Уловка 6. Искренняя ложь

Глава 1

— Совсем не обязательно быть таким дикарем, — сказала девочка и попыталась поправить непослушно торчащий локон его черных волос, но мальчик резко мотнул головой, как звереныш какой, уклоняясь от этой машинальной ласки.

— Мне здесь не нравится, — заявил он. — И одежду дали какую-то колючую, — он с отвращением дернул робу послушника, которая натерла шею до красноты.

— Зато она чистая и без прорех, — напомнила девочка. — И мы теперь всегда сыты и не мерзнем. О таком можно только мечтать.

— Если ты, неблагодарная свинья, этого не понимаешь, то тебе же хуже! — откуда-то снизу вынырнуло раздраженное лицо Цаламона Годжа. Оказывается, старый учитель заботливо латал робу мальчика, стоя на коленях. Цаламон перекусил нитку большими желтыми зубами.

— Мое поведение недопустимо, и я искренне раскаиваюсь, — сокрушенно сказал мальчик. — Простите меня, преподобный. Я, знаете ли, слишком стар, чтобы говорить несерьезно. И еще, могли бы вы шить немножко осторожнее, мне кажется, что вы прихватываете вместе с тканью мое тело.

— Твое тело? — Цаламон захлебнулся каркающим смехом. — Твое? Ну надо же!

— Если ты не постараешься, нас заберет Басыркан, — грустно сказала девочка. — Я очень-очень тебя прошу.

Мальчик снова повернулся к ней, оставив Цаламона упиваться хохотом и хлопать себя по ляжкам.

— Что-то не так с твоим лицом, Загрейя, — сказал мальчик.

— А это не мое лицо. Ты разве забыл?

Девочка приоткрыла лицо, как створку фонаря, и наружу хлынул обжигающий черный свет.

Безымянный рывком приподнялся на локтях; локти упирались в холодный, твердый пол.

— Где я? — спросил он и, пошарив за пазухой, добавил: — И кто вы такие?

В слабом свете костерка, разведенного прямо на полу, он разглядел небольшую круглую комнату с низким потолком и узкими высокими окнами без стекол, серевших предрассветной дымкой. Вокруг огня скучились трое, судя по бледной коже, по шарфам, закрывающим лица — гули.

Хотя гули эти были весьма необычны: их протянутые к огню пальцы дрожали от холода, от них не пахло кислым муравьиным запахом (собравшиеся вместе три гуля способны были провонять собой помещение вчетверо больше этой комнаты). И их движения отличались от дерганой, марионеточной манеры гулей.

— Не ведомо нам, кто ты, старче, ино укажешь какие пути привели тебя самого в Поганую Крепостицу? — пробубнил один из них, словно выговаривая по учебнику, с запинками и паузами.

— Девочка, — Безымянный сделал вид, что не понял его вопроса. — Со мной была девочка. Где она?

— Не ведомо нам…, — снова начал тянуть свое словесное тесто «гуль», но его перебил второй.

— Прошу, остановитесь, учитель, — сказал он и повернул к Безымянному свое одутловатое, частично скрытое лицо. — Мы, как вы, наверное, догадались, люди. Пилигримы, если быть точнее.

— Тайное Общество Обретения Бессмертия, великая организация! — первый человек отбросил псевдо-гульский выговор и распростер руки, как черные крылья. — В ночь Фестиваля тайны этого и иного мира открываются, и гули — стражи и хранители бессмертия — намекают нам на эти тайны своими божественными танцами! Я и мои ученики готовы воспринять эти тайны и стать такими же, как эти бессмертные создания! Дабы…

— …вкусить неразрушаемость плоти и безбрежность вечности! — захлебываясь от восторга, присоединился к нему третий.

— Так и есть, — кисло сказал второй. — Как видите, наше Общество не слишком многолюдно…

— Многогульно, — встрял третий. — Мы есть гули, хоть и не по внешности, но по содержанию.

— Верно сказано, — важно кивнул первый. — Очень, очень точно подмечено.

