Уловка 4. Урок молитвы

Глава 1

Надеюсь, что не заставила вас долго ждать моего ответа, господин Грым. Мои соболезнования по поводу гибели вашего брата — поверьте, искренние, ведь я пережила такую же потерю. Рада, что у вас в остальном все хорошо и рада, что вы взялись за это дело — давно пора рассказать всем, что на самом деле произошло тогда в Бороске. Я прочла первые главы и, признаюсь, они произвели на меня впечатление. Кое где вы, правда, немного приврали, но это же дань художественному вымыслу, я правильно выразилась?

Мне радостно было получить от вас письмо, и я попытаюсь восстановить в памяти те события, как вы и попросили. Только ведь я была совсем маленькой в те жестокие времена, и помню мало, хотя я и не была такой глупой, какой вы меня описали. Боюсь, что мой рассказ будет полон допущений и неоправданной сентиментальности. Вы же помните Карасика? Даже представить не могу, что мои внуки уже гораздо старше моего брата, который умер тогда. Вы знали, что он спас меня? Сейчас я вспоминаю его лицо, а раньше не помнила. Сейчас оно наконец просыпается в моей памяти, я теперь постоянно вижу его в своих детях и внуках, в своих снах. Видимо, правду говорят о нас, стариках, что мы помним далекое прошлое лучше, чем то, что мы ели на завтрак.

Но обо всем по порядку.

Скелла Ожарр.

Вот и наступил долгожданный день Фестиваля! Уже солнце вызолотило шпили Собора; уже призывно звенели колокола; уже отпущенные на весь день пажи выкатились шумной толпой на улицу; уже начал нетерпеливо и многозначительно сопеть Карасик; а Скелла все еще не могла выбрать накидку, в которой выйдет на улицу.

Выбор был не сказать, чтобы большой, но до жути ответственный: оливковая шаль с живописной бахромой по краям очень даже шла к ее мягким кожаным туфлям, а пелерина с крайне красивыми заплатками подчеркивала утонченное изящество ее серого холщового платья. Учитывая, что зеркала они почему-то так и не завели, а Карасик уже соскучился и на ее вопросы отвечал невпопад, проблема перед ней стояла нешуточная. Как жаль, что нельзя надеть обе!

Можно, конечно, не надевать ни одной, разорвать, как говорится, порочный круг сомнений. Но ведь на улице прохладно; потеплеет только днем, и то ненадолго — солнце никогда надолго не задерживается в день Фестиваля. Стоило поспешить, чтобы застать его. Скелла, чтобы убедиться, что оно все еще на месте, то и дело выглядывала в окно, откуда открывался, между прочим, изумительный вид.

И еще: добрый дядюшка Эбрауль пообещал показать сегодня какую-то очень редкую гравюру в Соборе. В его художественном вкусе не приходилось сомневаться: взять хотя бы его прелестную коллекцию! На показе, скорее всего, будут и другие знатные дамы, не хотелось бы краснеть перед ними из-за абы как подобранного наряда.

Карасик, пока сестра занималась своими делами, достал несколько монет из тайника. Все свои сбережения он держал в свертке из промасленной бумаги, который был надежно спрятан в необычный сейф — банку варенья. Карасик считал, что даже в Сыром Углу не найдется такая пропащая душа, что позарится на последнюю банку варенья двух несчастных сирот.

Наконец Скелла выбрала накидку, и дети вышли из комнаты. Добрый дядюшка Эбрауль уже ждал их в коридоре. Как всегда, сама галантность, он поприветствовал их приподняв цилиндр.

— Странная какая-то она стала после… того случая, — буркнул ему Карасик.

— Всего лишь побочный эффект, не думаю, что его действие затянется. Кто знает, кем был при жизни хозяин святого уха.

— И то верно, — согласился мальчик. После совместного приключения он проникся к Эбраулю невольным уважением, и — страшно сказать — доверием.

На первом этаже особняка пахло свежей стружкой и пчелиным воском. В воздухе изумрудными искрами сонно кружили одомашненные мухи — последнее поколение этой осени. Старый верный слуга, как обычно, возился среди продолговатых деревянных ящиков, в которых доставляли картины, мебель, музыкальные инструменты, элементы отделки для особняка, а также богатую минералами почву для редких растений — Скелла увлекалась ботаникой — и дождевых червей для брата, страстного рыбака.

Услышав, что кто-то спускается по лестнице, старый слуга поднял свое вытянутое вперед смешное лицо, которое, казалось, следовало на буксире клиновидного, костлявого носа. Щеки его и скулы заросли неопрятным и жестким, как кошачьи усы, седым волосом.

— Доброе утро! — вежливо сказала Скелла. — Завтрак был выше всяких похвал, благодарю. Да что же вы, сегодня же Фестиваль! Можете развлечься, я отпускаю вас на весь день.

Слуга удивленно распахнул несвежий рот, при этом Скелле открылся очень красивый и даже величественный пейзаж: цвета слоновой кости зубы старика походили на крепостные башни, они были так же редки и так же щербаты, с темными бойницами кариеса. Однако из живописной этой расщелины не донеслось ни звука: слуга захлопнул ее со щелчком, заскреб ногтями плешь и почему-то глупо хихикнул. Скромничает.

Они вышли на залитые солнцем ступени. Их особняк (даже, с очень небольшой натяжкой — замок!) находился в самой живописной части города. Дома здесь темнели благородной стариной, больше солидарной, скорее, с красками заката, чем с легкомысленным утром или торопливым днем; они были жилищами старых книжников и настоящих мудрецов, ценящих покой и меланхоличное уединение больше всех благ на свете.

Сегодня же их район на время отвлекся от возвышенных грёз и отдался общей атмосфере праздника. Весь он расцветился красками, непристойными для их почтенного района в любое другое время, но сегодня как никогда уместными. Всюду, всюду звучала дивная музыка, и мудрые мужи в геральдических одеяниях отплясывали так же бойко, как юнцы в шутовских нарядах. Скелла с одобрением разглядывала фокусников и лицедеев, музыкантов и декламаторов, голодарей и огнеглотателей, говорящих котов, волшебных чучел и удивительных тератоморфов.

Неподалеку от «Разрубленного шлема», там, где места было побольше, группа артисток давала представление, и вокруг них уже собралось много народу. В качестве сцены лицедеи использовали расчищенный кусок улицы и стену дома, на которой растянули тканевый задник синего цвета с нашитыми блестящими звездами и зеленой луной. Дети подошли ближе.

