ни стуком сердца, ни шумом кишечника.

— Здравствуй, Ноктич, — сказал Барриор, забыв, что у подземцев заведено другое приветствие, не такое обидное. — Прости. Хладной тьмы, старейшина Подземной Деревни Ноктич. Мы вчера никого здесь не нашли и решили подождать тебя, но живая плоть слаба, и мы заснули.

Барриор встал, уступая кресло, но гуль, как будто, этого не заметил. Наконец он шевельнулся. Это выглядело, как будто марионетку потянули за единственную нить: правая рука, повинуясь напряжению избранных мышц, поднялась вверх, указала на потолок, потом резко опала и закачалась, на время позабытая. Выполнив этот сложный маневр, мертвец невнятно и гулко забормотал сквозь ткань:

— Услыхали мы эхо грозы через шахты и поднялись в крепость, поздороваться с совами, потешиться на бурю. Ино без услады и с ума свихнуться недолго, а прочей услады надземцы не позволяют. Токмо мы вернулись на наш двор, а тут вы, гости незванные, нам неизвестные. Ужо, мним, на наш День Рождения пришли? Не любо нам! Не любо нам вас было наблюдать, однако ж мы не стали торопиться: старая женщина могла и упокоиться во сне, и нам бы это было весьма любо.

Колцуна проснулась и уставилась на мертвеца.

Интерьер хижины Ноктича выглядел так, как будто хозяин хотел создать уют, но позабыл, что это слово означает. На полках вдоль стен стоймя стояли тарелки, раскрашенные эмалью и большей частью побитые; скатерть на столе истлела и расползлась бы на части, если бы ее хрупкую целостность не удерживал тяжелый медный подсвечник в виде дерева, покрытый патиной. Над печкой висела почерневшая картина, на которой еле угадывались неяркие срезанные цветы, фрукты, книга, нотная тетрадь, хаотично наваленные на столе. Из темной теплоты масляных красок внезапно выступал белый камень человеческого черепа[1].

Барриор достал из кармана и протянул старейшине фамильный перстень.

— Ты помнишь меня, Ноктич? Я Барриор Бассорба, сын Бардезана. А это Колцуна, она со мной. Нам нужна твоя помощь.

— Бардезаново чадо… Ой ли? Ино тот совсем отрок, а ты уже мужеской стати.

— Так ведь много лет прошло, когда ты меня в последний раз видел. Вот я и вырос.

Такое утверждение, кажется, поставило старейшину в тупик.

— Много лет, говоришь. Возможно так, но нельзя ведать точно… А ты коим образом здесь оказался? Что-то не припомним мы, что тебя приглашали. Ужо на наш День Рождения пришли? Ино подавайте подарки.

— Я ищу отца, — терпеливо сказал Барриор. В помутнелом мире Ноктича царил вечный День Рождения, поэтому это его замечание он пропустил мимо ушей. — Говорят, он спустился в Подземелье неделю назад и не вернулся. Давно ты его видел?

— Давно. Недавно. Не ведаем. При нас он ни в какое Подземелье не спускался, мудрому человеку там делать нечего, а шастают туда одни лодыри да грубияны. Ходили уже и спрашивали. Надземный властитель со своими алябардистами.

— Вокил? Или Дуло?

— Точно, точно. Или Дуло, не ведаем.

Барриор вздохнул. От разговора с Ноктичем начала болеть голова.

— А кто бы ему мог помочь спуститься вниз? — встряла Колцуна. — Может, кто из подземцев знает?

— Не ведаем. Поспрашай, но наших мало осталось ныне. Все исчезают неведомо куда.

— Как исчезают? — насторожился Барриор.

— Да так. Был — и нету. Печально се — совсем уже не с кем словом перекинуться. Токмо мы мним, что подземцы сами уходят. Мы мним, что не по своей воле, а как в старые времена, зову Некроманта подчиняясь. Ох и боязно нам, что он вернулся и снова сделает нас безразумными. Что до Бардезана, мы и так все ведаем, хоть никто нашего мнения не спрашивает.