— Спасибо, учитель!

— … но очень амбициозно. Мы прокрались сюда в день Фестиваля, чтобы наблюдать за Радением гулей и делать заметки…

— Чтобы вознестись!

— …ведь в этом мистическом акте действительно может крыться знание об ином мире и об исцелении. Может быть, благодаря ему они поддерживают долголетие? Но их танцы действительно непостижимы… Мы, по правде сказать, неизлечимо больны…

— Не употребляй это слово! — встрял первый.

— … то есть несовершенны. Извините, учитель. И нам до смерти…

— Не употребляй этого слова!

— …и нам до смерти надоело сидеть здесь уже второй день в компании друг друга, — второй скрипнул зубами и замолчал.

— Наше Общество привечает всех больных и умалишенных, которым не смогли помочь магия или Университет, и которым не хватает золота на Святые Мощи, — доверительно сказал первый, наклоняясь вперед. — Не хотите присоединится к нашему Обществу? Гули — единственные в этом мире, кто заслуживает почтения, ведь им неведомы ни страхи, ни боль…

— Только вечная старость, — пробормотал второй.

— Быть гулем достойно всякого…

— …ибо боль и болезнь не терзают бессмертного телом! — снова вклинился восторженный третий.

— Да уймись ты, — простонал второй.

— Так, — Безымянный с силой потер виски. — Так. Уймитесь вы все, прошу. Со мной была девочка. Где она?

«Гули» переглянулись.

— Ни о какой девочке не было и речи, — сказал первый.

— Что это значит? — начал закипать Безымянный. Общаться с этими ряжеными было ничуть не легче, чем с настоящими гулями.

— Я объясню, — вздохнул второй. Видимо, сейчас он был рад любому собеседнику, не принадлежащему к Обществу: — Вы позволите, учитель?

Первый кивнул, потом задрал шарф и почесал твердый волосатый кадык. На коже тут и там шелушилась лепрозная чешуя. Третий обжег пальцы и тоже задрал шарф, подул на них, обнажив шрамы на губах, кое-как перехваченные черными нитками.

— Мы пришли сюда два дня назад, чтобы наблюдать за Радением гулей. Ну, вы это уже и так знаете. Но потом внизу, в городе, началось что-то невообразимое. Оттуда доносились крики, люди бежали и падали, умирали, извините, учитель, какая-то повозка пронеслась по мосту под взрывы фейерверков. В общем, хаос. А на следующее утро звенели колокола и весь город затянуло туманом. Там — смерть. Мы побоялись спускаться. Мы решили переждать здесь.

— Где — здесь?

— В Поганой Крепости же. Вы разве не знали?

— Нет. Я… Я забыл.

— Нас нашел почтенный гуль, который присматривает здесь за совами. Он и приносит нам еду один раз в день. Вчера он принес вас. Сказал, что нашел около зеркала, и что вы его старый знакомый. Поэтому вы здесь. Ни о какой девочке разговора не было.

— Где мне найти этого гуля?

— Уже утро, он должен скоро прийти.

— Гули благоволят достойным! — крикнул третий, но тут даже учитель поморщился.

Безымянный встал и подошел к окну. Город внизу был укрыт красноватым одеялом тумана; горы, хребты и впадины пушистой, мшистой мякоти обволакивали его со всех сторон, и внутри, и взгляду не было за что зацепиться, только за шпили Собора и редкие флюгеры в виде стрел или петухов, поднимающихся из этой ржавой ночи. Поверху этих наземных облаков уже скользнули первые блестки, и уже рассвет набухал на горизонте золотой жилой. В бесконечной тиши был слышен доносящийся с востока гул водопада под названием Варварский Рев.

***

Гуль, то есть настоящий гуль, вошел в комнату и разложил припасы на полу. Безымянный и не знал, что так голоден, пока не увидел сушеного мяса.

— Отрадно мне видеть тебя, Цаламон, — со скорбью в голосе сообщил гуль. — Али ты запамятовал, что у нас День рождения?

