Ульверинн

1

Гуннар Малыш зябко поежился, подсаживаясь ближе к костру. В сером свете быстро надвигающихся сумерек витали снежинки, симскарские ночи становились все холоднее, близилась зима, и это злило Малыша. Он надеялся подзаработать еще хоть немного до первых серьезных заморозков, когда бдеть в лесу станет крайне затруднительно и вредно для здоровья. Однако уже сейчас начинал подозревать, что ничего путного из его промысла не выйдет. И вообще, спустя два месяца все чаще глодало подозрение, что Лейдольв все-таки обманул.

И, надо признать, для Гуннара это являлось весьма и весьма быстрым умозаключением, поскольку Гуннар представлял собой ярчайший пример уровня интеллекта обратно пропорционального мышечно-жировой массе. А массы в Малыше было больше трехсот фунтов.

Поэтому, когда Лейдольв, главарь одной из самых известных банд Аустурда, во время попойки в какой-то корчме посоветовал главарю начинающих разбойников отправиться на промысел в Ульвериннский лес, Малыш с готовностью поверил такому авторитетному человеку. Доводы показались логичными: раз ни один разбойник там не промышляет, значит, выше вероятность встретить на дороге через Ульверинн особо ценную дичь с распухшими от добра торбами и мешками. И вовсе не потому избегают этот лес, что там водятся самые свирепые волки Симскары, и вовсе не потому, что, по слухам, руководит ими свирепый оборотень, голодно воющий промеж ульвериннских елок в ночи со времен конунга Рёгнвальда, пьющего мед в чертогах Отца Войны вот уже лет шестьдесят. Вовсе нет. Просто потому, что ноль плюс ноль равняется ноль. Малыш тогда лишь кивал своему кумиру, слушая бесплатные и мудрые советы и наставления. Что такое «ноль» Гуннар не имел ни малейшего понятия, зато понимал, что плюс — это не минус, и хорошо себе представил пухлые торбы и их содержимое, что и повлияло на его конечное решение.

Так вот и вышло, что Малыш с приятелями — Кудрявым и Косым — уже два месяца не вылезали из леса, составляя нездоровую конкуренцию волчьим стаям в истреблении фауны Улеверинна. Но дичи крупнее зайцев или тетеревов им так пока и не попадалось. Зарастающая травой дорога, хоть начинающие бандиты неустанно просматривали ее из своего лагеря в обе стороны, упрямо пустовала и зарастала еще гуще прямо на глазах, а волки со значением посматривали на обнаглевших конкурентов и, кажется, подумывали уже наложить штрафные санкции на новоявленных монополистов. Уже спустя неделю маловерные приятели начали тихо недовольствовать. Гуннар, как мог, пресекал паникерские настроения, в конце концов, недостаток интеллекта компенсировался авторитетом и большой дубиной, но недовольства звучали все чаще и чаще, а вскоре ни одно утро не начиналось с монотонного «Зря мы в Ульверинн поехали» и тоскливого «А дома сейчас тепло и кашу горячую дают». И вот, спустя всего два месяца размышлений, анализа ситуации и сопоставления фактов, Гуннар был ровно в шаге оттого, чтобы обидеться на Лейдольва и при случае объяснить, что тот неправ, типично симскарским методом.

Малыш чихнул, отчего испуганно колыхнулось пламя костра, где-то в панике сорвалась с ветки, хлопая крыльями, птица, а между елок пронеслось отрывистое эхо, повторявшее вроде бы не самое приличное в некоторых изнеженных обществах Стор-Йорда слово. Бугай утерся засаленным рукавом, и вдруг ему померещилось, что он услышал приглушенный звук выкатившихся на деревянную доску игральных костей.

И случилось нежданное чудо.

С опушки Ульвериннского леса, продираясь через бурелом и треща ветками, к лагерю примчался Кудрявый, выставленный в дозор. Он перемахнул через поваленное бревно, остановился у костра, согнувшись пополам и пытаясь отдышаться, затем резко разогнулся и принялся дергано жестикулировать, издавая нечленораздельные звуки:

— Тааа... ээээ... ееее... ооооо, на!..

— Ме-ме, бе-бе! Тьфу, на! — передразнив его, сплюнул Малыш, нехотя оторвавшись от жареного зайца.

Кудрявый зарычал сквозь зубы, сорвал шапку, обнажая блестящую в отсветах костра шевелюру, бросил на землю, развернулся и со злостью потыкал пальцем в лес.

— Та-ам, ба! — наконец, выдал он нечто определенное.

Малыш переглянулся с Косым, сидевшим рядом и ковырявшимся наконечником стрелы в углях.

— Э, на? — подозрительно вопросил Малыш.

— Во, ба! — потрясенно выдохнул Кудрявый, широко раскинув руки.

— О, ба! — потрясенно выдохнули Малыш с Косым, вскакивая с насиженного бревна.

Бессмысленный для стороннего человека набор звуков на самом деле являлся обменом крайне важной и ценной информацией, зашифрованной на древнем языке общения внутри тесно сплоченного мужского коллектива. Переводить его на общечеловеческий — занятие трудное и неблагодарное, поскольку одна лишь запись переведенного текста заняла бы очень много времени. Например, просьба «Мой дорогой и многоуважаемый друг! Мне, конечно, крайне неловко и неудобно отвлекать вас от важного занятия, но мне очень требуется ваша помощь. Не могли бы вы, если, конечно, вас не затруднит, подойти ко мне в свободное время и уделить мне немного вашего драгоценного внимания?» на древнем языке звучит: «Быро, на!».

Начинающие бандиты так долго готовились к самому важному событию своей жизни, что когда оно наконец-то свершилось, оказались совершенно не готовы. В лагере поднялась суета. Косой пытался отыскать свой лук, который обычно висел на суку и использовался сушилкой для носков. Кудрявый потратил какое-то время, чтобы выдрать всаженный Гуннаром в бревно топор и, горестно всхлипывая, смахнул со щита остатки вчерашней трапезы. Малыш же, чередуя «ба» и «на», выражал неудовольствие тем фактом, что его лидерский шлем (естественно, с рогами; какой лидерский шлем обходится без рогов?), регулярно используемый в качестве походного котелка, почернел от сажи и провонял похлебкой. В такой-то момент!

Однако побегав по лагерю кругами и пару раз столкнувшись лбами (в случае вождя — с шестой парой ребер), Гуннар критически осмотрел построившихся у костра приятелей и с неудовольствием поморщился, сдвинув на затылок шлем и почесав лоб, по которому лениво катилась капля холодного бульона.

— А, на! — безнадежно махнул он рукой и взвалил на плечо увесистую дубину, грозно зыркнув на Кудрявого.

Кудрявый взволнованно подобрался и затрусил сквозь густые заросли в лес, вежливо пригласив приятелей проследовать за ним.

Спустя пару-тройку минут жалобного треска и хруста веток и панического шелеста пожухлой листвы, сопровождаемого чередованием «ба» и «на», начинающие бандиты вышли к засаде, устроенной возле едва заметной тропы, по ошибке именуемой Ульвериннской дорогой. Малыш, считавший себя грамотным инженером, не без оснований гордился возведенным под его чутким руководством укрытием — натянутой между елками рыболовецкой сетью, густо увешанной лапником. Он лично убедился, что, если стоять прямо напротив засады, ни за что в жизни не догадаешься, что за ней кто-то притаился с недобрыми намерениями. Правда, работало это и в обратном направлении, но Малыш нашел выход из этой нелегкой ситуации, поэтому если шагнуть в сторону — никаких проблем с обзором. В обоих направлениях.

Залегши в укрытии на холодную землю, троица разбойников принялась терпеливо ждать. Однако по прошествии еще пары минут Малыш принялся подозрительно поглядывать на Кудрявого — столько времени прошло, а обещанная жертва почему-то не торопилась. Приятель лишь растерянно улыбался в ответ, заверяя тем самым, что глаза его не подвели, просто нужно подождать еще немного, ведь грабеж как рыбалка — с уловом уходит самый терпеливый. Малыш недовольно поворчал, терзая рукоять дубины, но согласился с подобным доводом. И спустя целую минуту наконец-то расслышал в услужливо затихшем лесу глухой, тяжелый топот.

Гуннар приподнял голову, заозирался, пытаясь определить направление, однако Кудрявый осторожно похлопал его по плечу и кивнул в нужную, в общем-то, единственную сторону опушки Ульверинна. Малыш приподнялся на локтях, всмотрелся между елок, интеллектуально моргая глазами.

По тропе ехал всадник, за ним трусил второй, ростом поменьше, нагруженный увесистыми тюками, и оба проявляли полнейшую беззаботность и беспечность, даже не подозревая, какие опасности поджидают их в Ульвериннском лесу.

— Оооо, ба! — благоговейно протянул Гуннар во весь голос, расплываясь в счастливой улыбке.

Кудрявый припал к земле, громко шипя сквозь зубы. Малыш отвесил тому легкую нравоучительную оплеуху, дабы дуралей не спугнул добычу, и для закрепления педагогического эффекта впечатал его голову пятерней в прелую сырую листву, а затем улегся сам, нетерпеливо ерзая и тиская рукоять дубины. Гуннар предвкушал долгожданный момент, когда выскочит на ничего подозревающих путников, представлял, какие обалдевшие у них будут рожи, быстро меняющиеся до состояния паники. Малыш предчувствовал, с каким наслаждением провопит грозное «Кошелек или жизнь!» (потому что усердно репетировал с приятелями каждое утро все эти два месяца, уверяли, очень натурально получается). Гуннар допускал, что жертвы не захотят вот так запросто расстаться со своим имуществом, тогда придется оприходовать их дубиной для убедительности, но не сильно и не насмерть, чай, не берсерк какой безмозглый. А потом можно и к долгожданному грабежу приступить. Гуннар не сомневался, что путники обязательно везут с собой несметные сокровища. А как может быть иначе после стольких-то месяцев ожидания? Он в деталях представил себе, как вернется домой в дорогих одеждах, в новых сапогах, почти не ношеных даже, и обязательно в золоченом шлеме, обязательно с рогами посолиднее, чтоб никто ни на миг не усомнился в его авторитете. Представил, как будет сорить золотом, а ему кланяться да желать всякого обязательно хорошего, а девки выстроятся в очередь к такому удачливому и ловкому вождю. И как Ранка с горя и обиды будет локти кусать, а он на нее даже не глянет — ибо нечего с детства в упор его не видеть!

Малыш до того замечтался, что не сразу понял, что размеренный топот конских копыт успел когда-то стихнуть, а Кудрявый отчаянно тычет его локтем в бок. Гуннар метнул на него недовольный взгляд, но вдруг встретился с растерянным взглядом... породистого гнедого жеребца, остановившегося на дороге, не доехав до засады. Несколько выше конских глаз Малыш обнаружил другую пару не менее растерянных, озадаченных глаз на крупной физиономии, обрамленной густой рыжей бородой. Переместив взгляд чуть в сторону, Гуннар заметил и второго, остановившегося чуть поодаль от первого, всадника верхом на апатичного вида осле — еще почти мальчишку в характерной для скальдов шапке. Мальчишка хлопал глазами, выражая крайнюю степень удивления и недоверия.