Показывали очень популярную и очень жалостливую пьесу об освобождении Бороски от власти Некроманта. Надо отдать им должное: показывали очень недурно, несмотря на аскетичность реквизита. Артистки использовали обширные комментарии, волшебный фонарь, музыкальные эффекты и прочие сценические трюки. Такая постановка, безусловно, была требовательна к воображению зрителей, но и награждала за него сполна: перед глазами представал целый дивный мир со своими скорбями и радостями; реяли знамена, сшибались многотысячные армии, разлучались и встречались влюбленные, искрилась магия. Некоторые истории только выигрывают от скудности исполнения: грязная улица, пыльные костюмы, накладная борода и звезды, кое-как прицепленные к небу на живую нитку.

Время от времени — на самых интересных поворотах сюжета! — пьеса останавливалась, артистки замирали, а одна из них обходила зрителей с шляпой в руках. Она напоминала им, что еще не все тайны разгаданы, что чудовище вот-вот сожрет принцессу, а Некромант готовится произнести самое страшное заклинание. Скелла расшнуровала свой шелковый кошель и отсыпала в шляпу целую горсть монет, на которые, впрочем, артистка посмотрела как-то странно. Не ожидала такой щедрости, наверное.

— Не роскошно сделано, — вынес вердикт Карасик, когда выступление закончилось, и все вокруг захлопали в ладоши. Сам он к пьесе сердцем не прикипел, так как был занят бдительным высматриванием карманников. Народишко здесь такой, иной и сам не заметит, как руку в чужой карман сунет, потом еще искренне удивится неожиданной прибавке к своему бюджету.

Скелла снисходительно улыбнулась брату, но ничего не сказала. Ну что юноши его возраста понимают в искусстве? Он, конечно, замечательный наездник, охотник и рыболов, но к более тонким материям его душа, к сожалению, глуха. Вот у дяди Эбрауля вкуса было явно побольше.

— Будь снисходительнее к артистам, мой юный друг, — сказал он. — Ведь они из раза в раз терпят одно и то же поражение. Какими бы трюками они не пользовались, их всегда недостаточно, история всегда остается недопонятой, недорассказанной. Некоторые вещи невыразимы, друг мой. В детстве я странствовал некоторое время с бродячими артистами. Мои выступления с освобождением от пут пользовались кое-какой славой…

— Вот как? — недоверчиво хмыкнул Карасик. — Я-то думал, ты дальше кладбища и носа никогда не показывал.

Бедный дядюшка Эбрауль — ранимая душа! — вдруг очень смутился, замолчал, и они пошли дальше.

***

Гробовщик прилаживал медную ручку на особо изысканный, на его взгляд, гроб, когда дверь в его лавку открылась.

— Сегодня не торгую! — раздраженно крикнул он старческим фальцетом, не отрываясь от своего дела. — Закрыто!

Тем не менее, тяжелые шаги пробухали в его сторону и на него упала тяжелая, какая-то неестественная тень. Старик поднял голову и подслеповато прищурился.

— Что надо? — спросил он раздраженно. — Не слышал — закрыто!

В ответ раздалось тихое бормотание, как-будто кто-то мямлил, безнадежно стесняясь своего голоса или своей внешности.

— Что? Ничего не слышу! — скривился гробовщик. — Четче говори! Да что ты хнычешь-то! А? Ни про каких мальчишек не знаю! У меня своих — не сосчитать, сам до сих пор не знаю сколько их, чужих мне и за деньги не надо! Никакой такой здесь не живет! А теперь, господин, убирайся-ка по хорошему! — старик для острастки погрозил собеседнику молотком и вернулся к своему занятию.

Тень надвинулась еще сильней, стала еще тяжелей, словно черная могильная плита. Две руки в железных перчатках крепко сжали голову несговорчивого гробовщика.

— А? — только и успел произнести старик.

Ладони сдавили еще сильнее, и его череп с хрустом лопнул. Ладони мяли и крошили, и сокровенная суть старика, размазывалась по беспощадным пальцам, прыскала кровяными фонтанчиками и капала на новенький, с медными ручками гроб.

***

Скелла редко покидала их живописный уголок, в отличие от Карасика, великого путешественника, поэтому многие части города оставались для нее как бы скрытыми в тумане. Теперь, когда они шли, следуя прихотливым извивам улиц, она удивлялась и восхищалась всему, настолько зачарованным, бредовым ей казался путь. Незнакомые улицы внезапно выпрыгивали из-за угла, как игривые кошки, словно они крались за ними на мягких лапах по изнанке города от самого их дома, и только сейчас решили проявить себя. Фонари, которых не было в их квартале, предпочитающем философский полумрак, бросали снопы соломеного света прямо на землю и отражались в лужах, которые от этого походили на большие золотые блюда, и девочка аккуратно обходила их, стараясь не потревожить такую красоту. Дома нависали над ними такими высокими небывалыми кручами, что, казалось, на их вершинах живут орлы, а на тропках, невидимых глазу, спрятанных за карнизами, бродят горные козы и щиплют мох большими нежными губами.

И вот — как откровение — перед ней распахнулась рыночная площадь, вся в солнечном свете. Прямо посередине возвышался монумент Копьеносца (воина и поэта), а вокруг него кипела праздничная, многоцветная толпа. По левую руку виднелись башни и контрфорсы Дома Совета, а на правой стороне возносил в прозрачное небо свои величественные шпили Собор. Плетеные из камня кружева Собора с гигантским витражным окном в форме Разбитого Сердца посередине всегда вызывали у Скеллы возвышенные мысли.

А кроме этого — горделивые, развевающиеся флаги знатных семей, пылающие на солнце буйными геральдическими красками. Среди них Скелла отыскала их семейный герб — котенка, играющего с клубком шерсти — и с гордостью показала его брату.

Карасик задушевно взял сестру за руку, чтобы не потерялась в толпе.