Безымянный с трудом оторвался от странного на вид сушеного мяса и посмотрел на собеседника.

Высокий, худой, в тряпках, голова замотана шарфом. Пахнет, как лесной муравейник. Гуль, как он есть.

— Боюсь, запамятовал, — сказал. — Не видел мою внучку?

— А то, — гуль почесал выступающие ребра. — Рядом лежала, Цаламон. Только ты не обессудь, не верю, что она твоя внучка. Не было у тебя ни жены ни какой иной подруги.

— Куда ты ее дел? — Безымянный ел, не показывая интереса.

— Куда ж. Нет, я никуда. Есть мой старый знакомец, он ее и утащил. Насилу отговорил тебя оставить, все-таки мой знакомец. А дитятко… что ж, бывает и хуже.

— Кто ее утащил?

— Али не знаешь? Ты, Цаламон, совсем молодой еще, а память имеешь не всяко хорошую. Пожиратель, он и забрал. Я, говорит, наконец, поем, как принято, а не насильственно.

— Кто он? Подожди… Нет, как до него добраться?

— Да внизу, в Темницах. Как заперли, так и сидит. Но я его давно знаю, толковый юноша, но, знаешь ли, с претензиями. Вчера вроде заперли. Ино давно. Не вспомню.

— Время не властно над великим Ноктичем! — заверещал третий, от чего получил тычок ногой от завтракающего первого.

Безымянный приобнял гуля за плечи и отвел подальше от костра. Первый и второй были слишком поглощены трапезой, чтобы это заметить, только третий переместился в их сторону, юркнул, как ящерица.

— Ноктич? — сказал Безымянный. — Скажу тебе сразу, я не Цаламон.

— Похож дюже, — не согласился Ноктич.

— А я говорю, что… Ладно, послушай. Мне надо достать… вызволить, или как там у вас… эту девочку, понимаешь?

— Внучку? Вот у меня сынок был, то ли дело, бывало…

— Послушайте, Ноктич. Этот Пожиратель знает вас в лицо, так? Старый друг ведь не откажет вам в единственной просьбе?

— …умный был малец, не чета сверстникам. Иной раз спросит: отче, а почему звезды летают, а я ему и говорю…

Безымянный наклонил голову, почти соприкоснувшись лбом с гулем. Лицо Цаламона Годжа хрустнуло, треснуло. Резкие, рваные края трещин разошлись, потом начали смыкаться и разбегаться, обтирая края, прилаживаясь друг к другу, словно безумный паззл, пока не сомкнулись, образуя лицо Ноктича.

— Добрый трюк, — одобрил гуль. — Чья личина?

— Твоя, уважаемый.

— Моя? А почему…

Ноктич вдруг замолчал, поправил шарф на лице и отошел в сторону, не сказав больше ни слова.

***

Без лампы, которую выделили члены Тайного Общества Бессмертия, он бы совсем пропал: чем ниже он спускался по винтовой лестнице, тем меньше было света из затуманенных бойниц. И ступени и стены были вполне человеческие, и Безымянный надеялся, хоть и без карты, безопасно обойти хоромы драконов[1], из-за которых горожане никогда не входили в Поганую Крепость.

Гораздо ниже башни, в которой отсиживались псевдо-гули, Безымянному начали попадаться проявления глубинной сущности здания: золотистые ячеистые структуры на стенах тут и там, или лампы в потолке, в виде светящегося глаза, вращающегося в глазнице из меди, но пока они не наносили вред, он предпочитал их игнорировать, а лампы-глаза и вовсе приветствовал насмешливым кивком. Те моргали латунными веками, из-за чего свет постоянно пульсировал, истекали странной желтоватой влагой.

Когда лестница кончилась, а вид из окна напоминал, что спускаться еще долго, Безымянному пришлось пройти череду комнат, скругленных в подобие пещер из-за ячеистых наростов, заполнивших углы. Некоторые комнаты так ими заросли, что ему приходилось искать обходные пути, следуя узкими, запутанными, как клубок змей коридорами. Хотя бы понятно было основополагающее направление: вниз, вниз и вниз, используя все попадающиеся лестницы, которые вели туда, иначе он совсем бы отчаялся.

