Уловка 3. Страсти по Мощам

Глава 1

Комната Эбрауля Гау сильно изменилась.

Некогда нежно любимые им эстампы из серии «Богини Красоты или Избранные Цветы Юга» были небрежно сорваны со стен и теперь прозябали на грязном дощатом полу; несколько поколений дворянок Бороски были попраны равнодушными плебейскими ногами. Вместо них стены теперь украшала вязь странных узоров, паутина линий, вырезанных ножом, или каким другим острым предметом, может быть, шилом или ржавым гвоздем. Еще несколько загадочных символов было вырезано вокруг окна. Рассохшийся шкаф был передвинут, и теперь блокировал входную дверь.

Приближающееся утро только-только начало гасить звезды в небе, когда окно в комнату открыли снаружи.

Что-то, похожее на движущуюся кучу темного тряпья, шипя и ругаясь, перевалилось через подоконник и соскользнуло на пол. Моментально створки окна были закрыты дрожащими окровавленными пальцами, а запорный крючок вдет в дужку. Потом человек — а это был человек, несомненно — сполз по стене и замер на полу, и там сидел в темноте и пыли, без движения, опустив голову, как скорбящий царь.

Снаружи, где-то в стылых ущельях тумана, лаяли многочисленные шавки со всего Сырого Угла, потревоженные чем-то. Но, одна за другой, они затихали, испуганные каким-то грозным присутствием, как затихает вся животная жизнь в лесу, когда в него входит истинно великий хищник. И тишина эта шагала неспешно, с запада на восток, приближаясь к убежищу Эбрауля Гау.

И вот уже заткнулась собака в нескольких метрах от дома гробовщика. Если бы человек выглянул в окно, то он, возможно, смог бы разобрать, что там происходит, но ему, кажется, не было до этого никакого дела. Затихли редкие ночные птицы, прекратили свою возню мыши, и даже жуки-древоточцы замерли в своих трухлявых туннелях. Знаки, вырезанные над окном, засветились еле видным бледным светом.

Одна бесконечная минута — и следующая собака замолчала уже на другой улице. Тишина темной пантерой продолжила свой медленный путь, удаляясь на восток.

Небо начало сереть, а многоголосица собачьего лая, начиная с западных окраин, начала постепенно восстанавливать свое право на ночной шум, сначала боязливо, но набираясь уверенности с каждой присоединившейся дворнягой.

Человек встал, и, шатаясь, подошел к столу. Оперся на него руками, перевел дух, потом схватил кувшин с водой и начал жадно пить.

Утолив жажду, человек рухнул на стул. Потом зажег свечу.

Личина Эбрауля Гау слабо подергивалась, словно готовая сползти, на щеке алело кровавое пятно. Человек достал из кармана и закинул в рот горсть сушеных красных ягод, тщательно разжевал их. На лбу выступила испарина. Он немного отдохнул, откинувшись на спинку стула, потом, при свете свечи осмотрел рану.

Выглядела ужасно. Человек оторвал от одежды более-менее чистый кусок ткани, смочил его остатками воды и постарался промыть рану. Получалось плохо, когда тряпка насквозь пропиталась кровью, он бросил ее на пол. Оторвал еще кусок ткани и прижал его к ране. Съел еще красных ягод и закрыл глаза.

Еще немного отдохнув, человек со стоном изогнулся, скособочился, чтобы дотянуться до небольшого кожаного мешочка, висевшего на веревке, перекинутой через плечо. Веревка перекрутилась и запуталась, мешочек, которому полагалось свободно висеть на боку, сбился куда-то за спину. После нескольких попыток человек до него дотянулся, расшнуровал и вытряхнул на стол отрубленную кисть ребенка.

От нее исходил мягкий лучистый свет. Человек несколько минут сидел неподвижно, словно заснул. Потом с трудом наклонился, достал из-за голенища сапога нож.

— Прости меня, — сказал он и отсек у святой кисти фалангу мизинца.

Сразу, будто боялся передумать, закинул ее в рот и начал ожесточенно грызть. Его чуть не вырвало, он выронил нож и обеими руками зажал рот, но продолжал жевать. Его тело задрожало и скрючилось, а чудовищная рана зашевелилась. С краев потянулись друг к другу нити света, сплетающиеся в магической соразмерности, и рана затянулась резко, как дверь, захлопнутая ногой, не оставив после себя и шрама.