Горячее течение дня постепенно скудело, впадало в прохладный разлив осеннего вечера, который, в свою очередь, уже близился к своему серебристо-зеленому этапу, и вскоре должна была взойти фестивальная луна. В середине площади собрались разные храбрые рыцари и все было готово к началу соревнований. Скелла рассеянно думала, который из них изберет нынче ее своей дамой сердца, но, когда наконец громыхнули трубы герольдов, и первый поединок начался, приковав внимание всех зрителей, и все закричали и захлопали в ладоши, кто-то вдруг потянул ее за рукав. Девочка обернулась и увидела, что дядя Эбрауль делает всякие уморительные жестикуляции руками и многозначительные гримасы лицом. Скелла едва не рассмеялась, а потом вспомнила, что он обещал показать ей редкую гравюру в Соборе. Это гораздо интереснее поединков! Поэтому она пошла за ним, незаметно выскользнув из некрепкой хватки брата, увлеченного соревнованием. Ей послышался вроде бы его голос, но она решила быть великодушной и не тащить его за собой в Собор — юношам его возраста интереснее рыцарские поединки, чем поэтика высокого искусства!

Дядя Эбрауль держал ее за рукав, но, к ее удивлению, они шли не к дверям Собора. Перед ней мелькнули белые ступени, двери резного дерева, колонны в виде позвоночников, и они с дядей зашли на задворки храма, где было темно и не так чисто, как на площади, и запах оставлял желать лучшего — сюда как будто выливали прокисшую капустную похлебку и рыбью требуху. С одной стороны была слепая скучная стена, а с другой — небольшое здание, примыкающее сзади к Собору. Это здание своей траурной архитектурой повторяло храм, но в более скромном, сдержанном, даже — недостойное слово! — уродливом стиле, и, конечно, было гораздо ниже, так что с площади его не было видно. Скелла даже не подозревала никогда, что оно здесь стоит. С одной стороны здания был разбит небольшой сад, если судить по крючковатым веткам, торчащим над невысокой стеной с железными клиновидными зубцами поверху.

— Что это за место, дядюшка? — спросила она.

— Соборный Приют.

Дядя Эбрауль вдруг встал перед ней на одно колено, крепко взял за плечи и внимательно посмотрел ей в глаза.

— Послушай меня, дитя, — сказал он каким-то незнакомым хриплым голосом. — Что бы сейчас не случилось, что бы ты не увидела — не бойся. Я смогу тебя защитить. Хорошо? Ничего не бойся.

— А что случится? — заинтересовалась Скелла.

— Небольшое приключение, — дядя встал и подошел к небольшой двери в полукруглой арке.

Скелла с уважением посмотрела на здание, которое обещало ей приключение, пусть даже и небольшое. Теперь оно казалось даже слегка зловещим, изысканно-отчужденным: стены тонули в вечерней мгле, узкие окна с частым переплетом, похожем на решетку, казались слепыми, свет, по крайней мере, ни в одном не горел. Девочка почувствовала романтичную, восхитительную меланхолию.

— Это место будит страдание в чутких сердцах! — прошептала девочка, замирая от восторга.

Дядя пробормотал что-то нечленораздельное в ответ и коротко постучал в дверь.

Заскрипел железный засов, дверь приоткрылась. Желтый свет фонаря лег на крыльцо, и в этом освещении Скелла увидела самое необычное существо, которое только ей доводилось встречать.

Ростом не выше Карасика, ребенок или карлик — не понять, так как лицо его скрывала на диво искусно сделанная маска поросенка. В монашеской рясе, сшитой на его размер из разных обрезков ткани. Скелла с укором посмотрела на дядю: почему заранее не предупредил, что в этом доме намечается бал-маскарад?

Малыш-привратник дрожал, его испуганный взгляд метался между ней и дядей, неясно было, кого он боится больше. Такой смешной! Эбрауль сделал нетерпеливый жест рукой, и он неловко попятился, пропуская их внутрь.

Холл встретил их тишиной и мраком. Свет лампы жался небольшим желтым кружком к их ногам, и истинные размеры комнаты оставались неизвестны, но, судя по эху от их шагов, они были впечатляющими — настоящий бальный зал! Однако, ни души, кроме них троих, в нем не было.

Дядюшка что-то шепнул привратнику, и тот повел их вглубь здания, поминутно озираясь. Насколько же здорово сделана его маска — наверняка с помощью магии — на ней даже посверкивали золотыми горошинами капли пота!

Они прошли через весь бальный зал и оказались около еще одной двери из плотно пригнанных досок, которую привратник тоже открыл. За ней был тесный коридор, с наклоном вниз. Он завершился еще одной дверью, после которой был еще коридор и еще дверь. Двери множились, как во сне, увлекая их в какие-то сокровенные глубины. Они шли молча, тишину нарушали только шелест их дыхания, скрип половиц, и стоны дверных петель. Скелла задерживала дыхание, опасаясь спугнуть эту странную, зыбкую реальность.

Очередная дверь оказалась скрыта за тяжелой черной шторой. Привратник отодвинул ткань и сказал дрожащим голосом:

— Дальше прохода нет. Нужен ключ.

— Держи лампу ближе, — посоветовал Эбрауль и опустился перед дверью на колени.

Привратник послушно поднес лампу к замку, и Скелла увидела, что дядюшка ковыряется в нем каким-то инструментом, как самый настоящий взломщик. Так захватывающе!

Скелла заговорщицки подмигнула малышу-привратнику, и тот от страха едва не выронил лампу.

Прошло несколько минут, и замок крякнул, как простуженный селезень, дверь со скрипом открылась. Дядя выпрямился и спрятал инструмент за пазуху.

— Дальше я не пойду, — пробормотал привратник. — Я не был там никогда. Это запрет.

— Твоя работа еще не закончена, — сказал дядя. — Ты еще не заслужил свой Дар.

О, будут подарки? Что ж, надо признать — добрый дядюшка постарался, это был самый восхитительный день Фестиваля в ее жизни!

Дядя взял у привратника лампу и пошел впереди. Они ступили на каменную винтовую лестницу вниз, закрученную справа налево. Немедленно поднялась пыль — здесь давно не убирали. По стенам и на потолке осветились ажурные, полные призрачной бледной красоты дворцы паучьих царей и цариц.

Скелла взялась считать ступеньки, но вскоре сбилась со счета. Винтовая лестница бурила подземную темноту. Шахта постепенно сужалась — витки лестницы становились все чаще. Наконец, на острие этого бура, они уперлись в еще одну дверь. Дядя расправился с ней тем же способом, что и с предыдущей.

За ней находилась небольшая, ничем не примечательная комнатка со сводчатым потолком, но, как оказалось, это была всего лишь малая часть целого лабиринта, состоящего из подобных комнат. В каждой было две, три, а то и четыре двери. Некоторые дядя игнорировал, а некоторые приоткрывал на секунду-другую, потом поспешно захлопывал. В пол некоторых комнат были вделаны люки, так что, наверное, лабиринт продолжался и ниже, неизвестно насколько (от мысли о бесконечной, бессмысленной череде люков, словно повторяющих друг друга до каждой древесной морщинки, у Скеллы начинала кружиться голова), но дядя никогда их не трогал.