Это место — скорее дворец, чем укрепленный замок — было заброшено уже очень давно, и достигло такой степени запустения, что грядущие годы уже вряд ли могли многое к нему прибавить. Осыпавшаяся лепнина, жалкие обрывки, в которых уже невозможно было узнать пышные гобелены, гниющие остовы роскошной мебели, статуи, искалеченные до полной невразумительности. Время, как известно, главный вандал, и что не смогли или не успели сокрушить человеческие руки, оно медленно и терпеливо перемалывает своими безжалостными челюстями.

Как же здесь уцелело зеркало?

Иногда, чем ниже он спускался, тем чаще, он встречал следы стародавней битвы, когда-то кипевшей в этих стенах: разбитые щиты, сломанные мечи, ржавые доспехи, начавшие покрываться скромными пока пятнами золотистой субстанции. Прозвучавшие здесь века назад заклинания вырезали в камне узоры войны: глубокие неровные вмятины и трещины, въевшиеся кляксы болезненно ярких цветов, лавовые наросты расплавленного камня. Кое-где кладка была разрушена молото-болтами, и в образовавшиеся бреши вползал туман.

Главный бой произошел в тронном зале. Пол здесь был так густо покрыт всяческим военным ломом, что некуда было поставить ногу — забытые кулисы сыгранной века назад кровавой пьесы. Повсюду, прямо на искореженных латах цвели Розы Войны, сливаясь в далекой перспективе в единый бархатисто-красный ковер. Все здесь дышало той погруженной в себя, оцепенелой отрешенностью, которой больше не нужны другие краски, кроме цвета пепла и крови. Ряды коленопреклоненных статуй уходили вдаль, массивные колонны терялись во мраке, скрывающем потолок, из высоких окон едва сочился свет. Все тонуло в скудной серости, и в далеком-далеком конце зала, где стоял трон, к которому вела алая просека, возвышалась гигантская, исполненная значимости статуя из белоснежного мрамора, копирующая сидевшего на троне монарха, и в ее едва различимой позе изастывшей динамике угадывались нечеловеческие черты.

***

Темницы были неприглядной изнанкой былой пышности дворца — мрачной, чудовищной изнанкой. Миновав комнату стражи (на трухлявом столе еще лежали игральные кости), Безымянный попал в каменный кишечник, по обе стороны изъязвленный камерами с ржавыми решетками. В абсолютной черноте фонарь светил как будто из последних сил. Было сыро и холодно; дыхание курилось паром.

Путь к логову Пожирателя было несложно найти, достаточно было следовать по запаху. Зловоние гниющих объедков, постепенно усиливаясь, вело Безымянного, как прямой столичный тракт.

Но что это?

Сначала он слышал только редкий звук капель, срывающихся с потолка, теперь к нему прибавился еле различимый равномерный то ли шелест, то ли шорох. Можно было бы назвать этот звук зловещим, но в этой безжизненной глубине абсолютно все было зловещим, а значит это определение не подходит, только если не возвести его в предельную степень. Кожа покрылась мурашками из-за холодной, отстраненной методичности этого звука. И он все усиливался, все рос, вместе со смрадом, с каждым шагом становился отчетливее, пока Безымянный не разобрал, что это странный скрежет, переходящий сначала в визг, потом в свист, режущий нервы, мучающий душу. И повторяющийся, раз за разом, только временами паузы увеличивались. Безымянный бы с радостью закрыл уши, если бы не держал в одной руке фонарь.

«Вшшшжжжжиис», «Вшшшжжжжиис»…

Неуловимо знакомый звук, вызывающий ассоциации с хрустом хрящей, запахом крови, сияющей тонкой кромкой стали.

«Вшшшжжжжиис», «Вшшшжжжжиис»…

Мелодия скотобоен и застенков.