Человек, тяжело дыша, откинулся на спинку стула. Медленно, словно разгорающийся от притока воздуха огонек за стеклом лампы, его кожа, волосы и ногти начинали светиться нежным золотом. Подергивающаяся личина успокоилась, разгладилась на лбу и на скулах.

Человек глубоко вздохнул, и в какой-то момент вдох перешел во всхлип. Человек уронил голову на руки и зарыдал.

За окном разгорался рассвет. Запела старая нищенка, в ее песне не было слов, только одинаковая жалость к людям, животным и в целом всему обозримому пространству.

***

По кабинету Освильярда ди Абаала, первосвященника Бороски, ожившей скорбной горой расхаживал безутешный Дульсан Дуло. В небольшом помещении его слоноподобные метания выглядели устрашающе. Утренний свет, разделенный оконным переплетом, ложился на пол ровными золотистыми плитками. Когда Дульсан в очередной раз тревожил их своей тяжелой поступью, они взлетали, кривясь и колеблясь, стремительно обтекали огромное тело, на миг облекая его в подобие леопардовой шкуры, и снова, до поры, падали на пол.

— Успокойтесь, великий лорд, — рассеянно сказал маленький священник. Он сидел за столом из черного дерева и, нахмурив свой кукольный, розовый лоб, разглядывал какое-то письмо. — Надо же… требование, замаскированное под просьбу, какая самонадеянность… Великий лорд, прошу вас! Чрезмерное волнение еще никому не приносило пользы.

— Вам легко говорить! — фыркнул Дульсан. Пальцами правой руки он нервно пощипывал кустистую бровь. — Если бы вы находились в таком же положении, что и я…

— А кто сказал, что Церковь не в том же положении? — перебил его Освильярд. — Смею напомнить, что этой ночью нас тоже обокрали! И тоже похитили святые мощи! А тут еще и это…

— У вас остались еще. А мой Дом больше не обладает ни одной! Что произойдет, если об этом узнают другие семьи?

— Вы прекрасно знаете, что похищенная у нас собственность была в своем роде уникальной, — в Освильярде пробудилась мелочная чопорность старой девы. — Слава Ку и Йимитирр, мы в свое время догадались спрятать останки этого тела в разных местах, иначе… подумать страшно!

— Какова вероятность, что это совершил один и тот же человек? — Дуло остановился и навис над столом священника.

— В этом не приходится сомневаться, дорогой Дульсан! — всплеснул ручками священник. — Ну же, подумайте сами! Два практически идентичных преступления, совершены в течение суток… Сложно представить такое совпадение. Определенно, в городе появился гнусный вор, специализирующийся на реликвиях!

— Мой сын видел вора, — поколебавшись, сказал Дульсан. — И разговаривал с ним.

Освильярд выглядел совершенно незаинтересованным: веки полуопущены, пальцы то сминают, то разглаживают письмо.

— Ему бы стоило закончить письмо вопросом о правомочности своего вмешательства, да, — бормотал он. — И дождаться моего ответа. Это было бы более пристойно…

— Точнее, не самого вора, а его сообщника, — продолжил Дульсан, не обращая внимания на его слова. — Мальчишка, оборванец, похоже, что из Сырого Угла. Мои осведомители оттуда уже ведут поиски.

— И что же, Стефан узнал, как его зовут? И почему он не позвал стражу, чтобы схватить воришку?

— Нет, он отпустил его, не пожелав узнать имени. Скажите спасибо вашим проповедям! Они сделали из моего сына какого-то святошу!

— Не богохульствуйте, великий лорд. Очень приятно слышать, что юный Стефан так близко к сердцу воспринимает учение Близнецов. Но праведность хороша ко времени и к месту. Надеюсь, вы заставили его усвоить этот урок?

— Я запер его в комнате на неделю. Он также не увидит завтрашний Фестиваль, — сказал Дульсан. — Для него это достаточное наказание.

— Мясники Божьи, которые охраняли раку и возмутительным образом дали себя усыпить, были четвертованы сегодня утром, незадолго до вашего прихода, — мягко промурлыкал маленький священник. — Досадно, но ни один из них не достиг святости в послесмертии.

— Оставляю вам подобные забавы, — презрительно сказал лорд Дуло. — Вам, да возможно, Вокил. С головы моего наследника не упадет ни один волос.

— А хочет ли сам Стефан наследовать вам? — с пугающей нежностью спросил Освильярд. — Судя по всему, мальчика больше прельщает церковная стезя, вы не находите, дорогой Дульсан?

Лорд с силой дернул бровь и с досадой посмотрел на пару длинных волосков, оставшихся в его пальцах.