Иные комнаты были скучными, иные — довольно таки интересными. Одни из них напоминали склады, полные невеселого, ненужного хлама. В других попадались странные высокие столы с металлическими желобками и отверстиями, под которыми были подвешены ведра. Или стулья, с рассохшимися ремнями на подлокотниках и на спинках (подлокотники были исчерканы царапинами — странная мода). В одной комнате на длинных полках стояли ряды банок со звериными масками, такими же искусными, как и у их провожатого. Только, почему-то, они плавали в какой-то мутной жидкости, словно замаринованные овощи в погребе. Увидев их, привратник затрясся и забормотал молитвы.

Наконец они остановились в комнате, вдоль стен которой выстроились массивные шкафы с книгами, а посередине громоздился большой письменный стол.

— Скелла, дитя, — сказал дядя. Несмотря на то что он улыбался, его лицо было бледным. — Сейчас, именно сейчас, ты увидишь ту редкую гравюру.

И он тут же с энтузиазмом атаковал это собрание беспредельной мудрости. Дядюшка Эбрауль поднял целое облако пыли, роясь в старинных книгах и свитках (Скелла даже чихнула пару раз). Он выуживал из шкафов целые ансамбли книг, быстро изучал их на столе и разочарованно смахивал на пол. Груда бумаги у его ног все росла и росла. Скелла увидела среди этого распадающегося бумажного сора несколько рисунков и с интересом принялась их разглядывать.

На них были изображены люди в довольно непристойном виде — безо всякой одежды, так что Скелла залилась румянцем. Причем люди были какие-то странные — в каждом смутно сквозила какая-то неправильность, какая-то ускользающая от глаз деформация. Эти рисунки почему-то вызывали тревогу.

— Вот оно! — громко сказал дядя. — Скелла, подойди ко мне, дорогая.

Его глаза лихорадочно горели. Перед ним лежало собрание эстампов, переплетенное в кожу. Дядя бережно перелистывал желтоватые хрупкие страницы. В пыльном, дрожащем свете лампы рисунки на них приобретали зримый объем и незримую тайну.

— Смотри, — он показал на одну из страниц. — Вот та гравюра, о которой я говорил.

— Разве это гравюра? — разочаровалась девочка. — Здесь ничего не видно.

Страница была практически полностью черной, только изредка мелькали светлые пятнышки. Если приглядется, насколько это позволял слабый свет, можно было различить, что эта чернота состоит из мириада черточек, штрихов и теней, из которых, как ни напрягай глаза, нельзя было составить хоть какого-нибудь образа.

— Да, ты права. Это… хм… великое множество гравюр, наложенных одна на другую. Весьма оригинальный способ спрятать ту, которая мне нужна… Действительно стоящую, понимаешь?

Девочка кивнула.

— Поэтому, дорогая моя Скелла, именно ты-то мне и необходима, чтобы разгадать эту загадку. Ты являешься ключом… точнее, твой не совсем здоровый разум.

Скелла подумала было обидеться, но не стала: уж слишком захватывающая роль ей отводилась. Высокомерные мужские предрассудки — она уже давно перестала обращать на них внимание.

— А почему вы ее ищете, дядюшка?

— На этой гравюре, точнее, непосредственно в гравюре когда-то давно была спрятана одна очень дорогая для меня вещь. Старая магия[1], сейчас такую вряд ли где встретишь. Но для нас с тобой это не помеха, верно?

Потом дядя подробно объяснил, что им надо делать и повторил несколько раз, пока Скелла не запомнила.

— И главное, — он сжал ее плечо, — ничего не бойся. Что бы ни случилось, а не брошу тебя в этой темноте. Никогда. Поняла?

В этом весь дядюшка Эбрауль — даже в таком презабавном приключении норовит ввернуть какую-нибудь драматическую нотку! Может и вправду успел полицедействовать когда-то на театральных подмостках?

Дядя достал из кармана какой-то небольшой металлический цилиндр с линзой на одном конце и протянул его привратнику. Тот в ужасе отшатнулся.

— Не бойся, это обыкновенная подзорная труба, — раздраженно сказал Эбрауль. — Это твоя задача, посмотреть на нас с другой ее стороны — вот этой — когда я скажу. Тогда я буду считать, что ты достоин Дара.

Он показал пареньку, как пользоваться трубой. Привратник, как ему и сказали, держал трубу большим концом к себе, правда, в его руках она отчаянно ходила ходуном. Эбрауль и Скелла положили ладонь на зачерненную страницу. Девочка закрыла глаза.

— Готова? А ты готов? Тогда — давай! — скомандовал дядя.

Бормоча молитвы, привратник взглянул на них через перевернутую трубу, и вмиг Эбрауль и Скелла истончились, как бумажный лист, уменьшились до размера чернильных клякс и — растворились в черном рисунке.

***

Карасик был собой недоволен.

В сутолоке толпы на площади он умудрился потерять старшую сестру. Он походил, потолкался среди народа, но так ее и не нашел. Решил вернуться домой — вдруг она уже там. Дальше крутиться на Фестивале не было ни смысла, ни желания — Карасик его не одобрял, как пустячное дело, еще и торговать нельзя!

По дороге в свою берлогу он встретил странную личность. Вроде паломник, очень высокий, сгорбившийся, с ног до головы закутанный в одежды со священными знаками. Но таких пруд пруди, его отличало другое. Спрятав руки в широких рукавах, низко опустив голову, он шел, вздрагивая, всхлипывая и хныча — призрак беспомощного уныния на празднике жизни, вызывающий только справедливое раздражение у веселых людей. Как и все прохожие, Карасик окатил этого нытика молчаливым презрением и зашагал себе дальше.

Гробовщика в лавке не было, видимо, отправился на боковую, или решил присоединиться к празднику, посмотреть на колдовскую луну. Пол был на удивление чистым, а большой резной гроб, над которым старик трудился в последнее время, стоял в середине лавки с закрытой крышкой, словно признак самодовольства мастера. Карасик мысленно одобрил такую акцию.

