Уральский Сказ

Танюша

Повстречал я давеча одну деву распрекрасную, да зашёл у нас разговор о делах давних, сказочках местных.

Болтаю с нею и подумываю сам себе: головушка у ней буйная, фантазия неугомонная, а говорит, как пером выписывает. Поведала она мне историю дивную да редкую.

А коли я начало её и окончание знаю, то и серёдку вам рассказать постараюсь, как услыхал и по своему разуменью.

Не чурайтесь, ежели кой-чего другого слыхивали. Сказочки из уст в уста бегают и всё боле прихорашиваются.

Про Степана-то того в наших краях и по сей день каждый помнит. И дочурку его, Танюшу, не раз в горах примечали. А может и не Танюшу вовсе, кто ж их отличит…

И до сих пор кто-нибудь да подивится: как де он у Красногорского рудника замертво полёг со слезинками-изумрудами в ладошке? Ведь молодой мужик был, хоть и здоровьем худ в последнее время. Но не так же худ, что прям на ровном месте пасть намертво? За каким чёртом его понесло туда, когда дома жена-красавица на сносях дожидается?

Вот и всплывают эти вопросы при каждом упоминании Степана, а ответы вот они.

Настасья Стёпкина весь срок беременности маялась – то бледнела, то синела, а как рожать время стало подходить - и совсем слегла. Дитё ножками не бьёт, не вертится – будто его там и вовсе нет. А Настасья того и гляди помрёт.

И собрался Степан на Красную горку, то ли помощи у Хозяйки Медной горы просить, то ли просто поведать о горе ихнем. Пришёл на Красногорку, присел на камушек и закручинился.

Бедная жена из головы не идёт, а как Хозяйку призвать и что молвить ей не знает. Обтёр слёзы рукавом, встал и уж собрался уходить, да чуть не ступил на ящерку, переливами сияющую. Отскочил в испуге, не признал сначала. А ящерка глаза печальные прикрыла и обратилась девой прекрасной. Стёпа обомлевши на неё глядит, а она тем временем молвит:

- Знаю, зачем пришёл ты, Степанушко, и о чём заговорить не решаешься. Помогу я и жене твой и дочери жизнь сохранить, но согласишься ли ты на плату за то непомерную?

Стёпа, опомнившись, головой стал кивать да еле выдавил:

- Да, Хозяюшка. Мне без них жизнь не мила будет. Что угодно за них отдам.

- Пойдёшь ли со мною ты? Оставишь ли их, и сыновей, и своё тело хворое?

А Стёпка сглотнул и призадумался. Как же это, уйти-то? И детишек и хозяйство на одну Настасью оставить? Так ведь её же не станет, коли не соглашусь!

- Да. Пойду с тобою.

Хозяйка и печаль грузную вмиг в нём усмотрела, и любовь безмерную.

- Ты, Степан Петрович, не тужи. Рядом с ними будешь, когда вздумается, да только невидим для них.

Степан вздохнул тяжело и взялся за протянутую Хозяйкой руку.

Душа его как тулупчик тело сбросила и обратилась ящеркой изумрудной.

И кто же скажет, что за ящерку тогда на его теле увидали? Кажись, то сам Стёпка был, да долю свою оплакивал.

Да вот что дивно: рассказчица моя так под описание Танюши подходит, что не осталось уж у меня ни единого сомнения – то сама преемница Хозяйки мне повстречалася.

Вплетение меж сказами «Медной горы Хозяйка» и «Малахитовая шкатулка» Павла Петровича Бажова.

Таюткино чудо

Шкатулка мне та от бабушки досталась, из малахита местного, с прожилками, будто кистью рисованными, с ящерками и цветком на крышке, – красивая!

Я по мелкости-то в неё безделицы всякие складывала. То бусинка от кофточки маминой отвалится, - приберу; то красивые обёртки конфетные на какую стекляшку переливчатую обменяю. А повзрослела, так и украшения свои хранить в ней стала. Поначалу браслетики всякие бисерные, а затем и из камней да металлов ценных.

Всегда радовала она и глаз и душу. Как с родной с ней срослись уже.

Бабушка моя сказывала, что шкатулка и ей от бабушки досталась, и что она беречь её наказала, как великую драгоценность. Видно по сердцу, говорит, была ей, ведь малахита в краях наших видимо-невидимо, а то что по сердцу – всегда всего дороже.

