Унутма (Не забывай)

Глава 1

Унутма (Не забывай)

Мне было десять, и я знал, что наш аул населён не только людьми. Об этом знала ещё моя бабушка Написат, а от неё – я. Она говорила, что давным-давно, когда первый человек сложил первый очаг, духи заключили с ним уговор: они хранят дом, а человек помнит их и кормит крошками чурека. «Но видеть их могут не все, – добавляла бабушка, помешивая угли в оджаке. – Только тот, в ком есть частица первого огня. Ты родился в ночь, когда От-Ана сама пришла к нашему порогу и заглянула в колыбель. Она дунула тебе в глаза, и с тех пор ты видишь то, что другие забыли».

От-Ана – Мать Огня. Она жила в нашем очаге, маленькая, с морщинистым личиком и волосами цвета пепла. Днём она дремала среди тлеющих углей, а по ночам обходила саклю, проверяя, все ли спят. Если кто-то болел, она садилась на край кошмы и гладила больного по голове, и к утру жар спадал. Никто из домашних её не видел, но мама говорила, что я иногда разговариваю с пустотой, и качала головой: «Фантазия». Я не спорил. Я знал, что не все рождаются с искрой первого огня.

Я видел и Суу-Ану – Мать Воды. Она жила в Череке, под тем большим плоским камнем, где река закручивалась в омут. Каждое утро она расчёсывала свои зелёные волосы, и вода вокруг становилась тихой и прозрачной. Иногда я спускался к реке и просто сидел на берегу. Суу-Ана никогда не говорила со мной – только улыбалась, и от её улыбки хотелось пить, так вкусна была эта вода. А ещё были тау-эелери – духи гор. Огромные, с плечами, покрытыми мхом, они стояли у входа в ущелье, как стражники, и по ночам перекликались голосами, похожими на шум камнепада. И в каждом камне нашей ограды жили крошечные эесы – духи-хозяева: величиной с ящерицу, с глазами старых горцев. Бабушка каждое утро крошила им чурек и наливала айран в маленькую мисочку. «Они оберегают нас», – говорила она. Я верил.

Наш аул назывался Шканты. Он лепился к скалам над Черекским ущельем, в Верхней Балкарии. Каменные сакли, как ласточкины гнёзда, карабкались вверх по склону, а выше всех стояла башня Абаевых – старая, гордая, с бойницами, смотревшими на ледники. Узкие улочки были вымощены плоским камнем, отполированным ногами дедов. Я любил бегать по этим улочкам, и духи-эесы высовывались из щелей, чтобы посмотреть на меня. Я любил наш дом, где пахло дымом и печёной тыквой. Любил смотреть, как мама выбивает войлочный кийиз, и пылинки танцуют в солнечном луче, словно духи пыльцы. Любил сидеть у очага и слушать, как От-Ана тихонько поёт песню про сотворение гор. Мир был полон жизни, видимой и невидимой, и я был частью этой жизни.

В то утро всё изменилось.

Я проснулся оттого, что От-Ана металась в очаге. Она вытянулась в струйку дыма и заметалась от стены к стене. «Огъай, огъай!» – шептала она, и угли гасли под её ногами. Духи-эесы попрятались в щели, и я слышал их плач – тоненький, как писк новорождённых котят. Башня Абаевых гудела, и я знал, что тау-эелери проснулись и чем-то встревожены.

Во двор въехали машины. Грузовики с зелёными кузовами и людьми в фуражках с синим верхом. Моторы ревели, и духи разбегались во все стороны. От-Ана спряталась за моей спиной. Сапоги солдат топтали бабушкину рассаду, и духи перца, крошечные и зелёные, плакали, цепляясь за сломанные стебли. «Собирайтесь. Пять минут. Только узел», – кричали чужие голоса. Мама заметалась по сакле, хватая лепёшки-гыржын, моток ниток, фотографию отца в папахе.

Я вышел во двор, прижимая к груди деревянную лошадку, которую отец вырезал из ветки барбариса. Лошадка вдруг стала тёплой, почти горячей. Я поднёс её к уху и услышал частое биение, словно у пойманной птицы. «Не бойся», – прошептала она или мне показалось. Я оглянулся. На пороге нашей сакли стояла От-Ана. Она подняла прозрачную руку и помахала мне. «Я буду ждать», – сказала она беззвучно. «Я вернусь», – прошептал я. И она дунула на меня, и ветерок долетел через весь двор и коснулся моей щеки. Он пах пеплом и чабрецом. Больше я её не видел – очаг наш ещё дышал, и От-Ана была привязана к нему до последней искры.

Нас погрузили в грузовики. Когда мы спускались по ущелью, я видел тау-эелери. Они выходили из скал и смотрели на нас. Их лица были неподвижны, но в глазах стояла такая печаль, что горы вокруг темнели. У поворота, где Черек подходит к дороге, из воды поднялась Суу-Ана. Она протянула ко мне руки, и ветер бросил мне на язык несколько капель. Они были ледяными и сладкими, как родниковая вода. «Запомни вкус, джашчыкъ», – сказала она. И я запомнил.