Сестры в их комнате не было. Зато был сущий беспорядок — все их немногочисленные вещи были разбросаны, и поломаны самым возмутительным образом. Мальчик быстро проверил все свои тайники — целы, за исключением банки варенья. Она была разбита вдребезги, но сверток с монетами так и лежал нетронутый в ягодной массе. Значит, приходили не воры. Из распахнутого окна сквозило вечерней сыростью; мальчик поскорее запер его и затопил маленькую печку, чтобы прогнать холод.

Потом Карасик сел на единственную уцелевшую кровать и задумался.

***

Нарисованный мир, на первый взгляд, ничем не отличался от настоящего. Кое -где можно было заметить некоторую небрежность в деталях, иногда прямые линии незначительно отклонялись от своей траектории, но в целом — не отличить.

Эбрауль и Скелла тоже не изменились. Они очутились в длинной галерее, слева были окна, а справа двери. Дядя объяснил, что это тоже Соборный Приют, только много лет назад. Всю галерею заливал поток безжизненного, неподвижного света. Скелла подошла к одному из окон и увидела черный, изломанный крышами домов горизонт и белую молнию, застывшую навсегда в ослепительной вспышке.

— Пойдем, — сказал дядя. — Нам надо торопиться.

Исследовать гравюры изнутри оказалось так весело! Они по порядку заходили в двери (каждую открывала Скелла) и сразу, без перехода, как во сне, оказывались или в ночном саду позади Собора, где дождь тихо шуршал в листве на неизменной, замершей ноте; или в пропитанной лучами неподвижного солнца общей спальне, где рядами стояли кровати с домотканым белым бельем; или в озаренном свечами скриптории, где неподвижные мальчики в смешных шапочках прилежно переписывали книги гусиными перьями, раз за разом, одну и ту же страницу…

Вот здесь-то и случилась неожиданность.

Один из переписчиков дернул головой в смешной шапочке и оглянулся.

— Кто здесь? — спросил он звонким голосом.

Дядя потянул Скеллу в густую тень, подальше от света.

Мальчики подняли головы и начали озираться по сторонам, свечи отражались огоньками в их любопытных глазах. При этом их руки ни на секунду не оставляли своей механической работы, продолжали прилежно скрипеть перьями.

— Выйдем через другую дверь, — шепнул Эбрауль девочке.

Скелле очень хотелось познакомиться с нарисованным народцем, но она решила уступить дяде — ему, с высоты прожитых лет, наверное, виднее. Другая дверь находилась в глубине скриптория, затененная неправдоподобно высокими стопками книг. Прокравшись и выйдя в нее, они оказались на крыше.

Вид открывался великолепный, словно они по прихоти художника стояли не на крыше Приюта, а на самой высокой точке Собора. Все пространство сияло ровным тихим светом оттенка старого пергамента.

Вдруг Скелла заметила, что сквозь пейзаж пробивается другая картинка, мерцает как бы фоном. Как она не пыталась, уловить это ускользающее изображение не получалось. Тогда она поднесла указательный палец к кончику носа и сосредоточила на нем глаза. Потом медленно потянула палец вперед, как будто зацепив им, как рыболовным крючком, свой взгляд. И наконец увидела: пейзаж поблек, а за ним проступил знакомый потолок с крестообразным сводом, освещенный единственной лампой, и верхние полки застекленных шкафов с книгами — комната с гравюрой.

— Ух ты! — восхитилась девочка.

— Что случилось? — встрепенулся дядя.

Скелла объяснила. Она могла менять точку зрения без помощи пальца, просто так, по своему желанию, и теперь вовсю забавлялась этим.

— Надо же, — хмыкнул Эбрауль. — Ты, оказывается, еще более… гм, талантливая, чем я думал.

— Спасибо! Хотела бы я научиться рисовать! Дядюшка, как вы думаете, может мне взять несколько уроков у признанных живописцев? Кто по-вашему мнению лучший?

Дядя сказал, что всему свое время, а сейчас им надо двигаться дальше. Он успел найти люк из непонятного кожистого материала, ведущий вниз. Скелла посмотрела в последний раз на чудесный пейзаж, открыла люк, и, как всегда, без всякого перехода или, на худой конец лестницы, они очутились в новой комнате.

— Так и знал, мы слишком задержались, — сказал дядя и неприлично выругался, но Скелла решила его не одергивать.

Комната была чем-то вроде мастерской; инструменты, ни к чему не прикрепленные, висели под потолком, грозя вниз своими остриями: ножи, топоры, иглы, вилы, ножницы, какие-то Скелле неизвестные штуковины — все вперемешку. Попадались даже совершенно здесь неуместные мечи и копья, в общем, какая-то бессмыслица. Стены были завешаны кожаными неопрятными фартуками в бурых пятнах.

— Это мои эманации, тебя по крайней мере они не тронут, — непонятно сказал дядя. — Не отставай от меня ни на шаг и ничего не бойся.

Скелла порадовалась про себя, что уж она-то острых вещей нисколько не боится! Случалось ей и без наперстка шить и пойманную братом рыбу чистить, когда служанки болели.

Последовала череда одинаково унылых комнат. Какому художнику было интересно рисовать эти пустынные однообразные пространства, не добавляя к ним ни затейливого узора, ни хотя бы вазы с цветами? Время от времени Скелла заглядывала в реальную комнату, но там ничего не происходило. Судя по отсвету лампы на потолке, привратник терпеливо ждал их возвращения. Девочка так и не поняла, зачем он носит маску. Может быть, чтобы скрыть какой-то постыдный изъян физиономии? Надо быть добрее с ним, решила девочка на будущее.

Послушник без имени, между прочим, и рад был сбежать, но боялся заблудиться в лабиринте комнат, боялся еще раз пройти мимо комнаты с головами отверженных. Поэтому он сидел на полу, трясся и бормотал каноны, один за другим. Он прочитал уже канон Всемилостивого Сердца, канон Плоти, Трупный канон, когда услышал вдали эхо поочередно открывающихся и закрывающихся дверей. Оно приближалось.

Несомненно, кто-то обнаружил незаконное проникновение, и теперь рвался наказать преступников, в ярости стуча дверьми и злобно всхлипывая, словно от незаслуженной обиды.

Послушник не придумал ничего лучше, как юркнуть под стол и загородиться от двери ворохом книг и бумаг, которые страшный человек раньше бросал на пол.

Подзорную трубу он забыл на столе.

***

В одной из комнат-гравюр Эбрауль и Скелла встретили призрака.

Призрак больше походил на мальчика в латанной-перелатанной робе. Он сидел на стопке книг, достаточно высокой, чтобы его ноги не касались пола. Одну он держал в руках и читал. Мальчик зыбился, как тронутая ветром вода.