— Ээээ... — робко протянул он, поднимая палец кверху.

— АААААА!!! — истошно завопил Кудрявый, спасая положение, и, подскочив с земли, со всех ног бросился на путников, размахивая топором.

С небольшим запозданием подскочили и Гуннар с Косым и, поддержав приятеля диким воплем, понеслись на действительно растерянных, с непередаваемыми словами физиономиями (учитывая, что одна из них была конская) путников. И если бы Малыш умел совмещать бег и мыслительный процесс, то непременно заметил, что хотя бы один пункт из так тщательно продуманного плана сработал, что для начала карьеры успешного разбойника с большой дороги, в принципе, не так уж и плохо.

А вот чего Гуннар не учитывал и никак не мог предвидеть, так это не вовремя споткнувшегося о корень Кудрявого, повалившегося на землю и пропахавшего носом листву чуть ли не до самых конских копыт, что испортило устрашающий эффект психической атаки. Оплошность была до того нелепой и обидной, что Малыш прекратил вопить и остановился, не зная, что теперь делать с дубиной. Косой, угрожающе натягивая тетиву лука и хаотично водя им из стороны в сторону, хоть и замер, но вопить не перестал, взяв ноту «ми», стремящуюся к четвертой октаве. Мальчишка испуганно сжался в седле, прижимаясь к холке апатично склонившего голову осла. Рыжий всадник кисло поморщился, ковыряя мизинцем в ухе. Его конь раздраженно фыркнул.

— Ну? — вдруг недовольно пробасил всадник.

Косой вздрогнул от неожиданности, щелкнул зубами, прикусив язык, и нечаянно спустил тетиву. Будучи и вправду косым, к тому же целясь куда угодно, только не во всадника, он тем не менее выпустил стрелу именно во всадника (случайным попаданием, однако, это не было; Косой давно разработал собственную методику стрельбы из лука, что позволяло ему стабильно добывать свежее мясо к ужину). К тому же, наездник был таких внушительных размеров, что не попасть в него являлось задачей трудновыполнимой, потому рыжий не успел даже опомниться, как стрела угодила ему в грудь. Впрочем, хвататься за древко и вываливаться с криком из седла он тоже не поспешил, лишь моргнул, услышав тоскливое «дзынь», и флегматично проследил взглядом за отскочившей от кольчуги стрелой, а потом уставился на растерявшегося Косого.

— Чего ты орешь? — спросил всадник сварливо. — Ты ж всех волков распугаешь.

Кудрявый поднялся на ноги, подобрав с земли топор и щит, и попятился к приятелям, опасливо косясь на гнедого жеребца. Разбойнику почему-то очень не понравился его взгляд. Совсем уж он был не лошадиным.

— Ээээтааа... н-на, — попытался взять ситуацию в руки Малыш. — Слышь, ба, эта...

— Чего? — нахмурил брови рыжий.

Гуннар оперся на дубину, озадаченно почесал лоб, сдвинув шлем на затылок. Вроде бы ситуация была предельно ясной даже для него самого, и это крайне смущало Малыша: еще ни разу в жизни не приходилось что-то кому-то объяснять, и он не имел ни малейшего понятия, как это делается. Однако все когда-то приходится делать впервые. Поэтому вожак переглянулся с приятелями, прочистил горло, сплюнул, взял дубину наперевес и собрал все красноречие, на которое был способен.

— Добрый вечер, премногоуважаемые господа! — начал он. — Покорнейше и нижайше просим прощения, что имели наглость прервать ваше путешествие, в которым мы желаем вам всяческих успехов и скорейшего прибытия до пункта назначения, но прискорбные обстоятельства вынудили нас поступить подобным образом. Понимаете ли, господа, мы, бедные бонды Аустурда, живем небогато, а вам, видим, хорошо. Не сочтите за дерзость, уважаемые, но не могли бы вы пожертвовать ближним своим, взывающим к милости богов и вашему человеколюбию, сколько вам не жалко, дабы этот прекрасный симскарский вечер стал еще прекраснее и не был омрачен тоской и скорбью на ваших светлых лицах?

Рыжий великан поерзал в седле и задумчиво почесал косматый затылок. Густые брови начали уверенное движение к верхней губе.

— Чего? — протянул он недовольно.

— Ах, помилосердствуйте, дражайшие господа! — повторил попытку Малыш, подключая скрытые резервы красноречия. — Не вынуждайте сирых да убогих умолять вас и проявлять нескромную настойчивость! Ну право дело, что для вас имущество ваше, когда у вас есть прекрасная возможность совершить благое дело и узреть счастливые улыбки на смиренных ликах нуждающихся, которые будут прославлять вас и поминать в молитвах Отцам и Матерям до конца ваших, ах, простите, наших дней? Еще раз просим покорнейше извинить за бестактность и благодарим за уделенное время.

Всадник недовольно пошевелил усами и обернулся к своему спутнику:

— Эй, парень, ты понял, чего он там бакал и накал?

Мальчишка, взволнованно бегавший глазами по смиренным ликам нуждающихся, искоса глянул на великана.

— По-моему, они нас грабят, — неуверенно произнес он.

— Ах, воистину устами младенца глаголет истина! — воскликнул Малыш, потрясая дубиной.

— Кошелек или жизнь! — нервно подтвердил Косой, а Кудрявый потряс щитом и красноречиво размахнулся топором.

Всадник медленно повернулся к троице начинающих разбойников, хмуро смерил их взглядом, почесывая бороду, и вдруг его лицо прояснилось, расплываясь в широкой счастливой улыбке:

— Аааа! Чего ж сразу-то не сказали, ну?

Он соскочил с седла, и вся троица инстинктивно отступила на шаг. Приземлился тяжело, промяв сырую почву, опасно звеня начищенными кольцами кольчуги, блестящими даже в сгущающихся сумерках. Малыш с неудовольствием отметил, что всадник не многим ниже и уже его самого. Факт наличия на поясе меча в украшенных ножнах лишь укрепил это самое неудовольствие.

— Вы, значит, местные веселые лесные ребята, да? — еще раз оглядев разбойников, поинтересовался рыжий.

— Дык, ба! — подтвердил Малыш, угрожая дубиной.

— А ты, стало быть, за главного тут? — всадник критически осмотрел Малыша.

— Дык, н-на, — пожал плечами Гуннар. Ему почему-то сделалось неловко из-за собственной непредставительности.

— Ага, — задумался всадник, поглаживая бороду. — Ну, — шумно втянул сквозь зубы воздух он, жадно потирая руки, и выступил вперед, — предлагаю тогда заклад.

Малыш снова переглянулся с растерявшимися приятелями. Он полагал, что за два месяца рассмотрел все возможные варианты развития и сценарии первого в своей жизни ограбления на большой дороге, однако никаких закладов не предвидел.

— Э, ба? — насторожился Гуннар.

— Чего «ба»? — развел руками рыжий. — Заклад, говорю. Вы ж грабить собрались, так?

— Ну, н-на! — воинственно потряс дубиной Малыш. Кудрявый поколотил обухом топора в щит, а Косой натянул тетиву, но предусмотрительно не наложил стрелу, дабы не случилось никаких эксцессов. Ограбляемый хмуро посмотрел на них исподлобья, и начинающие разбойники пристыженно притихли.

— А сил-то хватит?

— Че, на? — оскорбился Малыш.

— Ну, понимаешь, — почесал затылок рыжий, — добра у меня много. Когда оно в надежных руках — полбеды. А ну как не унесешь все да в чаще побросаешь? Ни тебе, ни мне хорошо от этого не будет, ага?

Малыш оскорбился до глубины души. В своих силах он не сомневался, но в словах ограбляемого имелся смысл, поколебавший уверенность. Ведь и вправду, судя по тюкам, которыми был загружен осел, таскать все это на себе будет проблематично. Однако Малыш не зря был главным и, конечно же, нашел решение проблемы.

— Ха, н-на! — загоготал Малыш, указывая дубиной на жеребца за спиной ограбляемого. Мысль увести осла вместе с поклажей была до того оскорбительна для сознания уважаемого вождя, что даже не посетила его голову. Вождь и осел — мало того, что вещи не совместимые, так еще и по авторитету сильно бьют.

Конь, занятый своим конским делом, навострил уши, поднял голову и флегматично уставился на Гуннара, и Малыш, с минуту переглядываясь с животиной, вдруг пришел к выводу, что мысль о приобретении лошади не столь приглядна, как ему казалась. Во-первых, не умел он ни ездить верхом, ни обращаться с лошадьми, а во-вторых, лошади не улыбаются. Да еще так гнусно.

— Ну на! — отмахнулся он. Жеребец возмущенно всхрапнул, взрыхлил копытом землю.

— Во-от! — с пониманием кивнул ограбляемый. — Потому и предлагаю заклад. Ты ж палку свою не для красоты носишь?

— Дык, н-на! — гордо расправил плечи Малыш и для демонстрации своих умений пару раз широко размахнулся дубиной. Приятели, имевшие богатый опыт общения с Малышом, успели вовремя отскочить в стороны.

— Свалишь меня за удар — значит, годишься в грабители, — скрестив руки на груди, пояснил ограбляемый, — а я спокойный буду, что мое барахло в надежные руки попало. А не свалишь... Ну, — философски пожал плечами он, — значит, не твое это. Ну, согласен, нет?

Малыш опустил дубину.

— Хмммм... ба... — озадаченно протянул он.

— Учти, — вмешался ограбляемый, — ежели не согласен, придется драться, а мне очень не хочется этого. Я-то один всего, а вас тут... — он прикрыл глаз и замешкался, беззвучно шевеля губами.

— Кхм, — кашлянул мальчишка на осле, когда молчание затянулось. — Трое.

— Значит, мало, — кисло проворчал ограбляемый. — Нечестно как-то.

Малыш почесал лоб, соглашаясь, что это нечестно. Впрочем, рассуждать, почему именно нечестно, он не счел нужным. Более важным казалось то, что первое в жизни ограбление требовало слишком много умственной работы. Если бы Малыш знал, что предстоит нечто подобное, он ни за что бы не согласился и предпочел бы дальше выколачивать мелочь из соседей.

— Ща, на! — буркнул Гуннар и кивнул приятелям. Ограбляемый поднял руку, выражая согласие, что огреть ближнего своего дубиной по башке — решение крайне ответственное и требует коллективного обсуждения.

Малыш отвел озадаченную банду в сторону, собрал ее в круг и вынес на повестку симскарского вечера вопрос, требующий немедленного рассмотрения, взвешенной аргументации «за» и «против», а также терпения и взаимного уважения друг к другу, как и подобает разумным людям.