— И что же ты знаешь, Ноктич?

— Он отправился в Грибные Пещеры, знамо ведь.

— Почему именно туда?

— А вот гляди, — Ноктич отвел полу своего одеяния, и Барриор увидел гроздь небольших бледных грибов, спускающуюся по боку мертвеца в сторону паха, забираясь сужающимся концом плесневатого архипелага за край штанов. — Мы не мучаемся людскими недугами, вот только начали грибы расти на нас, как на пнях трухлявых. Уж очень мешают, когда разрастаются. Бардезан, единственный из надземцев, тщился помочь с этой напастью. А где искать микстуру, как не в Грибных Пещерах? То-то. Вот он туда и навострился, мнится нам.

Весь мир, конечно же, крутился вокруг Ноктича и его забот. Барриор залил огонь в печке водой из фляги старой цыганки, потом выгреб золяную грязь и головешки, скрывая следы их присутствия.

— Спрячешь нас ненадолго? Возможно, нас будут искать люди Вокил. Скажи, что нас не видел.

— Единственно из почтенья к твоему отцу — однако ж не к тебе! — позволяем вам укрыться в нашем жилище. Был и у нас сынок когда-то. Шебутной был малый да ласковый, уважал отца. Не любо нам, что Некромант, злыдень, вместе с нами сынка не оживил, ино вместе интереснее было бы вечность коротать. Вот было дело…

— Спасибо тебе, Ноктич.

— Пустое. Пока уходите. Во время бури из Подземелья в град крыс полчища поднялись, мнится нам, что скоро сюда снова властитель с алябардистами прибудет — Ловцов Крысиных требовать. Мы благоволим совам и кротам, крысы же вызывают у нас ненависть лютую. Крысы се твари препакостныя, ежели…

— До свидания, Ноктич.

— Раз ты скучаешь по сыну, — вдруг сказала Колцуна, с интересом посмотрев на старейшину. — почему не отыщешь внуков или правнуков? Ведь род твой, наверное, на сыне не прервался.

— А на кой нам они, если мы их и в глаза-то не видели? От них, небось, и подарка на День Рождения не напросишься. Вот что. Ради нашей доброты, окажи услугу. Ты женщина немолодая и скоро умрешь, замолви словечко, чтобы нас на твои похороны пустили? Очень нам это любо будет.

***

Мужчина и женщина выходят из дома шарфоголового. Странная парочка. Плохо видно, но запах есть запах. От него: рыбой, потом, железом, вином, дымом, кровью, землей. От нее: дымом, лошадьми, медью, хлебом, сыром. Грызу камень от любопытства. Наблюдать. Выжидать.

***

Крысиные Ловцы вызывали у Чигары Вокил едва сдерживаемое чувство гадливости. Вот они — четверо. Стоят, расхлябанные, словно из них кости вынули. На ногах сапоги с металлическими набойками, на плечах дурно пахнущие плащи из крысиных шкурок, на лицах — маски. За плечом у каждого — зачарованная флейта, игрой на которой они и приманивают крыс. Черепа грызунов — безмолвные трофеи — чудовищными бусами свисают с их плеч. Издалека может показаться, что это жемчужные нити, нелепые на таких страшилищах.

— И это все? — спросил Дульсан Дуло.

— А тож, — ответил один из Ловцов. — Остальные ловчие не знамо куда подевались. Али нас не хватит?

— Крысы наверху, будто дождем пролились, — Дульсан махнул рукой. — Ступайте в город и займитесь делом.

Чигара остановил разговорчивого гуля.

— Здесь не появлялся Барриор Бассорба? — он описал его внешность.

Мертвец только покачал головой. Ловцы ушли. Делегация из Бороски: Дульсан Дуло, Чигара Вокил и пара стражников, направилась к дому старейшины.

— Так ты думаешь, он спустился сюда? — поинтересовался Дульсан. — Я бы, на его месте, после того как узнал, что за мной едут головорезы из Лебединой Дружины, уже смылся бы из города.