«Вшшшжжжжиис», «Вшшшжжжжиис»…

Узнавание пришло, когда этот звук так надежно въелся в нутро Безымянного, что уже, наверное, не покинет его никогда: кто-то правил на точильном камне мясницкий нож. Когда паузы становились чуть длиннее, этот кто-то смачивал лезвие, а потом возвращался к своему труду.

Только-то и всего.

Звук достиг почти невыносимой громкости, когда Безымянный остановился у каменного грота, закрытого старыми, задубевшими портьерами, из которого разило, как из клоаки, а на полу повсюду были разбросаны обглоданные кости. На своем свистящем пике звук прервался и больше не повторялся.

Тишина выжидала. Появилось неприятное, острое чувство, что из-за портьер его кто-то внимательно разглядывает.

— Хладной тьмы, старый друг Пожиратель, — сказал Безымянный, старательно подражая выговору Ноктича.

Никогда еще в его жизни ошибка не стоила бы так дорого.

Портьера слегка качнулась, из-за нее донесся голос, внезапно мягкий и слабый, почти воркующий:

— Прелестно, прелестно. Прелестно встретить старого друга после стольких лет, да еще два раза подряд. Неожиданная радость. Мучительная радость. Мое сердце разрывается от радости.

— Как и наше, — поддакнул Безымянный. — Хоть и отрадно нам поговорить с тобой, но явились мы по делу.

— Правда? Я буду счастлив помочь, одно лишь твое слово.

— Жива ли еще та девица?

— Живехонька. Куда мне торопиться? Спит у меня тут, как в колыбельке. Очень нежное дитя, очень.

— Отпусти ее по старой дружбе. Она внучка нашего знакомца, и он так убивается, так убивается из-за ее пропажи, мочи нет смотреть.

Молчание. Безымянный стиснул зубы.

— Ты же знаешь, какие у меня на нее планы, и как мне сложно от них отказаться.

Но ты прав. Надо быть нежным со своими друзьями, нежным и заботливым, — наконец вздохнул Пожиратель.

— Истинно говоришь.

— Необходимо нежно лелеять дружбу в своем сердце, — мечтательно продолжал Пожиратель. — Пестовать ее, как прекрасный цветок. А также уметь отличать истинного друга от ложного. Почему ты ни разу не назвал мое настоящее имя?

И тут раздался гигантский вдох, и окружающий воздух втянулся внутрь грота, предательски забирая с собой запах Безымянного.

— Где же твой любимый шарф, Ноктич? И с каких это пор гулям понадобился фонарь? — ехидно спросил Пожиратель.

Безымянный попятился назад, но не удержался на ногах и грянулся на пол, непроизвольно схватившись за то, что хранил за пазухой. В свете фонаря он увидел, что его щиколотки крепко держат две неестественно длинные бледнопалые руки, тянущиеся из тьмы за ширмой.

— Плохи твои дела, «Ноктич», — посочувствовал ему Пожиратель.

Темные, очерствелые потрьеры снова качнулись, выпуская с одной стороны великолепное крыло, словно из черного, смолистого кружева, а с другой еще одну бледную старческую руку с мясницким ножом. Между ними, в заскорузлых прорехах, надувалось, как кузнечные меха, что-то мясистое, огромное и, кажется, не совсем живое.

— Мне не по душе такое обращение. Кто ты такой? — спросил Безымянный, стараясь выгадать время, лихорадочно обдумывая следующий ход.

— Прелестный вопрос, прелестный, мне нравится, — голос Пожирателя стал более утробным, более гнилым. — Но пока рано, пока рано… Сейчас ты будешь только смущен моим великолепием. Я ведь происхожу из великого рода. Очень древнего и очень великого, ты наверняка о нас слышал. Все остальные нам не чета. И со временем мы еще больше возвеличились, наша кровь стала практически священной…

Руки медленно потащили Безымянного под ширму.