— Ну, н-на?

— Ага, ба.

— Да ну, н-на!

— Че, на?

— Да ниче, н-на!

— А ну как на?

— Ну и на!

— Я те, н-на!

— Э, на!

— Во, на! Ага, на?

— Ну, ага, ба!

Совещание закончилось единодушным согласием в принятии решения. Начинающие разбойники вернулись на исходную, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, покашливая и стараясь не смотреть на жертву грабежа, который терпеливо дожидался их, не подумав сойти с места. Если бы мышление позволяло Гуннару обрабатывать хотя бы пару мыслей одновременно, он бы, наверно, даже зауважал столь добросовестного и ответственного ограбляемого. Впрочем, если бы функционал его мозга расширился до трех мыслей, Малыш заподозрил бы что-нибудь неладное.

— Ну и? — оглаживая бороду, спросил рыжий.

— Ну, н-на! — объявил Гуннар, взвалив дубину на плечо.

Ограбляемый молча хмыкнул и подошел к троице разбойников, подался чуть вперед и наклонил голову. Гуннар поправил шлем, недоверчиво поморгал на самоубийцу, стоя в нерешительности. Он, конечно, понимал, что в разбойничьем промысле без этого никак, да и не раз Малышу приходилось пускать дубину в ход. Но то были драки, когда все сгоряча или в порыве праведного гнева, но бить человека, который сам башку подставляет, — как это все же неправильно, и совесть открыто заявляла об этом.

— Ну чего? — подняв голову, исподлобья взглянул на Малыша рыжий. — Бей уже! — и снова склонил голову.

Гуннар переглянулся с приятелями, ища у них поддержки. Те лишь пожали плечами. Малыш решительно вздохнул, размахнулся дубиной для пробы, довольный ее тяжелым свистом, занес над головой...

— Только помни, приятель, — наставил палец рыжий, — у тебя всего одна попытка.

— Ха, н-на! — заверил Малыш. — Эх, ба! — прикрыл он глаза и со всей силы ударил, скорчив самую воинственную рожу из доступных ему.

В первую секунду, поморщившись от боли в отбитых пальцах и услышав сухой треск, Гуннар ощутил тяжелый укол совести. Во вторую секунду, приоткрыв один глаз, Гуннар испытал легкое замешательство. В третью секунду, поднеся обломок дубины к физиономии, Гуннар испытал недоверие. В четвертую секунду, когда переглянувшиеся Косой и Кудрявый (скорость мыслительного процесса которых был значительно выше) молча бросились наутек, Гуннар пришел в растерянность. В пятую секунду ограбляемый медленно разогнулся, потирая темя.

Он посмотрел на озадаченного Гуннара с нескрываемым разочарованием, по-отечески качая головой.

— Н-да, приятель, — сокрушенно вздохнул он. — По-твоему, это удар?

— Дык, н-на... — растерянно пробормотал Малыш.

— Вот удар!

Чуть позже, разрезая куполом шлема сумеречный симскарский свет, наматывая его на рога, обгоняя удирающих приятелей, Гуннар без особого труда произвел математические расчеты и пришел к выводу, что, если его скорость останется неизменной, он окажется дома ровно через один час сорок две минуты и тридцать восемь секунд. Торжественность момента внезапного открытия математических способностей испортил животрепещущий вопрос: не противоречит ли удар, отправивший Гуннара по направлению к дому, известным законам физики? Правда, Симскара не знала ни одного подобного закона, а само понятие «физика» считалось оскорбительным синонимом «физиономии», поэтому Гуннару пришлось спешно развить и популяризировать эту науку и открыть все ее законы, дабы убедиться, что да, противоречит. Однако неоспоримый факт исполнения этого удара вынудил Малыша принять очевидное и заняться поисками решения этой сложной задачи. Поразмыслив немного и попутно ответив на несколько неразрешимых вопросов мироздания, Гуннар нашел лишь один наиболее правдоподобный вариант, объясняемый вмешательством симскарских богов (на Симскаре существование Отцов и Матерей отрицали только те, кто очень хотел с ними встретиться, правда, в большинстве случаев в первый и последний раз). Но поскольку боги хождение по земле смертных считали дурным тоном, то список возможных кандидатов сужался лишь до одного наиболее подходящего имени. Неоспоримая истинность его выводов до того опечалила Малыша, что он с горя разрешил извечный вопрос фатализма и свободы выбора человека, а заодно — философские дилеммы, не раз становившиеся причиной мордобоя в рощах Матери Мудрости и в целом сделал ощутимый, на многие века опережающий свое время вклад в развитие наук и просвещение дикой Симскары.

Однако на пути его следования выросла ель.

Впрочем, с точки зрения самой ели все обстояло совершенно иначе.

Она стояла здесь вот уже сто восемьдесят девять лет, с тех самых пор, когда Ульверинн был всего лишь подлеском, разросшимся по рассеянности Матери Леса. Наука, в том числе и физика, это, конечно, хорошо, ель никогда бы не подумала отрицать влияние ее законов, в том числе и на нее саму, но перемещаться куда-то ради научных открытий? Помилуйте, боги! Знание и незнание этих законов никак не сделает жизнь ни лучше, ни хуже ни самой ели, ни ее ближайших соседей. Поэтому руководствуясь столь эгоистичными рассуждениями, ель даже не подумала подвинуться и уступить дорогу гениальному математику, физику, мыслителю и философу и со всем цинизмом встретила Гуннара жесткой корой, тем самым избавив его от груза внезапно нахлынувших откровений и научных изысканий, а Симскару — возможности шагнуть в светлое будущее.

2

— Как же скучно стало на Симскаре, — посетовал Эйнар и, открутив от заячьей тушки лапу и запихнув ее в рот целиком, тоскливо захрустел костями.

Хоть ночной лес и пугал, но Гизур был несказанно рад, что, обнаружив неподалеку лагерь разбежавшихся разбойников, Эйнар не поехал через Ульверинн, как намеревался. Герой, конечно, сперва ради приличия поворчал, оправдываясь, что в темноте злоключения цепляются охотнее, но, увидев поспевших на костре жареных зайцев, решил все-таки, что злоключения не стоят того, чтобы спотыкаться в потемках. Больше Гизура нежданному привалу радовался только Раск, поскольку спотыкаться в потемках предстояло, в первую очередь, именно ему, а не кому-то другому. Осел же Гораций отнесся ко всему с философским равнодушием, за что Гизур и ценил свою животину.

— Может, просто не нужно бить в ответ со всей силы? — осторожно предположил Гизур, бросив в костер обглоданную косточку.

— Э? — поднял голову Эйнар, подозрительно глянув на скальда.

— Понимаешь ли, — вкрадчиво пояснил тот, — когда люди улетают очень высоко или очень далеко, это их немного настораживает и пугает.

Сын Войны нахмурился, задумчиво хрустя костью. Густые брови начали устрашающее движение к верхней губе. Видимо, усиленно вспоминал, сколько людей за последний месяц познакомились с его кулаком. Выходило, около четырех, если не считать упрямого быка, которого герой великодушно подтолкнул, не в силах смотреть на муки отчаявшегося бонда. И в отличие от двуногих бык еще легко отделался: его нашли всего лишь в паре миль от родной деревни, воткнувшимся рогами в ствол старого дуба.

— Думаешь? — почесал Эйнар затылок мизинцем.

— Я почти в этом уверен, — заверил Гизур, отщипнув от горячей тушки мяса.

Эйнар дохрустел костью, проглотил, причмокнул в тишине и вдруг широко, добродушно улыбнулся в бороду.

— Так это ж все от неожиданности, — признался он. — Меня ж никто не предупреждал, что тут разбойники завелись.

— Как будто ты расстроился, — буркнул скальд.

— Конечно, расстроился! — возмущенно пробасил Эйнар. — Почему их так мало? Я-то думал, хоть здесь какое-то развлечение будет и этот... как его... мат... маторал...

— Материал, — со вздохом подсказал Гизур. За месяц он уже привык, что выражение «материал для песен» герой не только чудовищно коверкает, но и использует исключительно в ироническом ключе, чтобы лишний раз задеть молодого скальда, загоревшегося благородной целью освещать героические свершения.

— Ага, — невнятно пробормотал Эйнар с набитым ртом, — и он тоже. А тут, — герой широко обвел рукой по ночному лесу, капнув в костер жиром с заячьей тушки, — три придурка и тишина тоскливая. Эх, — удрученно отмахнулся он, — раньше все же было как-то поинтереснее.

— А как? — оживился Гизур. До сих пор Эйнар с крайней неохотой открывал сокровенную тайну о том, как было раньше, и скальд искренне не понимал, что же там такого, что нужно так яростно скрывать. Все попытки выяснить подробности героических Подвигов, так сказать, из первых уст сводились к напоминанию о скальде Армонде, прозванном Пищащим за то, что тот проглотил волынку (подробностей происшествия никто не знал, а сам горемыка на все вопросы лишь выдавал тоскливый писк и грустно качал торчащими из ушей бурдонами). Эйнар называл эту историю очень поучительной. Гизур не понимал, чему у нее можно научиться, но почему-то инстинктивно с опаской посматривал на кантеле.

— Поинтереснее, парень, поинтереснее, — отозвался Сын Войны. — Раньше и грабили с толком, и чудища свирепее были. Не нужно было за ними бегать — сами прибегали.

Гизур оглянулся по сторонам. Мрачные ели зловеще тихого Ульверинна нагоняли жути. Скальду показалось, что в темноте загорелись зеленые огоньки голодных волчьих глаз, выжидающих, когда погаснет огонь — та самая крепость, за стенами которой двуногие так трусливо отсиживаются. Гизур поежился и подбросил в костер хворост.

— Ночь еще не закончилась, — пробормотал он.

— Ага. А мне уже скучно, — угрюмо проворчал Эйнар, и жареный заяц исчез в героической пасти.

— Мне кажется, ты торопишь события, — возразил скальд, поглядывая на пару оставшихся зайцев на расстеленном на земле разбойничьем плаще. Остыть они не успеют — это Гизур знал точно.

Он не был знатоком брошенных разбойничьих лагерей, но отчего-то не сомневался, что этот — худший из всех, что можно вообразить. Эйнар не побрезговал вывернуть скудные разбойничьи пожитки, но не обнаружил ничего ценного, чем остался крайне не доволен, красочно выразив свое недовольство и не забыв упомянуть, что раньше было лучше. Не то чтобы он намеревался присвоить чужое имущество (Гизур убедился, что у положения заморского конунга и звания Симскарского героя преимуществ больше, чем недостатков), но, видимо, геройским инстинктам не подчиняться невозможно, даже при наличии собственного конунгства. Поэтому врага мало повергнуть, нужно его еще и ограбить. И поворчать, если с него нечего взять.