Чигара не ответил. Дульсан свои дела закончил, но почему-то присоединился к нему.

— Мда, Барриор Бассорба. Кто бы мог подумать, — продолжал Дульсан размышлять вслух. — Могли бы мы с Бардезаном и Атиллой хотя бы предположить, что дойдет до такого? Что нашим детям придется биться друг с другом?

Дуло вздохнул. Некоторое время шли молча. Когда стража немного отстали, лорд заговорил снова:

— К слову, о детях. Тебе известно, что моя Стефания скоро достигнет брачного возраста, — не вопрос, утверждение.

— Мне это известно.

— Она станет хорошей женой.

— Стефания — чудесная леди, — честно говоря, у нее был характер куста ежевики. — но мне также известно, что она противится любой идее замужества. Ей больше бы подошло управление делами вашей семьи.

— Стефания образумится. В любом случае, она будет послушна решению отца. Она уже оставила бесплодные мечты о наследстве, мои дела перейдут к ее брату. Мы же не Угаин, в конце концов. Габриций выбрал наследницей внучку не по прихоти, а из-за того, что у нее больше магической силы, чем у прочих. Нам эта логика чужда, — Дульсан запыхался — лишний вес давал о себе знать, и придержал Чигару рукой. Стражники тоже замедлили ход, а лепрыцарь, как оказалось, куда-то исчез по дороге. — Твой отец отказывается даже говорить об этом, но я прошу тебя прислушаться к моим словам. Давно пора нам объединится. К тому же, подумай, — воспрянул Дульсан, — она сейчас в таком возрасте, что ты сможешь воспитать ее под свои идеалы жены. Скоро такая возможность исчезнет.

Если сам не справился с воспитанием дочери, довольно низко перекладывать эту задачу на плечи ее мужа, подумал Чигара, но вслух сказал другое:

— Вы забыли о проклятии Вокил? Неужели вы хотите такой участи для собственных внуков?

— Но ты-то родился без проклятия, верно?

Верно. Дульсан был жесток, хотя и не догадывался об этом. Отсутствие проклятия само было тайным проклятием для Чигары. Он был уверен, что мать забрала его себе — и не пережила родов. Он погубил ее. Осознав когда-то этот факт, Чигара возненавидел саму идею интимной близости мужчины с женщиной. В детстве у него был пес по кличке Принц, в котором он души не чаял: огромный черно-белый красавец лискайских и бернерских кровей. Однажды Чигара зашел на псарню, и увидел Принца, слепленного в соитии с другой собакой. Мальчик после этого не ел два дня, а пса разлюбил навсегда.

— Как вы и сказали, в этом вопросе я буду послушен решению моего отца, — сказал Чигара.

Они подошли к дому старейшины Ноктича. (описание дома) Гуль стоял снаружи, как истукан. При их приближении он всколыхнулся и неуклюже поскреб бок. От этой их навязчивой привычки — пытаться выглядеть как живые люди — становилось тошно.

Дульсан поздоровался, вкратце описал, что происходит наверху и сказал, что уже направил туда тех Крысиных Ловцов, которых смог найти. Будто бы ему нужно было одобрение старейшины. Купеческое лицемерие.

— Пасюков окаянных под корень надобно свести, — сказал Ноктич. — Как наши ловцы-удальцы их кромсают — смотреть любо! Давеча один даже крысиного волка вывел, пасюка-крысоеда то бишь. Одну такую здоровенную гадину на других крысках вскормил, взлелеял. Пущаешь ее в загон с пасюками, она их и рвет всех в клочки, усладно дюже. А то окромя ристалища крысиного и тешиться нечем. Вы бы, сударь мой, разрешили нам на похороны аль в кабак? Хоть одним глазком?

— Как-нибудь в другой раз, уважаемый Ноктич, — ответил Дульсан.