К разочарованию Скеллы, дядя поспешил сказать, что это не призрак.

— А кто тогда?

— Что-то вроде воспоминания… Наверняка не скажу — не знаю, — признался дядя.

— Значит, может быть и призрак, — резонно заметила Скелла.

Когда они проходили мимо, мальчик сказал, не отрываясь от книги:

— Преподобный Цаламон скоро начнет урок. Не опаздывай. Это редкий шанс познакомиться с его уникальной доктриной.

По мрачному комментарию дяди это значило, что они приближаются к своей цели. Очень было любезно со стороны призрака предупредить их об этом, а то Скелла начала томиться чередой неинтересных комнат. Тем более, они все больше погружались во мрак — не романтичный, загадочный флер, а грязную, удушающую мглу. Казалось, проведи пальцем по воздуху, и она к нему прилипнет. Иногда встречались мальчики-тени, иногда даже по двое, по трое, но все они говорили какую-то чепуху.

Один сказал:

— Спокойнее, через пару дней мы снимем бинты. Незачем так волноваться.

Другой сказал:

— Девчонке не место в нашем Приюте — (Скелла даже немного обиделась, вот нахал!). — Но они решили не разлучать близнецов.

Другой сказал:

— Эта идея восхищает ровно до тех пор, пока не начнет претворяться в жизнь.

Другой сказал:

— Ты прав, у нас нет оружия, но Бо-Йелуд наградил некоторых из нас острыми зубами и когтями, а других — острым умом, чтобы подсказать им, как пользоваться их Даром.

— Ты готов к восстанию? — спрашивали некоторые тени друг у друга, — Ты готов к восстанию? Ты готов к восстанию? Ты готов к восстанию? Ты готов? Готов?

В конце концов за очередной дверью Эбрауля и Скеллу ожидала узкая длинная комната, совсем темная. С трудом можно было различить ряды столов, за которыми сидели мальчики-тени. Древние лампады, висящие на цепях над их головами, сеяли вниз совсем слабую сепию света. Дальний конец зала, где должна была стоять кафедра учителя, была полностью погружена во тьму. Оттуда доносился неумолчный шепот, тихий, но заполняющий собой каждый уголок пространства, как если бы голос мог отбрасывать великанскую тень.

— …глад Близнецов велик безмерно, — поучала тьма, — они пожирают нас без остатка, ибо едоки они прожорливые и глад их ненасытен; они высасывают самый мозг костей наших, и сколь бы они от нас не вкусили, они не отступят, ибо глад их ненасытимый и прожорливость их без меры; и сколь ни бедны мы, сколь ни изрублены жизнью, они на это не смотрят, ибо желают они, чтобы у нас совсем ничего не осталось.

Дядя сделал знак Скелле оставаться на месте, сам пошел вперед с какой-то костлявой, расхлябанной грацией, которая — тут нечего спорить — в этом интригующем месте выглядела весьма импозантно.

— Сперва приготовляют они свою трапезу и сжигают в своей любви все наши грехи и все наши немощи. И когда таковым образом очищены мы и изжарены в этой любви, хватают они все, что только захочет проглотить их алчность. Если б возмогли мы узреть то алчущее вожделение, с коим пекутся Близнецы о нашем блаженстве, мы не стали бы упираться и ринулись с восторгом прямо в их глотки.

Каждый из учеников этой призрачной школы аккуратно записывал слова мистагога, но при приблежении Эбрауля они оставляли свое занятие и поворачивали к нему головы резким, неестественным движением, как автоматоны из Тришта (Скелла видела таких на ярмарке пару лет назад), только без жутковатого насекомого стрекота, в полной тишине.

— Когда же Близнецы поглощают нас в себя целиком, взамен дают они нам самих себя, и этим дают они нам духовные голод и жажду, дабы мы вкушали их с вечною усладою. И ежели мы вкушаем святых и поглощаем героев с искренним благочестием, то из тел их во все наше естество и во все наши жилы да истечет их преславная горячая кровь. Так будем же всегда вкушать и вкушаемы будем и в ненасытной любви будем возрождаться и гибнуть вечно!

Эбрауль пересек комнату и остановился на фоне густой тьмы.

— Преподобный Цаламон Годжа, — тихо сказал он. — Вы все так же многословны.

Мрак шевельнулся, как черные портьеры.

— И все так же убедителен, разве нет? Что-то никогда не меняется. Я, между прочим, давно уже жду тебя. Каждый злак тощ и бессмысленен в начале своей жизни, — меланхолично сказала тьма, — Его задача — пасть от удара косой, лечь под удары цепов, только тогда его существование себя оправдает и напитает нас хлебом. Ты так не думаешь?

— Нет. Соборный Приют…

— … полное путаницы, тайной жестокости и невыносимых из-за своей глупости заговоров место, согласен. Безумие источило его вдоль и поперек. Да, странно. Это ли не коллапс уверенности в себе, когда нам, здравомыслящим людям, приходится следовать за сумасшедшими, чтобы найти путь во тьме, мой дорогой ученик? Или се пророки? Я долго размышлял об этом, времени у меня было полно. А ты? Ты задумывался об этом? Так я и знал. Удивительно, что вы не встретились с Плакальщиками, хотя, скажу по секрету, я рад за вас. О, это мерзейшие волки с человеческими руками! Мне самому от них тошно. Приходится признать, что я последний рубеж обороны, правда?

Темнота безрезультатно подождала ответа, потом нетерпеливо спросила:

— Ты ведь привел ее ради обмена? Это уместное поведение в данных обстоятельствах, не расстраивайся. Ее язык — за ее язык.

— Она здесь не для обмена.

— Для чего же тогда? А, понимаю. Знаешь, тебе не нужна была помощь этой девочки, чтобы попасть сюда. Ты сам безумнее всех людей на этом грешном свете. Сам подумай — зачем? Ее части уже и так подвергнуты надругательствам свыше твоего понимания, некоторые сгинули навсегда. И если ты ее оживишь, в чем я сильно сомневаюсь — будет ли это человек? Или страшная карта с вычеркнутыми землями? Кошмарная книга увечий? Плоть и кости, навсегда утратившие первозданную гармонию, верно?

Дядя сел за один из столов, словно почувствовал сильную усталость. Его спина осунулась, как будто из нее убрали натянутую струну, державшую до этого ее в постоянном напряжении.