Дальше был поезд. Вагон, пахнущий навозом и старым деревом. Духов здесь не было – только быстрые тени, пугающиеся стука колёс. Железо не любит духов. Я лежал на нарах и слушал, как колёса выстукивают: «у-нут-ма, у-нут-ма». Лошадка была тёплой у моей груди, и я знал, что в ней бьётся искра, которую От-Ана отдала мне на хранение.

Казахстан был плоским, как лаваш. Ветер нёс песок, и гор не было. Я искал глазами тау-эелери, но степь была населена другими духами – молчаливыми, с глазами, полными пыли. Они не понимали нашего языка. Но по ночам я ставил лошадку на порог землянки, и она тихонько ржала, и степные духи собирались вокруг, слушая песни гор. Мама больше не видела, как я разговариваю с пустотой – здесь не было пустоты, здесь везде была чужая невидимая жизнь, и я привыкал к ней. Но каждую ночь я закрывал глаза и повторял: Оджагъ. Шканты. Черек. От-Ана. Имена духов и места были моим кладом. Пока я помню их, дом не умрёт.

Война кончилась, и к нам пришёл Магомет. Он вернулся с фронта прямо в ссылку, на костыле, с пустой штаниной и орденами на выгоревшей гимнастёрке. Когда он подходил к нашему посёлку, я увидел, как два тау-эелери идут по бокам от него, поддерживая под локти. Магомет их не видел, но, когда он сел на порог и протянул мне кусок колотого сахара, сахар светился – слабым золотым светом, как снег на рассвете. «Это тебе, джашчыкъ, – сказал он. – Сладкого дома нет». Я взял сахар, и на мгновение почувствовал запах дыма из оджака. Магомет посмотрел на меня долго и вдруг спросил: «Ты видишь их, да? Тех, что у порога?» Я кивнул. «Твоя бабка говорила, что ты родился с искрой. Береги её». Больше мы об этом не говорили.

Вечером у костра Магомет рассказывал, как воевал. Он говорил, что видел над Берлином тени наших гор, и они плакали от радости, что война кончилась, но и от горя, что их дети рассеяны по чужой земле. «Горы помнят нас, – сказал он. – Даже если мы не вернёмся к ним, они придут к нам». И он постучал себя по груди. «Здесь построят новый аул».

Я вырос. Мне исполнилось двадцать два. Степь стала привычной, но я не забыл ни одного слова, ни одного имени. И вот однажды нам объявили: сняты ограничения. Можно возвращаться. Мама заплакала, но сказала, что её дом теперь здесь, среди могил наших стариков. А я собрал узелок, как когда-то, и поехал.

Дорога по Черекскому ущелью была всё та же – узкая, над пропастью. Но теперь я шёл пешком, потому что машины не ходили в заброшенные аулы. Тропа заросла кизилом и крапивой. Я шёл и узнавал камни. Духи-эесы высовывались из расщелин, смотрели и прятались – не сразу узнали. Но потом один из них, самый смелый, выбежал на тропу и запищал: «Вернулся! Тот самый джашчыкъ!» И они повылезали отовсюду, маленькие, с блестящими глазами, и провожали меня вверх, к аулу.

Шканты лежал в руинах. Крыши обвалились, стены осели. Я шёл по заросшей улочке к нашему дому. Вот порог, на котором я разбил коленку. Вот угол, где стояла тепси. Очаг обрушился. Я опустился на колени перед чёрным пятном на полу и достал лошадку. Она всё ещё была тёплой. Я закрыл глаза и позвал: «От-Ана…»

Ничего не произошло. Только ветер прошумел в зарослях дикого винограда. Я сидел и ждал. Солнце садилось за Акъ-Къая. И вдруг я почувствовал запах – слабый, едва уловимый запах дыма. Я открыл глаза. Из чёрных камней очага поднималась тонкая струйка. Она свилась в маленькую фигурку – седую, прозрачную, но живую. От-Ана смотрела на меня. «Ты принёс искру обратно», – сказала она. Я положил лошадку в очаг. Она вспыхнула золотым пламенем, и огонь взметнулся вверх, осветив руины. На мгновение я увидел всё как прежде: целые сакли, дым над крышами, бабушку с тепси. Я увидел Суу-Ану, поднимающуюся от реки. Я увидел тау-эелери, стоящих вокруг аула, как стражники.

А потом всё исчезло. Только очаг горел по-настоящему, и в нём потрескивали сухие ветки. Я сидел на пороге, и слёзы текли по щекам. Я плакал не о разрушенных стенах – я плакал о том, что дом жив. Он просто ждал, когда я верну ему искру.

На рассвете я спустился к Череку. Суу-Ана ждала меня у плоского камня. Она улыбнулась и плеснула водой мне в лицо. «Теперь ты дома, – сказала она. – Помни».

Я вернулся. Мне двадцать два года, и я знаю: дом – это не стены. Дом – это память, которую я пронёс через степь и время. И пока я помню имена духов и вкус родниковой воды, никто не сможет нас уничтожить. Потому что искра первого огня всё ещё горит во мне. И в тех, кто придёт после.

– Унутма, – шепчет От-Ана, вплетаясь в дым.

– Унутма, – поют эесы в камнях.

– Унутма, – гудит Черек голосом Суу-Аны.

Не забывай.