— Не зря ведь Ульверинн называют самым страшным и опасным местом Аустурда, — продолжил скальд, прожевав кусок мяса. — Говорят, здесь водится самый старый оборотень Симскары, проклятый самой Матерью Леса. Говорят, еще никто не пережил встречи с ним!

— Да ну? — Эйнар взглянул на него исподлобья и отряхнул от жира руки. — А кто тогда говорит, что здесь оборотень водится?

Гизур раскрыл было рот, чтобы ответить, но смолчал. Ему и в голову никогда не приходило, что если кто-то гипотетический где-то что-то говорит, нужно воспринимать буквально и при случае уточнять, у кого именно такой длинный язык.

— Вот то-то и оно, парень, — Эйнар нагнулся за бурдюком с пивом, лежавшим у поваленного бревна, на котором сидел. — Да и потом, будь оно самым страшным и опасным местом Аустурда, я б наверно слыхал о нем чего-нибудь. А мне как-то ни разу не доводилось.

— Может, потому и не слышал, чтобы оно так и осталось страшным и опасным? — предположил Гизур.

Эйнар замер с поднесенным ко рту бурдюком, сердито нахмурил одну бровь, снова почесал мизинцем затылок, затем усмехнулся.

— А ты умнее, чем кажешься, — признал он и, запрокинув голову, начал жадно пить из бурдюка. — Но те-то ребята, которые разбежались и оставили нам ужин, сидели в лесу не один день, — произнес Сын Войны, утерев ладонью губы. — И гляди-ка: ничего с ними не случилось, пока я не случился. Так что ерунда все это. Ну, может, волков тут поболе, чем в других лесах, да и, если честно, пострашнее они всяких оборотней, но к нам они не сунутся, — беспечно заключил герой.

— Почему? — удивился Гизур.

— Да потому. Волки поумней чудищ с разбойниками будут.

В темноте, за кругом света от костра, вдруг раздался истеричный волчий визг, от которого Гизур аж подпрыгнул и вскочил на ноги.

Не стреноженный Раск (который считал данное действо над собой унизительным), флегматично жевавший на пару с апатичным Горацием овес, лягнул, не отрываясь от своего занятия, осторожно крадущегося в потемках волка. Волк, огласив визгом ночной Ульверинн, совершил несколько кульбитов и, пробежав на передних лапах, задрав хвост, ошарашенно умчался в чащу. Сидевший неподалеку старый волк, тихий, незаметный, спокойный, терпеливый, прикрыл морду лапой и сокрушенно покачал головой.

— Ну, в основном, — поправился Эйнар, не поведя ухом, и снова отпил из бурдюка, заткнул его пробкой и швырнул в скальда, выводя того из оцепенения.

Гизур, хоть по природе своей был слегка растерян и не собран (а в моменты сочинительства и музицирования вовсе выпадал из реальности), рефлекторно поймал бурдюк и теперь защищался от ночных ужасов Ульверинна не только недоеденной заячьей лапкой, но и импровизированным щитом.

— Просто, понимаешь ли, парень, — Эйнар потянулся за вторым зайцем, — в жизни оно все не так, как говорят или в песенках твоих дурацких поется.

— Почему ты называешь их дурацкими? — Гизур перевел настороженный взгляд на героя. Подобные возмутительные заявления вот уже месяц задевали до глубины души, но он терпеливо молчал. А сегодня почему-то вырвалось. Видимо, страх у скальда был весьма ограниченным явлением, и бояться одновременно и ночного леса, и героя он физически не мог.

— Так потому что они дурацкие, — пожал плечами Эйнар и с хрустом разодрал заячью тушку. — Слушать же без смеха невозможно. А еще врут все время — ни капли правды в твоих этих песенках нету.

— Значит, — Гизур медленно сел, положил бурдюк на землю, — если песни восхваляют твои Подвиги, в них ни единого слова правды?

— Ни единого, парень, — подтвердил Эйнар, пережевывая огромный кусок зайчатины вместе с ребрами.

— Ха! — злорадно воскликнул скальд, размахнувшись лапкой. — Может, тогда и Подвигов твоих не было?

Сын Войны прожевал, повертел половину тушки в руке, примеряясь, с какой стороны лучше укусить. Гизур напрягся, сожалея о своей смелости и наглости.

— Ну, — глаза Эйнара заблестели в свете костра, — ежели ты про то, как папаша мой гонял меня семь раз, чтоб я себе башку свернул, было дело. А вот «Подвиги» то были или нет, — развел он руками, — не знаю. По мне, так ничего особенного. Но говорят, что Подвиги, а дураки еще и песенок насочиняли. Да вот только те, кто их сочинял, даже рядом не стояли. Потому-то дурь одну навыдумывали.

— Хочешь сказать, ты не убивал Эльдуринна? — вскинув голову, спросил Гизур.

— Убивал, — вопреки ожиданиям ответил Эйнар. — Да разве большое дело ящерице по башке двинуть да отчекрыжить ее? Было б это сложно, наверно, не пришлось бы мне в Далуринн тащиться — я б и тут дракона отыскал.

— Но ведь ты тогда не только дракона убил, но и остановил войну альвов с гномами! — возразил скальд с каким-то странным упрямством. Более странным оттого, что пытался доказать человеку то, что самому человеку было явно лучше знать.

Сын Войны посмотрел на него из-под бровей, затем принялся за то, что осталось от зайца.

— Мне башка драконья нужна была, а альвам с избранным ихним — золото, чтоб виру уплатить, — произнес он. — Они знали, где дракон на золоте спит, а я знал, как башку ему рубить. Я получил башку, а альвы — золото. Вот и вся история, парень. Больше я ни альвов, ни избранного ихнего не видел. Но слыхал, избранный, хоть и дурачок, а драуга все-таки одолел. У Судьбы то еще чувство этого, как его, юмора.

Гизур, наконец, разделавшись с заячьей лапой, бросил кость в костер. С некоторой обидой. Он заподозрил, что герой снова решил поиздеваться. Скальд сочинил такую прекрасную песню, основываясь на не очень прекрасной и откровенно слабой поделке Оддмара Медоуста, а теперь, получается, она о подвигах совсем других героев?

— А соловьи Сотсаэра из сада княгини альвов, волшебные птицы, что предсказывают будущее? Хочешь сказать, ярл Гейрмунд не посылал тебя за ними? — не отступился Гизур.

— Ну, с этим делом вообще все просто, — рассмеялся Эйнар. — Вломился я в сад, там меня альвы сразу и повязали. Я, конечно, пару морд набил, но предстал под ясны очи княгинины. Она и спросила, мол, на кой влез? Ну я и ответил, что за птицами. А она ну ржать кобылой, сунула мне клетки с соловьями в обе руки и помахала на прощанье.

— Почему? — изумился Гизур, сдерживаясь, чтобы не возразить песней Кнота Громкого, в которой Эйнар Сын Войны заполучил соловьев-провидцев хитростью и ловкостью. В версии неизвестного автора, очень популярной среди женщин и девушек, говорилось, что соловьев Эйнар получил в благодарность. Правда, Гизур хоть и знал эту песню и несколько раз исполнял, но считал глупой, откровенной выдумкой и подозревал, что за ее авторством стоит некто, чье место явно не в поэзии и музыке.

— Да чтоб я знал, парень, — хмыкнул Эйнар. — Кто их баб поймет, что у них на уме творится?

Ни Эйнар, ни Гизур, ни тем более скальды, сочинявшие песни об этом Подвиге, естественно, не знали, что для прорицания соловьям Сотсаэра требовались зерна особой травы, произрастающей в далеких краях, населенных людьми с плоскими лицами. Трава эта высоко ценилась шаманами и помогала им связываться с духами и космосом, ну или просто от души посмеяться. Доставить ее даже ко двору княгини альвов стоило немало, а пророчества, изрекаемые соловьями, в основном оказывались бесполезными, поскольку требовали толкований тех же шаманов. Атмосфера во время подобных ритуалов в саду царила хоть и туманная, но самая непринужденная и умиротворяющая, однако по окончании оных даже сами шаманы, с жадностью накидывающиеся на еду, не могли толком объяснить, что именно им открылось, хотя и было весело. Впрочем, когда о тонкостях прорицания соловьями Сотсаэра узнал ярл Гейрмунд, ему стало не до смеха.

— А Дикая Охота? — с отчаянием вопросил Гизур. — Неужели ты и с королем не дрался?

— Вот мне больше делать было нечего, как с ним драться, — поморщился Эйнар. — Он, конечно, та еще сволочь, но не хуже наших родичей хаттфьяльских. Да и с каких это пор гости хозяевам морды бьют?

— Но ведь тебя похитили всадники! — упрямо воскликнул скальд.

Сын Войны посмотрел на него так, что Гизуру стало не по себе. Во взгляде героя не было враждебности или неприязни. Скорее, он смотрел с сожалением и некоторым сочувствием.

— Да никто меня не похищал, — сказал он. — Я тогда шатался от безделья, а всадники как раз по пути мимо ехали. Ну я к ним и прибился — всяко веселей, чем одному. Слово за слово, выяснилось, что у короля пир намечается. Не хотелось мне, конечно, с альвами пить, но уговорили, чего уж. Так я и оказался у Вальдемара в гостях. Четыре дня пировали. Не, — самодовольно усмехнулся Эйнар, — конечно, пару морд набил — святое дело альву по морде заехать, да и какой пир без хорошей драки? Но так то обычное дело: подерешься, помиришься, вместе выпьешь.

— А щит тогда откуда? — Гизуру показалось, что он наконец-то подловил героя на лжи. — Скажешь, что король Охоты тебе просто так его отдал?

— Не-а, — помотал косматой головой Эйнар и отвернулся, сплевывая кость. Где-то в темноте послышался сухой стук о древесную кору и возмущенное уханье совы. — В кости проиграл, — дожевав зайца, признался герой.

— В к... кости? — запнулся Гизур.

— Ну да, — отряхнул руки Эйнар. — Игра такая, парень: кубики бросаешь...

— И король Дикой Охоты согласился играть на такое сокровище?

— Тоже мне сокровище! — фыркнул Сын Войны. — У него таких щитов — хоть весь обвешайся и в обе руки бери. Он их даже не считает.

Гизур тоскливо вздохнул и не решился больше задавать вопросов. Испугался, что, если спросит и о других Подвигах, получит столь же исчерпывающие ответы, выставляющие всех скальдов бессовестными лгунами и трепачами. Эта мысль насторожила Гизура, и он подозрительно глянул на самозабвенно жующего последнего зайца героя. Это была как будто не его мысль. Раньше он никогда не думал о других скальдах подобным образом. То, что он лучше многих, — да. Это Гизур осознал, когда впервые взял в руки кантеле и срифмовал первые строки. Но сомневаться в правдивости таких великих скальдов, как Старри Рваные Струны, Оддмар Медоуст, Кнотт Громкий, Сигфус Длинный Язык, никогда раньше не смел.