— По правде сказать, я считаю несправедливым поступки некоторых отдельных людей, но не Церкви в целом, — благородно изрек преподобный Цаламон. — Какие бы обиды не теснились у нас в груди, они не должны заслонять от нас двуединого света Ку и Йимитирр. Он всепрощающ. Прошу останься — здесь ты среди друзей, совершенно наоборот дело обстоит в том, другом мире, обреченном на вечное непостоянство[2]. Я прав?

Скелла, хоть и уважала духовную жизнь, но долго оставаться здесь в окружении этих зануд, вдобавок мужского пола, посчитала делом скучным и неприличным. Поэтому она решительно подошла к дядюшке Эбраулю, который уже неуверенно вертел в руках гусиное перо, и дернула его за рукав.

— Дядюшка, — позвала она, и тот оглянулся, его глаза были подернуты нездешней дымкой, — нам пора — надо еще успеть распорядится насчет вечернего банкета, Карасик ведь вечно все забывает!

Глаза Эбрауля постепенно приобрели нормальный цвет. Он потряс головой, прогоняя наваждение, и усмехнулся.

— Цаламон Годжа, это твой последний рубеж обороны? Только слова? Ни мечей, ни булав, ни отравленных дротиков?

— Какие они могут иметь здесь значение? — вздохнула тьма. — Но ты дальновиден, мой ученик, признаю.

— Двум безумиям не место в одной голове, — согласился Эбрауль.

Темнота фыркнула в ответ:

— С моей стороны имеет место только железная логика и воля Близнецов. Всегда так было…

— … когда ты был жив, — вкрадчиво добавил Эбрауль.

Темнота замолчала.

— Ты что имеешь в виду, щенок? — поинтересовалась она после долгого молчания.

— Ровно то, что сказал. Ты что, и вправду думаешь, что после затерто тебя просто отправили в ссылку сюда, в нарисованный мир? Почетную ссылку — приставили сторожить реликвию? Так это работает, ты считаешь? Все еще ждешь сменщика? Где же твой хваленый ум, Цаламон? Ты сам себя заболтал, сам себя убедил, что все еще жив, а сам являешься не более, чем посмертным портретом настоящего Цаламона Годжа, который погиб тогда. Уж я-то точно знаю!

— Точно знаешь? Негоже так шутить над стариком, — проворковала тьма. — Хотя я рад, что мои уроки риторики не прошли даром.

— Уроки словоблудия, ты хотел сказать, но я говорю правду. Хочешь, я докажу тебе? — Эбрауль встал и сделал несколько шагов вперед, остановившись на самой границе клубящейся тьмы. — Помнишь, что я прихватил тогда, во время бегства? Посмертную Маску. Я напомню, как она работает: перенимает лицо покойника, и только покойника. В этом ты не можешь сомневаться — ты сам изучал принципы ее действия. Она сейчас на мне, Цаламон. Ты смотришь в нее, Цаламон? Смотришь? Что скажешь теперь?

Селла не понимала толком, что происходить, но когда речь зашла о масках, вспомнила про бал-маскарад, и расстроилась, что у нее при себе не было хотя бы самой завалящей. Кстати, за свое красноречие дядюшка — признанный в обществе краснобай! — получил подарок: в его протянутую руку упала склянка с чем-то розовым и продолговатым внутри. Эбрауль сразу же спрятал ее за пазуху.

— Забирай. Мне теперь нет до нее никакого дела, — меланхолично сказала тьма. — Мне теперь, сам понимаешь, над многим надо поразмыслить. Вот как оно обернулось, да, мой мальчик? Жаль, что ты не желаешь остаться со мной и ребятами, но, Ку и Йимитирр свидетели, я тебя в этом не виню. Идите с миром, и ты и эта безумная крошка. Так хотя бы мой лик снова увидит солнечный свет. Ну все, убирайтесь. Я, пожалуй, тоже перейду на другую картину, здесь вот вот появится Плакальщик, а я сейчас не в настроении терпеть его гнусную внешность. Тебе, кстати, дороги твои гениталии? Я думаю, он начнет именно с них, у них всех какой-то пунктик на этот счет. Ну вот, я тебя испугал? Извини мне эту слабость, но когда ты сказал, что точно знаешь…

Дядя обернулся, и Скелла вздрогнула от неожиданности — теперь у него было лицо другого человека, старого, с неопрятными седыми лохмами по бокам сморщенной головы. Маска выглядела как настоящее лицо, но девочка не заметила, когда дядя успел ее надеть. Да и его выбор заставил ее усомниться в его художественном вкусе.

— Живо! — скомандовал Эбрауль и подтолкнул ее к двери.

Но двери уже не было. На ее месте со звуком рвущейся бумаги открылся овальный портал с рваными краями (Скелла подумала, что они попали сюда через такой же). Из него вышла высокая фигура в монашеской одежде и надвинутом на лицо капюшоне; вместе с ней проник на секунду свет от лампы в комнате с книгами, и исчез, оборванный сомкнувшимися краями портала. Дядя (который будто уже и не дядя) заслонил Скеллу от приближающегося, жалко хнычущего незнакомца.

— Не повезло, — кисло сказала тьма за их спинами и, не прощаясь, удалилась из комнаты, просочившись, подобно дыму, в щели между половиц.

Девочке этот трюк очень понравился, и она решила его повторить. Она зажмурила глаза и хлопнула в ладоши, пожелав очутиться в комнате с привратником (нарисованный Приют ей уже порядком надоел).

Дядя охнул. Скелла открыла глаза и увидела, что теперь они не в Соборном Приюте, но и не в настоящем мире.

Эта была другая гравюра, наглядно демонстрирующая тайную, нежную любовь почтенных монахов к фантастической литературе. Лучник с решительным красивым лицом застыл, натягивая тетиву, пока на него прыгал какой-то гривастый, полуобнаженный монстр со злобной ухмылкой на раскрашенном лице, вооруженный двумя острейшими топорами. Последний момент перед выстрелом, или ударом, навеки застыл в тусклом янтаре второсортного этого искусства.

Сзади раздался звук рвущейся бумаги. Скелла снова хлопнула в ладоши.

И так началась эта гонка — самый сумасшедший и самый веселый момент Фестиваля! — гонка по лабиринту живописи всех ее форм и размеров. Дядя без устали ругался, как простолюдин, а Скелла знай себе перемещала их по этому великому каталогу, листая страницы гравюрной бесконечной осени, и ее волосы развевались на несуществующем ветру.