Главными предметами зависти всех без исключения гулей были человеческие пороки и смерть стариков. И в том, и в том их телам было отказано. Поэтому больше всего они любили трактиры и похороны. Им было запрещено их посещать, потому что вели они себя препохабно, даром что мертвы. В омерзительном вожделении гули облизывали бескровные губы сухими языками, хлопали костистыми ладошами, вслух считали каждый глоток, совершенный не ими, или горько стенали, что им-то вовек не найти тихой гавани благословенной смерти.

Люди наверху гулей не сказать, чтобы сильно любили.

Чигара спросил о Барриоре.

— Малец этот? Давно его не видели. И тебя мы никак не узнаем, поди ж.

— Прошу прощения, уважаемый Ноктич. Я Чигара Вокил, сын Атиллы. Мы с вами виделись в прошлом году.

— Атиллы? Когда этот бесенок успел сына состряпать? Ведь и у нас был сын, ведаете ли? Шалопай, но нас слушался. Весь в отца пошел. Бывало, притащит в дом…

— Мы пойдем, старейшина, — сказал лорд Дуло. Чигара даже почувствовал нечто вроде благодарности Дульсану за то, что тот спас его от словоизлияний мертвеца.

***

Прячутся. Следят. А меня не видят, хе-хе. Я — тусклый воин, я тише мерцания свечи и кровожаднее дракона. Моя невзрачность — ошибочна, моя маскировка — идеальна.

***

Подземная Деревня бессистемно выросла когда-то в гигантской пещере, над которой нынче стояла Поганая Крепость. Вход в нее был один, но в уступах стен таились не заметные тропки, вырубленные в камне лестницы и укромные балконы, которые Барриор хорошо изучил в детстве, когда сопровождал отца в Подземелье, и играл здесь вместе с братом в прятки. На одном из таких балконов, под которым Деревня лежала как на ладони, и сидели Барриор с Колцуной, жевали припасенные цыганкой галеты и наблюдали за отрядом из Бороски.

Пещера всегда нравилась Барриору своей парадоксальной застывшей пластикой. Она походила на свечу, которая, сгорая, таяла не наружу, а внутрь себя. Громоздкие, и одновременно воздушные шедевры карстового зодчества нависали сверху и громоздились внизу: ансамбли сталактитов и сталагмитов превращались в башни и бастионы; особенно древние смыкались в циклопические колонны, напоминающие песочные часы. Каменные хламиды и стяги трепетали на неощутимом ветру, порывы которого исчислялись тысячелетиями.

Освещал весь пещерный простор Маяк — чудо инженерного искусства древности. Вырезанный из целого куска Янтаря, который светился только под землей, он, благодаря сложной системе шахт и зеркал, был виден даже в отдаленных уголках Подземелья, указывая путь на поверхность. Разбросанные вокруг домишки Подземной Деревни выглядели на его могучем фоне несуразно.

После того, как ушел Дульсан Дуло (он остался почти таким же, каким его помнил Барриор, разве что еще больше располнел), Чигара еще некоторое время порыскал по Деревне, но в конце концов сдался и тоже поднялся на поверхность. По крайней мере на время можно было расслабиться.

— Что ты все-таки забыла здесь, старая? — спросил Барриор, когда они спустились из своего убежища. — Хватит нести чушь про веление карт, или богов. Ни на секунду я в это не поверил.

— Скажем так: я здесь ищу кое-чего, и одной мне с поисками не справиться. Пока это все, что тебе необходимо знать, сладкий.

— Храни свои тайны. Мне они безразличны, но знай: если будешь обузой, я тебя брошу, не задумываясь. Старовата ты для такого похода.

— Прав был Ноктич: все вы грубияны, добра не помнящие. За меня не переживай, я столько дорог на своих двоих за жизнь исходила, что тебе и не снилось, от тебя не отстану. Ты еще жаловаться будешь и умолять идти медленнее, попомни мои слова.