— Если в твоих Подвигах ничего особенного, — заговорил Гизур вновь после недолгого молчания, — почему же тогда о них сочиняют песни? Да еще и такие, далекие от того, что было на самом деле?

— Почем мне знать? — пожал плечами Эйнар, уплетая зайца. — Не я ж их сочиняю. Может, когда люди слышат «подвиг», им это кажется чем-то невероятным, невозможным, чем-то таким, что трудно даже представить. А на деле-то подвиг — дело нехитрое и нет в нем ничего невероятного. Это просто такая штука, которую сделать пришло в голову именно тебе, а другие об этом даже не подумали, или сил им не хватило. Ведь для кого-то, парень, с драконов шкуру сдирать или великанам по башке стучать — плевое дело, а кому-то с лавки подняться и ведро воды принести — уже свершение. Тут надо смотреть, от чего больше пользы людям.

— В том, чтобы носить воду, нет ничего героического, — надменно проговорил Гизур.

— Ну, как сказать, парень, — усмехнулся герой.

— Жил человек по имени Эйнар. Он был сын Войны и прекрасной жрицы Матери Любви. Он носил воду, — карикатурно продекламировал Гизур.

Эйнар хмуро посмотрел на него, но ничего не сказал. Скальд почувствовал себя неловко.

— Как-то не очень по-геройски, правда? — покашлял он.

— Знаешь, парень, когда я был совсем мелким и дурным, навроде тебя, — проговорил Сын Войны, — и творил всякую дурь, хотелось мне тогда, чтоб спели обо мне хотя б пару песен. Ведь о героях должны петь и поют, только не обо мне. Несправедливо мне это казалось, я ж не хужее был. Ну и рассказывал направо-налево о своих дурных делах, в которые ввязывался по дурости. А потом услыхал, как обо мне поют, но не сразу это понял. Потому как скальдам не понравилось, как оно было, вот и сочинили так, как им хотелось, чтоб было. Так и появились всякие «Девки под дубом».

— Но это хорошая песня! — возмутился Гизур.

— Ага. Только там не было ни дуба, ни девки, ни уж тем более меня.

Скальд обиженно нахохлился:

— Я не буду сочинять так, как хочется, чтобы было. Я буду сочинять так, как есть!

Эйнар прикончил последнего зайца, выпрямился, расправил плечи, отряхивая руки от жира, утер усы.

— Ну и чего ты там насочинял уже? — хитро прищурившись, проговорил он. — «Как берег скалистый, что борется с морем...», «Как смерч, что бушует средь мрачных лесов...», «И тучи сгустились, и ветер поднялся, и вышли враги — их бессчетное множество», — насмешливо пропел он. — Ну и самая дурость: «Сошелся герой со злодеем, и долгим тот выдался бой...».

Гизура больше удивило не то, что Эйнар знает строки его песни, а то, что Эйнар умеет петь. И отнюдь не так плохо, как можно было себе представить при его-то ненависти к пению.

— Откуда ты?.. — растерянно пробормотал Гизур.

— Так ты, парень, — добродушно и громко рассмеялся Сын Войны, — вечно бормочешь или подвываешь, когда думаешь, что тебя никто не слышит.

Скальд поерзал по стволу дерева. И хоть в лесу было прохладно, ему почему-то стало значительно теплее.

— Я, — смущенно кашлянул Гизур, — еще не совсем сочинил ее, вообще-то. Вот если бы ты не запрещал мне петь и делал бы ценные замечания...

— Ну, петь-то я тебе не запрещаю, — возразил Эйнар, оскорбленный пустым наговором. — Я запрещаю заставлять меня слушать.

— Это одно и то же! — вспыхнул негодованием Гизур.

— Ээээх, — тоскливо протянул Сын Войны, махнув рукой. — Молодой ты еще. Потом поймешь разницу, ну, это если подрастешь, конечно.

Скальд беспомощно сжал кулаки. Ему очень не нравилось, когда напоминали о возрасте. Себя он считал вполне состоявшимся взрослым человеком, с головой на плечах и трезвым взглядом на мир. А вот с людьми постарше было явно что-то не в порядке.

— Я всего лишь хочу, чтобы та битва стала ярче и запомнилась людям, когда они о ней услышат, — проговорил он, стараясь сохранять спокойствие.

— Ну, — сквозь зубы втянул воздух Эйнар и усмехнулся в бороду, — то есть соврать.

— Не соврать, а приукрасить!

— Ага, — с напускной серьезностью покивал герой. — Не спорю, люди любят, когда им приукрашенные песенки поют. А ежели там среди приукрашиваний капля правды отыщется, так еще и поверят охотнее. Ну а кто побежит проверять? Да и как вообще проверишь? Они ж рядом не стояли. А ты стоял, видел, как оно там взаправду было, и спел как есть на духу. Только слегка приукрасил, чтоб интересней слушалось, чтоб битва, значится, лучше запомнилась. И вот, приукрасил ты раз, другой, люди, что тебя слушают, верят тебе. Верят, что все вот так, как ты поешь, оно и было. А на третий раз сочиняешь ты песенку, а правда в ней такая скучная, неинтересная, что хоть как ее ни приукрашивай, а толку с нее не выйдет. Но так охота спеть, да чтоб народу побольше послушало. И ты выбрасываешь правду, чтоб красоту не портила. А тебе опять верят — прошлые-то разы ты правду пел, только приукрашенную, значит, и сейчас поешь. А потом, парень, никто уже и разбираться не станет, было оно, не было. Главное-то оно, что красиво и слушать хочется.

— Вообще-то, — обиженно заметил Гизур, отвернувшись в темноту, — песни нужны не затем, чтобы правду слушать. Песни нужны, чтобы переживать, восхищаться, вдохновляться, чтобы помнить о героях и их подвигах!

— Вот потому-то, парень, они и дурацкие, — резюмировал Эйнар, ковыряясь в зубах. — Споешь ты о герое, который одержал славную победу над бессчетными врагами, а на деле окажется, что и победа была не такая уж славная, и врагов был всего один. И вообще не битва то была, а драка пьяных рыбаков. И победил герой потому, что пьянее соседа оказался.

— Что же ты предлагаешь? — резко обернулся скальд. — Спеть, как Эйнар Сын Войны забил пять или около того свиней, одолел злодея без неравного боя и поехал себе дальше, забыв об этом на следующий же день?

— А чего бы и нет? Вполне хорошая песенка выйдет.

— И ничего она не хорошая выйдет! Ее никто и слушать даже не станет!

— Потому-то, парень, и хорошая.

— Зачем вообще тогда сочинять песни? — подскочил Гизур. В темноте фыркнул возмущенный Раск, который, видимо, пытался заснуть.

— Ну, уж ежели ты не знаешь, — беспомощно развел руками Эйнар, — так мне-то почем знать?

Скальд бессильно опустился на бревно, понурив голову. Спорить с Сыном Войны было совершенно бесполезно, и он не понимал, зачем вообще ввязывается в споры. Ведь давно выяснил, что для героя есть лишь его мнение и неверное.

— Расскажи-ка лучше о своей матери, — вдруг произнес Эйнар, нарушив зловещую тишину Ульверинна. Гизур поднял голову, недоверчиво взглянул на Сына Войны.

Герой еще ни разу не проявлял к нему интереса и вообще делал вид, что скальд — вынужденный балласт, с наличием которого приходится мириться (правда, это не помешало ему купить Горация и махнуть рукой, когда Гизур клятвенно обещался вернуть деньги). Гизур не помнил даже, чтобы Эйнар хоть раз обращался к нему по имени, и сомневался, помнит ли тот вообще его.

— О которой из двух? — угрюмо спросил Гизур.

— Не понял? — нахмурился Эйнар.

— Меня растила мачеха. Настоящей матери я никогда не знал — она умерла, когда я был совсем маленьким. Отец не любил о ней вспоминать, редко говорил о ней, рассказывал только, что она была самой красивой женщиной, которую он встречал, и сочинил о ней несколько песен. Правда, он никому их не пел. Даже мне. Но я все равно их знаю. Если бы ты не ненавидел песни...

— Не надо, — резко оборвал Эйнар, произведя рукой запрещающий жест. — Я и так догадываюсь, о чем там поется: встретился где-то при свете солнышка с самой прекрасной девой Симскары, все закончилось или сеновалом, или зеленым лугом у ручья, а потом она ушла. А потом вдруг вернулась с мальцом на руках, всучила счастливому папаше, помахала на прощанье и была такова. Обычное для них дело.

— Для кого «для них»? — недоверчиво спросил Гизур.

— Ну для родственников наших, для кого ж еще?

— Н... не... не понял?

— Бестолочь не строй с себя, а? — недовольно посмотрел на него Эйнар исподлобья. — Мамаша твоя с Хаттфьяля родом. Не говори, что не догадывался.

Гизур раскрыл рот, удивленно похлопал глазами. Эйнар лишь ухмыльнулся в бороду.

— Ты же видишь больше других, скальд сын скальда, — сказал он. — Никогда не задумывался, почему?

Гизур неуверенно пожал плечами.

— Я думал, это дар поэта, видеть больше других...

— Ну, я б поспорил, что это дар. Лично я б без него прекрасно жил.

— Разве это плохо — видеть богов и разговаривать с ними?

— Конечно, плохо, — фыркнул Эйнар. — Какая с того польза-то? Ведь люди их не видят, а знают о них побольше моего.

— Нельзя знать о том, чего не видишь, больше того, кто это видит! — возмутился Гизур.

— Да ну? — усмехнулся Сын Войны, подкручивая ус. — Ты только в роще чьей-нибудь такое не брякни, парень, а то быстро камнем получишь за оскорбление этих... как их, верующих чувств.

Гизур умолк. Ему казалось, что герой снова решил посмеяться над ним — видимо, получал какое-то странное удовольствие от этого. Впрочем, за прошедший месяц Гизур выяснил, что в насмешках Эйнара есть почти неуловимая и едва заметная разница, когда они просто насмешки и когда в них кроется нечто серьезное. Скальд мог ошибаться, но ему казалось, что сейчас второй случай.

— Значит, я... полубог? — неуверенно произнес он.

— Ну, вроде того.

Гизуру показалось, что в голосе героя послышалось нечто виноватое. Он постарался распробовать это слово — «полубог». Послевкусие оставалось смутное и неясное.

— И что теперь? — почесал нос Гизур.

— Да ничего, — пожал плечами Эйнар. — Живи, как жил. Или чего? Чего-то особенного ждешь?

— Ну... — смущенно протянул Гизур.

— Знаешь, сколько таких как ты по Симскаре валандается? — размял плечи герой, подавляя зевок. — Большинство даже не догадывается, что у них родичи оттуда имеются. Так и живут. Особой разницы-то и нет. Так, приятное дополнение к родословной. Или чего? — он глянул на скальда. — Надеешься, что твоя мамаша захочет с тобой встретиться или признать тебя? Сомневаюсь, что она вообще помнит, что ты у нее есть.