Они, вероятно, уже покинули, во всех смыслах этого слова, здание Приюта, и теперь угорело метались по всему городу, по картинам, висящим в особняках, по книгам, стоящим на полках, по гобеленам, скрывающих холодную неуютность стен, по щитам, прозябающих в пыльных оружейных. Они видели поля битв, полные человеческим крошевом; они видели бескрайние поля пшеницы, оплывающие своей тучностью под солнцем цвета бронзы; они видели корабли, налегающие на бушующие волны могучей деревянной грудью; они видели птицеловов и скоморохов, благообразных старушек и тучных монахов, блистающих рыцарей и прекрасных дам, застывших во вселенной, покрытой пыльным лаком, этой страны, которой нет и не было никогда.

Время от времени Скелла из любопытства «выглядывала» наружу. Со ступеней разрушенного горного монастыря она увидела библиотеку, освещенную пламенем камина. Очутившись рядом с меднолатным всадником на гигантском быке, она увидела мрачный зал, стены которого украшали звериные шкуры и черепа. Из темного, душного пространства с единственным столом, на котором лежал человеческий череп, видна была комната с такой тлетворной обстановкой, что становилось не по себе. Один из дворянских стягов с немного пугающей геометрической абстракцией открыл ей вид на рыночную площадь, залитую, почему-то красным светом. Народ упился до беспамятства, чего Скелла никогда не одобряла, и валялся вповалку кто где, как будто позировал для морализаторской картины, только один всадник мчался через площадь. С вывески «Разрубленного шлема» она увидела сводчатую из-за смыкающихся крыш улицу, и гротескную цаплеобразную тень на стене, которую отбрасывал человек на ходулях, шатающийся и роняющий вниз капли тягучего красного варенья.

Обжорство Скелла тоже порицала и поэтому мгновенно перепрыгнула в другую картину, на этот раз очень ее обрадавшую. Ведь это был эстамп из великий серии «Богини Красоты или Избранные Цветы Юга»! Да еще и такой, которого она никогда раньше не видела! Леди Савора Вокил сидела у открытого окна и мечтательно следила за полетом двух журавлей. Правда, место, где находился эстамп, по мнению Скеллы, было препротивным: темные, осыпающиеся стены, небрежно наваленные груды золота и оружия, пышно заросшие паутиной. Любуясь Саворой, она едва не забыла про преследователя, но, услышав надоедливый звук раздираемой бумаги, тут же перенесла себя и дядю в другое место.

То ли из-за того, что Скелла вспомнила про свою гравюру, то ли еще по какой причине, но они оказались в знакомой комнате. На них во все голубые глаза смотрел светловолосый мальчик.

— Карасик! — радостно крикнула Скелла.

***

Карасика, детеныша Сырого Угла, мало чем можно было удивить, но сестре, появившейся прямо на помятой грошовой гравюре, да еще в компании с каким-то стариком, надо признать, это удалось.

Мальчик не решался выйти из комнаты, потому что на улице творилось какое-то необъяснимое безумие. Люди умирали прямо там, в неприлично больших количествах, и так страшно при этом выглядели, что дрожь брала. Мысль о том, что сестра находится где-то там, посреди этого беспорядка, мучила его, и он измышлял способы отправиться на ее поиски, желательно, не померев при этом, и машинально разглядывал принадлежащую ей картинку. То, что она откуда ни возьмись, появилась прямо на этом листе бумаги, было, конечно, очень практично с ее стороны, Карасик даже восхитился ее смекалкой.

Но как ее оттуда достать? Нарисованная сестра, которая не потребляет питательные ресурсы, заманчива с одной стороны, но Карасик все равно скучал бы по ней даже в таком удобном для хозяйства положении. К тому же на бумаге появилась еще одна фигура, похожая на того долговязого богомольца, которого он видел на улице, только на этот раз тянущего вперед страшные руки в железных перчатках. Существо скользило злобной кляксой прямо к Скелле.

Такое положение дел Карасика никак не устраивало. Он, черствая душа, ни в малейшей степени не обладал пиететом к высокому искусству, поэтому просто разорвал картинку пополам, навсегда отделив уродливого преследователя от своей сестры.

Линия обрыва прошла по вытянутым рукам Плакальщика, и Скелла увидела, как они, отсеченные кривой линией от внезапно пропавшего туловища, падают вниз.

Карасик небрежно скомкал обрывок с настырным нытиком и голодранцем, и бросил его в печку.

Пламя вспыхнуло адским протуберанцем, и из печки раздался нечеловеческий вой. На него и раньше обратили бы мало внимания, а сегодня город и вовсе оглох от стонов и криков.

По нарисованному миру волной прошла судорога.

Скелла потеряла равновесие и упала.

«Эбрауль» вскинул руки, словно желая остановить расползающуюся ткань реальности.

Черный вихрь закрутился на краю обрыва, стремительно надвигаясь на них.

Скелла хлопнула в ладоши, но ничего не произошло.

Антрацитовые лезвия кромсали и жгли поруганную магией бумагу.

***

Если вы все таки желаете знать, как погиб Карасик, великий путешественник, ловкий наездник и галантный повеса в глазах сестры, маленький плут и практичный деляга в глазах мира, известный всему городу своим умением правдиво рыдать на похоронах и подкупающей ангельской внешностью, то он схватил за край эту зримую тьму и потащил ее прочь от сестры, как поступал каждый раз, всю свою крохотную жизнь. Тьма накинулась на него голодным облаком и поглотила в один миг.

— Нет! — страшно закричала Скелла, и в ее уютном, обжитом мире открылась рана, трещина насквозь, и через нее ворвался небывалый космический ветер, который подхватил ее и «Эбрауля», смел их с листа бумаги и унес прочь.

Где-то вдалеке послушник без имени блуждал в лабиринте комнат, сжимая в трясущихся руках подзорную трубу, а в одном давным-давно мертвом окне Поганой Крепости замерцал вдруг призрачный свет. Где-то вдалеке хлопнули и разбились о багровую твердь неба огненные фейерверки, повторяя и множа свои пылающие зарницы в речной глади.

А огонь в маленькой печке Карасика полыхал всю ночь, не нуждаясь в дровах или угле, переваривая что-то непомерно большое и навсегда побежденное, и черный, пахнущий горелой плотью дым вился всю ночь по окрашенному в красный цвет небу.

[1] Скорее всего, речь идет о подлом искусстве пиктомантии. Подлее его, наверное, только графомагия.

[2] Очередной палимпсест.