— Да и что мне до остальных? Я живу здесь уже очень давно, и только недоумки называют это место темницей. Я по собственной воле поселился здесь, слышишь? Пришлось, правда, заключить кое-какую сделку… Но теперь в моем распоряжении эти роскошные палаты! Мои скульптуры из жадеита и бирюзы, меха и драгоценности повсюду, ковры, в которых утопает нога и столовые приборы из чистого золота! Сейчас ты сам все увидишь…

Безымянный изворачивался, как мог, старался зацепиться пальцами за щербины и трещины пола, но только ломал ногти, а бледные руки неумолимо затягивали его внутрь, и ноги словно пожирала тьма, пядь за пядью.

— Я просто забочусь о своем здоровье, рассматривай это с такой точки зрения. Болеть — непростительно, болеть — преступление, — уже не мурлыкал, а булькал Пожиратель. — Надо держать наши гуморы в балансе. Но весь секрет в том, что все мы больны, каждый из нас. Наши гуморы не в порядке! Гуморы не в порядке! О нет! Только Святые Мощи нас спасут! О, дайте же мне их! Дайте!

Он сорвался на визг, а черное крыло алчно затрепетало. Ноги Безымянного уже по колено исчезли за ширмой. Он еще крепче схватился за то, что держал за пазухой и зажмурил глаза.

— Остановись! — закричал он. — Стой! Выслушай меня…

Безжалостное движение вдруг прекратилось.

— Изменник, — задумчиво сказал Пожиратель. — Как бы еще ты назвал человека, нарушившего старый договор, который даже не он заключал, но обязан был выполнять? Изменник.

Безымянный тяжело дышал, пот заливал ему глаза.

— По правде сказать, есть у меня некоторые наклонности, — доверительно сказал Пожиратель, его голос снова стал мягким, как замша. — Некоторые милые причуды. Можешь назвать меня гурманом, если хочешь. Аппетит у меня несколько неумерен, тут я с тобой соглашусь, но у всех есть их маленькие слабости. Что же теперь, морить меня голодом? Пока я получаю чего хочу — много разнообразной, сбалансированной пищи и Чёрный Мёд, мои гуморы в полном порядке, не придраться. Но Дульсан не появлялся уже несколько дней! — оскорбленно воскликнул Пожиратель. — Несколько дней! Где мой Чёрный Мёд, я спрашиваю? Почему не соблюдается договор? Свою-то часть сделки я до сих пор выполнял безупречно!

За портьерой что-то тошнотворно заколыхалось. Пожиратель обиженно помолчал, потом продолжил:

— Что же мне делать, кроме как снова перейти на Святые Мощи? Я бы и сам не хотел, но мне необходимо заботиться о своих гуморах, они — залог здоровья. Не думай, я не сумасшедший, я отлично понимаю: шанс, что вы с девчонкой окажетесь Святыми близок к нулю, но надо же с чего-то начинать? Только если… Только если ты не принесешь мне Черного Меда. Много Черного Меда! Тогда я отпущу девчонку, слово дворянина.

— Я согласен! — сразу выпалил Безымянный.

— Не какую-то разведенную дрянь, которую продают на улицах, — уточнил Пожиратель. — Настоящий Черный Мёд, самый сладкий, самый черный! Такой есть только у Дульсана.

— Я согласен!

Почувствовав свободу, Безымянный торопливо вытащил ноги из зловонной темноты. На миг ему показалось, что он увидит только культи, но ноги были целы. Дрожа всем телом, он встал.

И тут портьеры разошлись.

Из тьмы выплыла безвольная Скелла. Ее голова была опущена, руки и ноги безвольно повисли. Могло показаться, что она сама по себе парит в воздухе, но сзади угадывалась длинная паукообразная рука, держащая ее, как котенка. На миг старый ужас захлестнул Безымянного, и он упал на колени.

— Я просто напоминаю, что ты должен поторопиться, — примирительно сказал Пожиратель.

— Должен быть какой-то проход, по которому Дульсан незаметно доставляет сюда еду и Черный Мед, — переведя дух, сказал Безымянный. — Где он находится?

[1] Ученый: вероятно, большую часть здания занимали комнаты придворных и слуг, а также подсобные помещения.