— Но тебя же Отец Война признал, — возразил скальд.

— Ну да, — кисло усмехнулся Сын Войны. — Когда Старик припер его и завел любимое про слово и чей-то там порядок вещей, который пострадает, если слово не сдержать. Папаша-то от меня, по-хорошему, избавиться хотел, а вышло вон как.

Гизур снова помолчал, борясь с сомнениями.

— Если я тоже полубог, почему у меня нет такой силы, как у тебя? — выразил он их, собравшись с мыслями.

— Может, потому, что у тебя мамаша — Музыка или кто-то из ее семейки? — проворчал Эйнар.

Гизур вздохнул. Объяснение ему не понравилось, однако было исчерпывающим. Так уж вышло, что Мать Музыка не терпит грубости. Музыка это нечто такое, что исходит из глубины души, и ей не нужны железные кулаки и стальные мускулы, чтобы показать свою силу и покорить окружающих.

— Не обижайся на Судьбу, парень, — подбодрил его Эйнар. — Она сама по себе и, готов поспорить, сама не знает, чего у ней в башке творится. Если б она тогда не захотела над папашей моим пошутить, я б и не стал тем, кем стал. Да и если бы не Старик, я б никогда и не захотел кем-то становиться. И что? Мне теперь обижаться из-за того, что несколько старых богов друг друга на дух не переносят?

Но Гизура это не особо утешило. Он не был сторонником насилия и при своих физических данных никогда бы им не стал. Однако даже он понимал, что простая и действенная сила способна решить многие вопросы даже в таких тонких материях, как искусство и музыка. Например, когда музыканта хотят обидеть. Или когда критики необъективны в своих суждениях.

— Ладно, — широко зевнул Эйнар. — Что-то засиделись. Пора спать.

Гизур настороженно оглянулся по сторонам на зловещие елки Ульверинна. Ему показалось, что хитрые деревья слегка наклонились к разбойничьему лагерю, как будто желая удостовериться, что беспечные людишки и вправду намерились предаться объятьям Дрейвы.

— А может, — сглотнул Гизур, отмахиваясь от навязчивых картинок, рисуемых в воображении, — кому-то из нас стоило бы остаться в карауле? Ну, вдруг...

Эйнар недовольно посмотрел исподлобья.

— Тебе надо — ты и оставайся, а я спать пошел, — сказал он и направился к палатке, единственной в лагере и до того тесной, что в ней едва ли уместился бы один человек.

Гизур снова вздохнул и мелко вздрогнул. Он не раз поражался беспечности героя: тот настолько легкомысленно относился к опасностям, что это граничило с безрассудством. Хотя скальд уже давно убедился, что Эйнар гораздо умнее, чем хочет казаться, и не делает ничего зря. Но Гизур не был Эйнаром, поэтому твердо решил, что не сомкнет глаз. Во-первых, если коварные елки Ульверинна замыслили какую-нибудь подлость, лучше встретить ее лицом к лицу. Не то чтобы скальд что-нибудь мог поделать с этой подлостью, но так хотя бы в страшной и болезненной смерти будет хоть какая-то честность. Во-вторых, услышанные новости о самом себе вряд ли дадут уснуть. Не каждый день узнаешь, что ты — полубог, в такое не сразу поверишь. Однако Гизур почему-то верил. На самом деле даже не сильно этому удивился. Был больше обижен и раздосадован. Ему всегда казалось, что такие неожиданные подробности биографии вскрываются в более торжественной обстановке и при несколько других обстоятельствах, но никак не в ночном лесу в разговоре между делом перед сном. Да и от самого себя ждал более бурной реакции. Но Гизур и вправду думал об этом лишь то, что он полубог, ну и что в этом особенного? Изменения, происходящие в нем за последнее время, несколько тревожили. Гизур не хотел думать, что во всем виновато влияние Эйнара, поэтому думал, что не унаследовать от матери с Хаттфьяля никакой божественной силы — это все-таки как-то несправедливо и нечестно.

Поэтому он тоскливо глянул на торчащие из палатки ноги героя, подбросил в костер хвороста, поплотнее завернулся в плащ и принялся сочинять песню.

Это занятие до того увлекло, что Гизур не сразу отреагировал, когда Эйнар похлопал его по плечу. Скальд нехотя вернулся на землю из общества рифм и мелодий, рассеянно поморгал то на недовольного героя, то на палатку, на которую тот небрежно указывал.

— Ну? Чего сидишь? Иди, — сварливо проворчал Эйнар.

— Да я... — растерянно пробормотал Гизур.

— Чего ты? Иди, говорю.

Скальд послушно встал, прошел к палатке под пристальным взглядом героя. Прежде чем влезть в нее, Гизур виновато оглянулся и увидел, как Эйнар, недовольно ворча что-то себе под нос, бросает в костер оставшиеся дрова. Скальд вздохнул, отчего-то чувствуя болезненный укол совести, но все же влез в палатку и улегся на жесткий лежак. Палатка и впрямь оказалась крайне тесной, даже ему пришлось поджать ноги, чтобы те не торчали на улице. А еще здесь стоял крепкий разбойничий дух, из-за которого в голову лезла мысль, что просидеть у костра до рассвета — не такая уж и плохая идея. Однако стоило Гизуру принять горизонтальное положение, как вдруг навалилась чудовищная усталость, которая враз сделала все неудобства, чувство вины и недовольство чуткого обоняния второстепенными.

Поэтому он уснул почти сразу под жадный сухой треск раздутого Эйнаром костра. И не услышал, как где-то в Ульверинне завыли волки.

3

Проснулся он из-за какого-то странного шума. Как это часто бывает, какое-то время Гизур толком не понимал, что уже не спит, и воспринимал посторонние звуки продолжением сна. Однако оглушительное гарканье моментом вернуло его на Симскару из объятий Дрейвы, да так, что скальд даже подскочил на лежаке и едва не уперся головой в крышу палатки.

Он сел, потирая заспанные глаза. Шум из неопределенно странного все больше становился подозрительно понятным, и Гизур наконец-то сообразил, что снаружи идет борьба. Сперва подумал, что вернулись разбойники, чтобы коварно напасть на беспечно спящего героя и отомстить за позорное бегство, однако, прежде чем эта мысль показалась здравой и правдоподобной, Гизур услышал звериное утробное рычание. Предчувствуя недоброе, он подполз на четвереньках к выходу из палатки, осторожно высунул голову на улицу и вопреки предчувствию глуповато улыбнулся. Вообще-то, по-хорошему стоило вскрикнуть от страха, однако Гизур едва удержался от того, чтобы воскликнуть: «Я же говорил!», а осознание, что он все-таки оказался прав, оставило чувство нездорового торжества, от которого хотелось хохотать и кататься по земле.

В свете прогорающего костра Эйнар дрался с оборотнем.

Вернее, это можно было бы назвать дракой, если бы с Сыном Войны был смысл драться.

Тот просто стоял в полный рост возле прогорающего костра и, зажав косматую волчью башку под мышкой, тер оборотня костяшками пальцев между испуганно прижатых ушей и хихикал, как мальчишка, заловивший младшего брата. Чудовище рычало и выло, царапая когтями по кольцам кольчуги, пыталось вырваться, однако герой лишь усиливал хватку, и оборотень вдруг сдался, обмяк, по-щенячьи заскулил, прекращая сопротивление.

— Хорррош! — взмолился он. — Хоррррош!..

Гизур от удивления раскрыл рот. Эйнар замер. Согнулся, заглядывая в обиженные волчьи глаза.

— Это не по сценарррию! — прорычал оборотень.

— Чего? — растерянно пробормотал Эйнар, обдумав услышанное.

Оборотень навострил уши, уперся верхними лапами в руку Сына Войны, заскользил нижними по земле.

— Да пусти уже! — зло заворчал он. — Победил же, герррой!

Эйнар растерялся на краткий миг, ослабил захват, и оборотень выскользнул, отпрыгнул в полумрак, встав на все четыре лапы, задрав хвост трубой и встопорщив густую шерсть. Оскалился, но не злобно, как того можно было ожидать, а больше возмущенно и оскорбленно.

— Совсем оборррзели! — обиженно фыркнул он, потерев макушку между ушей. — Сценарррий им лень читать!

— Чего? Сена... сенарий? — окончательно запутался Эйнар и, вскинув брови, повернулся к Гизуру. — На кой мне сено читать, а?

Несмотря на видимость, Сын Войны был далеко не глуп. Просто, как любой симскарец, испытывал некоторые сложности с мудреными словами. Это не значило, что он их не понимал, по крайней мере, большинство из них. Просто испытывал с ними сложности.

Оборотень вытянул шею, подозрительно уставившись на Сына Войны.

— Сценарррий десять, — нехотя пояснил он, — герррой беспечно засыпает, чудовище коварррно нападает. Герррой хватает меч, борррется с чудовищем, выкрррикивая геррроические ррречи. Чудовище поверрржено, посрррамлено, трррусливо убегает. Ну, и где твой меч?

— А на кой мне меч? — почесал затылок Эйнар.

Оборотень сел, раздраженно фыркнул:

— Что ж ты за герррой такой, ррраз меча у тебя нет?

Теперь Эйнар взглянул на оборотня из-под нахмуренных бровей с некоторым возмущением. Гизур, выползя из палатки, остался чуть в стороне и смотрел за перепалкой героя и чудовища. Страшно почему-то совсем не было. Может, скальд не до конца проснулся, а может, не ожидал, что самый старый оборотень Симскары малого того, что окажется говорящим, так еще и вместо положенной злобы и кровожадности будет сидеть с обиженной мордой.

— Давай рррасписку, чего уж, ррраз победил, — проворчало чудовище.

Эйнар огладил бороду, перестав понимать, что происходит. Зато у Гизура в голове забрезжила смутная мысль, которая совсем ему не понравилась. Он осторожно приблизился к Сыну Войны, обходя сидевшего оборотня большим полукругом. Чудовище взглянуло на скальда без всякого интереса, лишь демонстративно широко зевнуло, обнажив клыки и выкатив длинный язык. Пасть была действительно классически и картинно чудовищной, но никак не подходила к почти человечьим глазам.

— Ну, не тяни уже! — раздраженно поторопил оборотень, протянув когтистую лапу.

— Что еще за расписка? — совсем растерялся Эйнар.

Оборотень отчаянно покачал косматой головой, теряя терпение.

— Рррасписка, что победил коварррное чудище, — проворчал он. — Ты же хочешь стать геррроем? — и вытянул шею, нервно колотя по земле хвостом.

— Да я уж лет тридцать геройствую вроде бы, — смущенно пожал плечами Эйнар.

Оборотень замер, подозрительно сощурил глаза, склонил голову набок, удивленно навострив уши.

— А на кой тогда в мой лес пррриперррся? — недовольно спросил он.