— А знаешь, я тебя раскусил. Ты, на самом деле, заколдованная девица, цыганская принцесса. Какой-нибудь маг превратил тебя в старую каргу, и теперь ты должна ему принести что-то из Подземелья, чтобы он вернул тебе твой облик, — вслух фантазировал Барриор. — Или, не знаю, ты ищешь артефакт, обращающий чары вспять. И как найдешь (не без моей помощи), снова станешь девой красоты неописуемой, и характера покладистого.

— Смейся, смейся. Имя твоего мага — время. Скажи лучше, что думаешь насчет Грибных Пещер. Мог твой отец пойти туда?

— Не знаю. Вряд ли. Раньше он никогда дальше Катакомб не уходил, ни к чему было. Он знаешь ли, не из этих охотников за артефактами. Но проверить надо, все-таки это единственная зацепка.

— Далеко до них?

— Далековато. Но можно спуститься на подъемнике сразу в Королевский Город, а оттуда близко. Если он работает.

Подъемник не работал. Старинная махина находилась у восточной стороны пещеры и выглядела так, будто ей не пользовались уже много лет. Барриор в сердцах пнул ржавый рычаг, а цыганка невозмутимо присела раскурить трубочку.

— Поход затянется, — сказал Барриор. — Хорошо бы, не на месяц. Надо теперь рассчитать, сколько припасов понадобиться и хватит ли у нас на них денег. Ты как, много жрешь?

— Деньги-то все у меня, не забывайся, сладкий.

— … а еще надо посмотреть у Ноктича старые карты — я, ведаешь ли, тоже не знаток Подземелья, не любо мне оно, как ни крути… … … Не хихикай — звучит отвратно.

— Давай расспросим местных.

Вернулись в деревню. Беседовать с гулями — занятия хуже не придумаешь. Мало того, что они упрямо разговаривали на своем архаичном языке, бытовавшим в этих землях столетия назад, так еще и колоссальный возраст отнюдь не улучшил их характер. Они были угрюмы, меланхоличны, сварливы. Можно смело накинуть сверху лживость, забывчивость и болтливость, и получится среднестатистический гуль. В общем, ничего полезного от них Барриор и Колцуна не узнали.

В середине деревни, неподалеку от Маяка, стояла странная статуя. Вероятно, она должна была изображать человека, но догадаться об этом было сложно. Она представляла собой нагромождение камней, частей доспехов и оружия, венчал которое старый ржавый шлем — предел творческой мысли гулей. Перед памятником лежали желтые цветки бессмертника — символа деревни.

— Знаешь, это единственный памятник, который поставили человеку не за то, что он сделал, а за то, что он не сделал, — с непонятной грустью сказал Барриор.

— Да-а? — без особого интереса протянула цыганка.

— Это был солдат времен войны с Некромантом. Когда Поганая Крепость пала, отряды Триумвирата ворвались в ее пределы и учинили расправу над гулями. Рубили, резали на части, сжигали в кострах. Всех одолела кровожадность. Только один солдат заметил странное: гули не сопротивлялись. Они лишь прикрывались от стали руками и пытались даже что-то лопотать. После гибели своего владыки они обрели разум. Тогда этот солдат первым бросил меч, отказавшись продолжать бессмысленную бойню. Остальные последовали его примеру. По крайней мере, так гласит легенда.

— Хорошая легенда.

— Люди наверху и не слышали об этом солдате, а в Подземной Деревне его до сих пор чтят.

— А ты почему стал солдатом, а не последовал по стопам отца?

Барриор вспомнил, как однажды отец взял его и Люца в Сырой Угол. Тогда в очередной раз рожала тетушка Шмун, но что-то пошло не так и ребенок никак не хотел появляться на свет. Бардезан вроде спас тогда и мать, и ребенка. По крайней мере, когда мальчиков пустили в душную комнату, они были живы. Но Барриор запомнил другое: обнаженную ногу роженицы, которую та из-за духоты освободила от одеяла. Нога была могучей и непристойной в своей беспощадной наготе, открывающей пористую структуру кожи, морщины подкожного жира и корни синих вен. Мальчику стало невыносимо одиноко от вида этой ноги. Его лицо одеревенело от ужаса и отвращения, а Люц, помнится, даже расплакался от страха.