Но что волшебная она, никто и словом не обмолвился, или не она это вовсе…

Украли эту драгоценность сердечную у меня. Вот так вот: береги не береги, а ото всего не убережёшь. Пока внучку из садика забирала да нянькалась с нею до вечера у дочери, сломали все мои замки дверные, и, словно только за шкатулкой и пришли, прихватили её. Ни телевизор им новый не сгодился, ни компьютер, а вот несколько висюлек золотых да серебряных в этой шкатулочке приглянулись.

По правде вам скажу: рана в душе получилась. Неужто украшения вынуть нельзя было? Может и шкатулка такая сегодня денег немалых стоит?

Горевать мне недолго пришлось. Следующим днём она прямо предо мной сама появилась! Вот так: сижу на кухне, чаёк похлёбываю, конфетками закусываю, а на столе, откуда ни возьмись, встала, и как новенькая поблёскивает. Ну, я, глазам не веря, похлопала ими, конфетки отложила, да давай ладошкой возле неё елозить – не видение ли какое! – чуть со стола не скинула! Открываю, а внутри пусто. И только тут я заметила, что донышко у неё из деревяшки, и призадумалась – зачем это? Снаружи – малахитовое, а внутри деревяшка почему-то.

Ну, я, недолго думая, давай её вытаскивать: шкатулку на крышку положила и постукала по бокам тихонько. Слышу – брякнуло внутри, - ну прямо так перевёрнутой и приоткрыла, а там поверх деревяшечки чудо какое-то лежит! Зеркало-не зеркало, тарелочка-не тарелочка, да только глубоконькое и отражает по-забавному, оборка красивая, будто вручную выдолблена.

Я красоту эту помыла и обтёрла, да по сей день ею любуюсь – на серванте стоит.

А внучка на днях увидала и говорит: «Это у тебя, бабуля, Таюткино зеркальце, Хозяйки медной горы подарок».

Алёшкины калоши

Мальчонку этого подле разработок мы давно заприметили. Всё околачивался, камешки в тряпицу собирал, да пырей по ветру пускал. И всё босой. По лету-то никто и не замечал того, а как осень первый снег показала, так все и заохали. А он-то тулупчик худой нацепил, а про босоту свою будто и вовсе не вспоминает.

Откуда такой? Каждый разное говорит. Кто-то, что ведунья старая с окраины сироту из соседней деревни приютила; кто, что он от барина проезжего убёг; а кто и вовсе небылицы сочиняет, мол, это у Хозяйки нашей сыночек появился. Да как же она его босым да в худом тулупе на снег бы выпустила? Да и не покажет ведь никогда, сама-то вон как прячется – и рядом будет не узнаешь.

В общем, нашёлся добрый человек, принёс мальчонке калоши. «Мой, говорит, младшой сынку перерос их. Целёхоньки стоят, без делу. Забирай!». Тогда и выведал, что его Алёшей звать. А к нам-то прибегает, шары навыкате: «Точно, говорит, Хозяйкин сын! Глазища огромные, как изумруды зелёные, и мудрость в них такая недетская!». Ну посмеялись над ним: мало ли ребятишек на свете белом зеленоглазых. А он с тех пор будто пуганный ходит, всё оглядывается.

Ну а что мальчонка? Мальчонка тот на следующий день опять босым объявился. Тут уж и мы неладное заподозрили, а чего думать-то и не знаем. Решили за ним по следу пойти, как вечер ляжет. Так и сделали.

Идём, из виду не теряем, а он всё через кустарник лысый продирается и ровненько так гору огибает. Потом нырк в темноту какую-то и нет его. Тут и среди наших сказочник нашёлся: «Это, говорит, Хозяйка ему дверь в горе открыла!».

Пришли поутру опять на то место, прячемся, осторожничаем. Глядим, а Алёшка наш из дыры в горе выныривает, тряпицу свою наготове держит – камешки пошёл собирать. Ну он только скрылся, мы в эту дыру и полезли, да то пещерка небольшая оказалась. А до сих пор темень вредная стоит, внутри-то и вовсе не видать ничего, только на калоши тяжёлые и наткнулись. Выволокли их на свет поглядеть: одна камнями наполовину полная, а другая-то поделками каменными – где жучок какой, где улитка, - и все ладные, будто мастером каким деланы. Занесли их назад и не ходили туда больше.

Тут и бабоньки наши сказывать стали, мол, бегает тут по рынку малолеток с колошей, камешки точёные за копеечку предлагает.

А к зиме лютой нет его как не было. Видно всё же Хозяйка к себе в мастера забрала.