— Ну, так оборотень же тут завелся, вот я и...

— Ясно, — фыркнуло чудовище. — Гастррролеррр несчастный.

— Вообще-то, это не абы кто, а Эйнар Сын Войны! — возмутился Гизур, оскорбленный невежеством.

Оборотень лениво перевел взгляд и состроил такую морду, будто только что увидел парня, и этот факт доставляет ему максимально возможное неудобство.

— Кто? — буркнул он.

— Эйнар Сын Войны, величайший из живущих героев Симскары! — повторил скальд, пытаясь вложить в голос как можно больше пафоса и напыщенности.

Оборотень задрал к небу морду, как будто пытался прочувствовать услышанное, но лишь сокрушенно вздохнул:

— Знаешь, сколько таких Эйнаррров, Эррриков, Эгилей, Гррреттиррров, Ньялей я каждый год вижу? И каждый либо уже великий, либо потенциально величайший! Всех не упомнить, да и надо оно мне, что ли? Геррроев твоих — тьма, а я один такой остался.

— Но... — замялся опешивший Гизур.

— Замолкни, парень, — махнул рукой на него Эйнар. — Ты и вправду меня не знаешь? — недоверчиво взглянул на оборотня, оглаживая бороду.

— А должен? — почесал за ухом тот и встал, по-собачьи встрепенувшись. — Слушай, ррраз тебе в гильдию геррроев Рррикхофа не надо, я пошел. Извиняюсь за беспокойство и всего хорррошего.

Оборотень встал на задние лапы, и Гизур вздрогнул. Ростом чудище обладало внушительным, едва ли ниже Эйнара, но было поджарым и жилистым, отчего Сын Войны смотрелся все-таки более грозно.

— Постой, — поднял руку герой. — А ты куда торопишься?

Оборотень усмехнулся, показав клыки.

— По делам своим оборрротническим! — отозвался он.

— А они не подождут?

— С какой целью интеррресуешься? С чудищем охота языками потрррепаться?

— Ну, — Сын Войны втянул воздух сквозь зубы, — чего бы и нет?

— Эйнар, — с тревогой позвал Гизур, — это же...

— Оборотень, — беспечно заключил Эйнар. — Ну и? Ты каждый день, что ли, с говорливыми оборотнями встречаешься?

Гизур от растерянности прикусил язык. Оборотень окинул скальд ехидным волчьим взглядом и приглушенно захихикал. Очень мерзко, почти так же, как это делал Раск.

— Сомневаюсь, что он и с пррростыми-то хоть ррраз встррречался, — проговорил он.

— Ты ж хотел чьей-то матери чего-то набрать, — взглянул на Гизура Эйнар, усмехаясь в бороду. — Вот и будет тебе матрал для песенок.

Оборотень навострил уши, подозрительно уставившись на Гизура.

— Скальд, что ли? — тихо спросил он таким тоном, каким обычно интересуются, кто из собравшихся испортил воздух.

Гизура это не смутило. Он гордо расправил плечи и выпятил грудь.

— Лучший на всей Симскаре! — заявил он.

И стушевался под недобрыми взглядами уставившихся на него героя и чудовища.

— Ну, скоро им стану... — добавил смущенно.

— Терррпеть не могу скальдов, — недовольно проворчал оборотень. — Вечно дурррости одной насочиняют...

— Ага, — недовольно вторил Эйнар, — а еще все переврут. Доказывай потом, что не так все было.

Оба вдруг застыли и подозрительно уставились друг на друга. В лесу повисла напряженная тишина. Первым в движение пришел обороень: потер лапы, завилял хвостом. Эйнар задумчиво огладил бороду. Обе морды — и волчья, и человеческая — медленно расплылась в довольной ухмылке, приходя к осознанию, что наконец-то встретили родственную душу.

— Ладно, уболтал. Не каждый день встррречаешь говорррливого геррроя.

4

Если бы Гизура спросили, что самого странного он видел за свою жизнь, он без промедления указал бы на сидящего у костра именитого героя Симскары в компании самого старого оборотня Симскары, и эта странность ему очень не нравилась. Скальд с детства привык верить, что герои должны бороться с чудовищами и спасать род людской от их козней, но никак не распивать с ними алкогольные напитки в жутком ночном лесу, полном голодных волков и прочих ужасов.

Гизур с противоположного бревна с неудовольствием следил, как оборотень, зажав в лапах Хюмир, с жадностью лакает из шлема пиво. Эйнар сидел рядом, прикладываясь к бурдюку, и не сводил с чудовища глаз. Похоже, ситуация для него была столь же необычной, сколь и новой, но вида он не показывал. Гизур барабанил по верхней деке кантеле, изо всех сил стараясь показать, что присутствие пьющего оборотня его нисколько не нервирует. Впрочем, он не был уверен, что присутствие трезвого оборотня хоть чем-то отличается.

Чудовище подняло морду от Хюмира, сыто срыгнуло и облизнулось.

— Шестьдесят лет ни капли в пасти! — пожаловалось оно, и по нему уже было видно, как на нем сказался столь долгий срок вынужденной трезвости. — Не поверрришь, чего бы только ни отдал... — оборотень не договорил и снова уткнулся в шлем, тщательно вылизывая импровизированную чашу.

— Чтоб человеком снова стать? — усмехнулся Эйнар.

Лохматый собеседник медленно повернул к нему голову, качнулся на бревне.

— Сдурррел, что ли? — проворчал он. — Надо оно мне?

— То бишь...

— То бишь, — оборотень высунул из пасти красный язык и облизнул морду, — ты бы прроменял свое герройство на, скажем, рррыбачество?

Эйнар поскреб затылок.

— Ну, — коротко выдохнул он, — иногда подумываю, конечно. На недельку или две засесть где-нибудь у моря с удочкой, чтоб никто не трогал. Да только кто ж покоя даст? — развел он руками.

— Вот и я иногда подумываю в Ррикхоф на денек сбегать семью пррроведать, — проворчал в ответ оборотень, вручая Сыну Войны Хюмир. — Да только на кого ж я лес свой оставлю?

— А у тебя семья есть? — Эйнар зажал шлем локтем, наполнил его пивом из бурдюка. Глаза оборотня жадно заблестели, хвост энергично заколотил по земле.

— Конечно, — ответило чудище, облизываясь. — Уж у внуков прравнуки вовсю бегают. Прравнучка, слыхал, замуж по весне собрралась. Ну, чего смотррришь? Я ж не всю жизнь оборротнем был. Когда-то был обычным двуногим, жил, как все живут. А потом... — оборотень вздохнул. Эйнар взглянул него исподлобья. — Казус непрриятный случился.

— Рассказывай.

— А тебе так интерресно?

Сын Войны протянул ему шлем. Оборотень зажал его лапами, опустил морду, шумно принюхиваясь, и принялся с энтузиазмом лакать, поскуливая от удовольствия.

— Не хочешь, так и не рассказывай, — пожал плечами Эйнар.

Чудище подняло волчью морду, слизнуло пену с носа, сдавленно рыгнуло и несколько смутилось.

— Да мне и ррасказывать нечего, — признался оборотень, немного подумав. — Сидел я в Ррикхофе писаррем, в рратуше бумажки всякие марррал, спрравочки выдавал. А нарроду каждый день тьма тьмущая. Ну вот я и помогал, если очень надо, а врремени нет. А в благодаррность мне кто куррочку, кто яичко, кто монетку. Это же честный обмен: тебе врремя, а мне монетка лишняя, рразве нет? — оборотень с надеждой глянул на Эйнара.

Сын Войны согласно кивнул. Гизур с неудовольствием покачал головой, но его мнение, конечно, никто бы не учел, даже если бы им поинтересовались.

— Так и жили, — продолжил оборотень, лакнув из шлема. — Всем хоррошо было, ну крроме тех, кто врремя свое не ценит. А потом прришла как-то одна бабка. Сидела в очерреди, не торропилась никуда. Ну и пррошел вперред нее кто-то, спрравочку за монетку получил и ушел довольный. И вот, заходит бабка, воррчит, мол, совсем рраспоясались, без очерреди лезут. А я ей говоррю в шутку так: чем воррчать, бабуся, лучше б подаррочек какой прринесла, глядишь, вперред всех уже б пррошла. Бабка посмотррела на меня, плюнула и говорррит: жадный ты до чужого, что твой волк, чтоб тебе сто лет волком и бегать! И ушла. Я посмеялся, а наутррро... — оборотень тоскливо вздохнул. — Меня как рродственники увидали, срразу в кррик, за колья-вилы хвататься, а я дерру. Дррапал на всех четыррех, пока сюда не прррибежал. А как пррибежал, отдышался, сел на пенек и завыл горрестно. Парру лет выл, всех волков перрепугал.

— А потом? — спросил Гизур, когда на лес опустилось томительное молчание.

— А потом надоело выть, — сердито отозвался оборотень и принялся демонстративно лакать из шлема, пока не вылакал все. Эйнар молча усмехался, тоже осушив бурдюк полностью.

Гизур обиженно набычился и обнял кантеле. Иногда ему казалось, что это единственный его союзник на всей Симскаре.

Оборотень икнул, утробно рыкнул, что, наверно, означало самодовольную усмешку, и неловко покачнулся на бревне. Хюмир выпал из лап. Чудовище заворчало, пытаясь его поднять, но лишь махнуло лапой и передвинуло шлем к ногам Эйнара. Сын Войны небрежно отпихнул Хюмир дальше.

— Я ж с детства таким был, — сказал наконец оборотень, упершись лапами в бревно для лучшей усидчивости. — Долго горревать не пррриученный. Это я рраньше хилым да слабым был, каждый обидеть мог. А нынче всех волков со зверрьем по стррунке поставил, рразбойников, что между елок пррятались да путников поджидали, рррразогнал. Силища — во, — согнул он жилистую лапу в жесте культуриста, — здорровье — во, — он хвастливо выпятил поджарую лохматую грудь, — зррение, нюх, зубы! Какие у меня зубы, видал, ррр? — оборотень довольно оскалился, демонстрируя ряд острых желтоватых клыков. — Ну и чего, что моррда волчья? Голова-то человечьей осталась. Вот я и стал головой думать, как в пользу положение свое обрратить. Благо тогда все по-дрругому было, не то что сейчас.

Эйнар вновь согласно покивал, искоса глядя на Гизура. Скальд демонстративно отвернулся. Стариковское нытье «раньше было лучше» уже начинало его бесить.