Именно тогда Барриор поклялся себе не быть никогда лекарем.

— Долгая история, — сказал он.

***

Дождаться, подкрасться, когда рядом с ними не будет этих помойных мертвяков. Вот! Поворачивают за угол, кроме них там никого. Идеально. Бегу-бегу-бегу. О, мой Король! Я скоро! Я весь — когти и зубы. Я поворачиваю за ними, но их нет. Исчезли? Но какая-то неведомая сила хватает меня сзади и рвет вверх… Мой Король!

***

— Здоровенная какая, — удивился Барриор с трудом удерживая за загривок извивающуюся крысу. — Следовала за нами аж от Ноктича.

— Она, кажется, бешеная, гляди, какие глаза. Осторожнее, — сказала Колцуна.

— Крыска-то бойцовская, денег стоит. Видишь, кольчужный воротник на нее надели, чтобы горло не перегрызли.

— Йиип! Этот воротник нужен, чтобы вы, болваны, меня понимали, — сказала крыса тонким, но абсолютно человеческим голосом.

Барриор от удивления выпустил крысу, и та шлепнулась на землю.

— В своем ли я уме, Колцуна? Ты тоже слышала?

— Очередное диво Подземелья, — цыганка равнодушно закурила трубочку.

— Невероятно! Что ты такое? — в Барриоре внезапно пробудилось отцовское истинно научное любопытство. Он наклонился, внимательно разглядывая очередное диво Подземелья.

Очень крупная крыса черной масти. Одно ухо оторвано напрочь, шкура в многочисленных шрамах, шею прикрывал небольшой кольчужный воротник. Выглядела она, как самая злобная и жестокая тварь в мире.

— Я — могучий крысобой[2], и, кстати, мужеского пола. Без счета я крыс передавил. Бойтесь меня, — посоветовал крыс.

— Я о другом спросил: почему ты разговариваешь?

— Мне неизвестно, а если мне неизвестно, то и тебе тоже не дано это знать. Смирись с этим.

— Почему ты за нами шпионил?

— И не думал шпионить. Просто оценивал, можно ли вам доверять. Моя миссия настолько важна, что я не могу положиться на первого встречного. Нечаянно довелось мне услышать, что путь ваш лежит через Грибные Пещеры…

— Все-таки шпионил!

— … а дорога туда длинна и полна опасностей, так что без опытного воина вам не обойтись. Я — гроза Подземелья, сильный, ловкий, отважный, мои резцы…

Барриор не привык общаться с говорящими крысами, поэтому немного стушевался. Колцуна же справедливо полагала, что если у мужика непомерно раздуто самомнение, человек он или животное — разница невелика.

— Давай ближе к делу, — сказала она.

Крысобой обиделся, но продолжил:

— Я знаю, как сократить путь. Возьмите меня в отряд, и я покажу. Но с одним условием!

— Каким?

— Пусть рыцарь возьмет меня в оруженосцы.

— Кто? Кем? — тут и Колцуна потеряла дар речи.

— Да рыцарь же, — крысобой мотнул мордой в сторону Барриора. — Небольшая формальность, не более. Доблести во мне больше чем в десятке рыцарей, но дворянства я пока не имею. Мне надобно пройти через служение настоящему рыцарю, и, совершив на его глазах подвиг, я заслужу меч и шпоры. Не облаченный рыцарской честью я не смогу явиться ко двору Тридцатиглавого Короля и предложить свои услуги.

— Тридцатиглавый Король? Это еще кто такой? — Барриор беспомощно посмотрел на Колцуну. Градус бреда все повышался.

— О, это великий король нашей расы. Его трон в глубине Подземелья сияет как маяк для всего крысиного рыцарства.

— Крысиное рыцарство! — ахнул Барриор.

— Проводник нам пригодится, — осторожно сказала цыганка.