— Тогда через мой лес доррога вела, купцы по ней табунами ездили, — продолжал оборотень, едва заметно покачиваясь. — И вот, подловил я как-то одного купчишку. Из-за елки выпррыгнул, пасть показал, повыл. Уж и не знаю, зачем я это сделал, ну не жррать же человечину собррался. Но хоррошо получилось, аж горрдость взяла, — чудище довольно зажмурилось, виляя хвостом. — Лошаденка в чащу, тележка об сосну в щепки, тюки — в овррраг, купчишка — в обморрок, — оборотень хрипло захихикал, вывалив красный язык. — Ну и пока он валялся, взглянул я на тюки, а там... — лохматая лапа описала печальную дугу. — Дррянь одна, сами тюки дорроже. Я купчишку ррастормошил, он в кррик, бежать, да только куда ему деться-то? Ну я и загнал его, подождал, пока он успокоится, поймет, что жррать его не собирраюсь. В общем, перрестал он дррожать, рразговоррились мы. Я и спррашиваю: как ты с такими товаррами живешь-то? А он вздохнул гррустно, рруками рразвел, мол, плохо очень. И тут меня осенило: дуй, говоррю, в Рррикхоф, к Тррасти, денег у него займи, слово секррретное шепнул, чтоб скрряга его не выставил, новую тележку снарряди и сюда обрратно едь. Только сперрва к Торрду — был в Рррикхофе такой Торрд, имущество купечье от напастей стррраховал — сходи да не скупись на стрраховку. Купчишка посмотррел на меня подозррительно, но все ж послушался. Веррнулся. Ну, мы его тележку того, значится, — оборотень снова захихикал, довольно зажмурившись. — Весело было. А теперррь, говорррю, дуй обррратно, кррричи, что чудище лесное чуть не сожрррало, все добрро попорртило, чудом жив остался. Только, говоррю, грромко кррричи. Купчишка смекнул, обрррадовался. Хоррошо, видать, крричал, потому как к себе поехал чуть ли не яррлом — столько уж с Торрда стрряс. И об уговорре не забыл. Часть денег семье моей отдал. А потом, — оборотень довольно ухмыльнулся, — пошла молва об Ульверринском лесе, о лесном чудище, что стррраховщикам покоя не дает. Ну то есть купцам, конечно, — торопливо поправил себя он. — Как купец черрез Ульверрин поедет, так без тележки и останется. А тележка, понятное дело, застррахована. Десять лет покоя не было от стрррашного чудища, пока стрраховщики пунктик в договоррр не ввели, мол, ежели через Ульверрин поедешь — убытки не возместим. Так оно и заглохло, — оборотень помрачнел, тяжко вздохнул. — Пять лет никому дела до моего леса не было. А потом, видать, кто-то обиду старрую пррипомнил или в коррчме кто пррро чудовище рразболтал. Корроче, геррой прриперрся чудище заборроть. Вот только чудище забаррываться не захотело. Я-то миррный по натурре своей, в дрраку без нужды не лезу. Но геррой упррямый попался. Долго по лесу шастал, все меня искал, пока не нашел.

— Ну и? — поинтересовался Эйнар.

— Ну и долго стоял, на зад ушибленный сесть боялся, — ворчливо ответил оборотень. — Я и спррашиваю: чего пррриперрся-то? А он и говоррит: да вот, чудище убью, пррославлюсь, настоящим герроем стану, в богатстве купаться буду. А много, спррашиваю, за чудище дают? Он и назвал. Я подумал-подумал, хвостом к нему. Рруби, говоррю. Мне-то не жалко — у меня все быстрро отррастает. Он башку почесал, но маханул мечом своим и побежал счастливый всем ррасказывать, как чудище одолел. Ну и семейству моему кое-чего перрепало. Так геррой в Рррикхофе и обустррроился. На дочке моей оженился. А зятек мне ушлый попался. Может, слыхал? Геллиррром звали.

— Геллир? Геллир Певец Диммхейма? — потрясенно воскликнул Гизур, едва не выронив кантеле. — Легендарный основатель гильдии героев Рикхофа?

Эйнар страшно нахмурился. Скальд уже выучил примерные критерии Сына Войны, по которым он судил о легендарности того или иного человека. Их было ровно два: «Я о таком слышал, ничего особенного» и «Впервые слышу, значит, и слышать о нем нечего». По всему выходило, что Геллир Певец Диммхейма относился ко второй категории.

— Ага, — самодовольно ощерился оборотень. — Наше маленькое семейное дело. Уж сколько лет пррроцветает. Зятек, пррравда, уже в Медовом Зале мед рраспивает — да не иссякнет его кубок, — но внучок в отца пошел.

— То есть... все эти годы... — пробормотал Гизур.

— Все эти годы, — перебил его Эйнар, — толпы молодых, подающих надежды героев Симскары, жаждущих богатства и славы, приходили в Ульверинн и в честном бою побеждали страшного оборотня, доказывая смелость, бесстрашие и отвагу. Приносили хвост в подтверждение победы и вступали в заветную геройскую гильдию. Заплатив, конечно, перед этим взнос. И об этом никто на всей Симскаре слыхом не слыхивал, — заключил он, нехорошо посмотрев на оборотня.

Чудовище как будто даже слегка протрезвело. Прижало уши, втянуло голову в плечи.

— Ну так, — оправдалось оно. — А зачем кому-то знать? Лес-то все-таки мой. Сколько лет за ним слежу. Зачем кому-то чужому по нему шастать? От чужих одни беды, — осторожно намекнул оборотень.

— А те трое?

— Какие трррое? — оборотень нахмурился, потирая черный нос. — А, эти. Да дуррачки местные. Я подумал, они тоже в гильдию записаться ррешили, для прриличия повыл в перррвую ночь, как они объявились, а они ни гу-гу. Сидят, никого не тррогают. Ну, а мне-то что с них?

— Но ведь это все-таки твой лес, — заметил Эйнар.

— Лес большой, а тррри дурррачка слишком маленькие, чтоб он их заметил. Да и врреда от них никакого. Тут уж сколько лет одни герррои только и ходят. Ну, заглянул бы герррой, рразогнал бы. Да так оно и вышло, — утробно хихикнул оборотень.

— И что? Я, что ли, первый, кто сюда случайно забрел? Никто ни разу не пытался избавиться от тебя по-настоящему?

— Всякое бывало, — пожал плечами оборотень. — Да только пррроблемка у них с этим: не убить меня. Меня хоть на куски рррежь, все рравно в целое соберррусь, а чего не хватит — отрррастет само собой. Хочешь пррроверррить? Ну давай, это весело даже! — чудовище привстало с бревна, однако жестко Эйнар усадил его на место за плечо. У оборотня даже клацнули зубы.

— Не сегодня, — покачал головой Сын Войны.

— Как хочешь, — тоскливо протянуло чудище. — Мне один жррец-кудесник, которррый как-то раз, давно еще, мимо пррроходил, рррасказывал, что это пррроклятие такое. Чтоб я и сррредь людей показаться не мог, и к Отцам с Матеррями не отправился, мучился, слоняясь по свету отведенный срррок. Да вот только чего мучиться-то? Мучиться, ежели дурраком рродился, а ежели умный — ко всему пррривыкнешь и пользу найдешь.

— А что будет, когда сто лет пройдет?

— Почем мне знать? — оборотень почесался за ухом. — Наверррно, обрратно человеком стану. Жррец сказывал, что меня как бы из жизни выкинуло. Сто лет как бы не считаются. Вот прройдут, рровно-ррровно — и пррроснусь обррратно плешивым пузаном с плохими зубами, будут кости болеть и суставы ныть. Доживу отведенный богами срррок и помррру, как все. Да только не хочется мне уже человеком становиться... — оборотень вдруг умолк, повернулся к Эйнару. — Слушай, а может, ты ррродственничков своих уболтаешь, а?

— Ты же сказал, что не знаешь, кто я такой, — погладил бороду Сын Войны.

— Да мало ли что я мог сказать! А если б и не знал, тебя же Сыном Войны кличут, это что-то да значит, ррр? Хоть кто-то оттуда с тобой же ладит?

— Ну...

— Ну вот, — быстро заговорил оборотень. — Вррретишь кого, так и скажи: Кведульв Ундсун ничего не понял, не ррраскаялся, наказание в прррок не пошло. Ну и еще чего пррриплети. Глядишь, еще на сто лет сррок пррродлят.

Эйнар раскрыл было рот, чтобы возразить, однако оборотень сделал щенячьи глаза, жалобно заскулил, виляя хвостом, и потянулся к герою мордой. Сын Войны сдался.

— Ладно, — Эйнар настойчиво отодвинул лохматого от себя, пока тот не лизнул его в физиономию на радостях. — Посмотрим, что можно сделать. Но, — полубог наставил палец, — ничего не обещаю.

— Все рравно спасибо, — рыкнуло чудовище, счастливо виляя хвостом. — И за пиво, и за то, что выслушал.

Оно вдруг замерло, прислушалось к чему-то, навострив уши, тоскливо вздохнуло.

— Засиделся я что-то, пойду, пожалуй, — сказал оборотень и неуклюже, тяжело поднялся. Переступил с лапы на лапу и зашатался, балансируя передними. Устоял, виновато оскалившись. — Да и ты заходи, если что. Скучно тут бывает иногда.

— Обязательно, — пробормотал Эйнар, потирая подбородок.

Оборотень шагнул пару раз. Остановился, глянув через плечо.

— Да. И можешь спать спокойно, ничего не бояться — никто тебя не тррронет. Слово даю.

— Да я и не боюсь.

Оборотень ехидно оскалился, показав клыки, и, слегка покачиваясь, засеменил вразвалочку в ночную темноту, порыкивая себе под мокрый нос какую-то старую песенку.

Эйнар какое-то время молча смотрел ему вслед, задумчиво оглаживая бороду.

— Как-то это неправильно, — пробормотал Гизур.

— Хм? — Эйнар оторвался от раздумий и глянул на него. — Чего неправильно?

— Чудовище и герои столько лет обманывают людей, чтобы просто наживаться и богатеть на обмане? — сердито проговорил возмущенный скальд.

— Чего тут неправильного? — искренне удивился Сын Войны. — Это и есть ци-ви-ли-зо-ванная жизнь. Прогретс.

— А раньше? — саркастически вопросил Гизур.

— А раньше, парень, — серьезно ответил Эйнар, — я бы взял меч и с молодецким уханьем порубил бы хвостатого в капусту.

— Считал бы, что это правильно?

— Конечно, считал бы. Я ж герой, как-никак, чего-то героического сделал. А сейчас вот сижу и думаю: а чего бы в том героического-то было?

— Но ведь он обманывает людей! — не отступался скальд.

— Да? — нахмурился Эйнар. — А ты своими песенками не обманываешь?

— Это не одно и то же! От моих песен никому нет вреда.

— А кому есть вред от его обмана?

— Ты поверил каждому слову, что он сказал?

— Да, а чего бы нет? — пожал плечами Эйнар Сын Войны. — Твоим же песенкам верят, хоть там ни капли правды. Почему бы не поверить оборотню, который нигде не соврал?

Санкт-Петербург,

Декабрь 2019 г.

Тут картинки есть

https://author.today/art/27334

https://author.today/art/27391

https://author.today/art/27432

можешь лалк поставить.