Барриору стало плохо. Проводник… Зверь-оруженосец… Какой-то Тридцатиглавый Король… Крысиное рыцарство… Все это не укладывалось в его бедной голове. К тому же, никаким рыцарем он не был. Но ведь и крысе им никогда не стать? Так что какая разница?

— Да… я рыцарь, — медленно сказал он, пытаясь вспомнить полузабытые романы. — Принимаю твои услуги в качестве оруженосца. Будь верным и честным, заслужи своею отвагой… эм… честь вступления в славные ряды… крысиного паладинства.

— Добро, — лаконично ответил крыс.

— А как прикажешь называть тебя, отважный оруженосец? — поинтересовалась Колцуна.

— Ну… мне казалось, боевые прозвища должны давать товарищи по оружию, после совершения подвигов, поэтому… ну…

Колцуна внимательно посмотрела на внезапно засмущавшегося зверя.

— Не валяй дурака, ведь ты сам давно придумал, верно?

— Ну…

— Говори уже!

— … … … Разрушитель Миров.

Молчание.

— Что ты там верещал, когда я тебя схватил? — спросил Барриор. — «йииип», как-то так?

— Это мой боевой клич.

— Будешь Йипом.

— Йип Разрушитель Миров?

— Просто Йип.

— Йип Могучий Воитель Нижнего Яруса?

— Йип Крысобой, максимум.

— Годится.

***

Ноктич бездумно брел по деревне. Во время ходьбы все его мысли уходили в волокна мышц и сухожилий, чтобы они переставляли ноги. Шаги дерганые, рваные. Ненужные сейчас части тела болтаются как попало. Сам не осознавая, добрался до памятника. Остановился.

— …была бы до неба забота! — закончил Ноктич вслух мысль, начатую еще до начала передвижения, и посмотрел на статую.

Бессмысленное сочленение всевозможного мусора, хлам эпохи, которому попытались придать вид человека. Ненужный. Ветхий. Забытый. Символ космической печали, созданный из обломков никому не нужных святых и неизвестных героев. У его подножия желтели в безмолвной тоске бессмертники.

— Скучаешь, поди, вояка? Али тебе про сынка моего рассказать?

Пустой шлем, заброшенный на самую верхушку, выглядел заинтересованным.

— Сорванец был, озоровал, конечно, но степенно озоровал, не как другие... То мне чудно, что и он мертв, и я мертв, а все как-то не вместе мертвы, а наособицу, что непорядок. Ведаешь ли, что я души в нем не чаял? То-то. Грущу о нем сильно, брат статуя. А имя, оказывается, я позабыл, а теперь вот вспомнил. Звали его…

Статуя не перебивала, покорная чужому несчастью, и Ноктич, постепенно увлекаясь, наконец-то рассказал ей все. Все.

Приложение

Сказание о Тридцатиглавом Короле

Собрались однажды три десятка, да три мильона крыс и совет устроили: надоела им анархия и безвластие. Жрец им сказал: ищите царя, но не промеж вас, а за горами, за лесами, за равнинами. Пошли тогда три десятка, да три мильона крыс искать царя. Исклевали их совы, покусали лисы, пожрали отвратительные человекоподобные носороги. Но звезды были нежны к ним и привели оставшихся из огромной стаи, привели тридцать измученных боями и лишениями крыс к безграничному озеру. И в черном отражении, где мерцали звезды, где мерцали их глаза, они увидели того Короля, коим они и стали.

[1] Типичная для давних времен картина, тяжеловесными и банальными символами изображающая тщету бытия и неминуемость смерти.

[2] Крыса-каннибал, тренированная для охоты на других крыс. Способ селекции примитивен: в один ящик запирают с десяток крыс и не дают им еды. Через некоторое время в ящике остается лишь одна, самая сильная и злобная, которая выжила, съев остальных. После этого крысобой может питаться только крысами. Разумеется, этот варварский способ не подразумевает выведение говорящих крыс.