— И думать об этом не смейте, — пророкотал он. — Мой сын не попадет в ваши руки, только не в Бороске. Достаточно с вас Приюта и тех бесчинств, что вы там совершили.

— Бесчинств? — голос Освильярда стал холоднее северных зим. — Вы шутите? Вы хотели сказать — святых экспериментов во благо рода человеческого, я надеюсь? Напомню, что вы, великий лорд, всегда помогали нам, скромным служителям Близнецов, в этих богоугодных свершениях. Возможно, вы чаяли получить выгоду, но не буду вас судить, все-таки эта слабость свойственна всем южанам. Я всем сердцем надеюсь, что вы поступали так, как вы поступали, дорогой мой лорд, только из-за искренней веры и...

— Можете не продолжать. Однако, если вы усилите свое влияние на моего сына, предупреждаю…, — начал закипать Дульсан.

— Не мне вам напоминать, великий лорд, что всякая клевета влечет за собой другую, истина же всеобъемлюща. Никогда не поверю, что добрые граждане Бороски подумают, что вы как-то замешаны в торговлю богопротивным Черным Мёдом, но клевета может быть весьма убедительна. Вы согласны? — сказал Освильярд все так же холодно.

Лорд Дуло и священник некоторое время молча смотрели друг на друга. Солнце упрямо карабкалось вверх по небосводу, и тени вещей и людей искажались, согласно этому принципу. Тень Дульсана мельчала, вырождалась, а тень священника росла, как могучий, черный призрак доисторических времен.

Наконец Дульсан сказал:

— Продайте мне мощи Святого Отрока. Любую часть.

— Нет.

— За любые деньги.

— Нет, великий лорд.

— Хорошо, — Дульсан сверху вниз провел ладонями по усталому лицу, смяв его незыблемую твердь в уродливые складки застывшей, охлажденной ветрами лавы. — Хорошо. Подземелье вас забери, Освильярд. Надеюсь, ваши хваленые ищейки хотя бы найдут вора.

— Не сомневайтесь в этом, великий лорд. Ваша подсказка, что подельник грабителя может быть из Сырого Угла, очень нам поможет. Думаю, Плакальщики рано или поздно его отыщут, — священник снова прикрыл глаза и, казалось, готов был заснуть сию же минуту.

— Хорошо, — еще раз сказал Дульсан и направился в сторону двери, не прощаясь.

— Постойте, — вдруг потешно встрепенулся маленький священник. — В городе появился какой-то хлыщ из Университета, лекаришка. Вам об этом известно?

— Конечно.

— Сегодня он написал мне о какой-то близящейся эпидемии. Звучит неправдоподобно, не находите? Возможно ли, что его прислали разнюхать некоторые дела, которые выше обывательского понимания?

— Разбирайтесь сами. Мне вам больше нечего сказать, — Дульсан вышел из кабинета.

— Хорошего вам дня, лорд Дуло, — вежливо сказал маленький священник закрывшейся двери. Потом крепко задумался, рассеянно перебирая в руках ритуальные четки из фаланг человеческих пальцев. Перебор их был настолько мелодичным и приятным для слуха, что даже погрузил Освильярда на несколько минут в приятную дрему.

— Простите, Ваше Преосвященство, — в дверях стоял молодой послушник. — Сюда прибыл господин Орф из Университета.

***

Вечерний осенний туман разлился по древним улицы Бороски полноводной призрачной рекой. Он лип к окнам «Разрубленного шлема», пытаясь просочиться внутрь, тонкими холодными щупальцами, просочиться в щели под дверью и в рассохшихся рамах окон. Но в таверне властвовал другой туман: теплый чад от очага мешался с табачным дымом и плыл белыми слоями над головами посетителей, заново перемешивался со струями разговоров, подталкивался энергией хмельной отрыжки, он плыл до кухни, где оседал усталыми каплями смолистого, темного пота на стенах и блестящих боках кастрюль.

Если взглянуть на зал сверху, примерно с точки, где висит люстра, над стойкой, то можно в подробностях рассмотреть его планировку. Зал буквой П огибает большую закрытую кухню, стоящую в середине, по обеим сторонам которой поднимаются лестницы на второй этаж. Вдобавок, в левом крыле в стену вделан огромный очаг, а перед ним — небольшой круглый помост, на котором в иные дни выступают барды или проводятся декламации стихов. Пол из толстых дубовых досок, кое где проседает, даже несмотря на вбиваемые каждый год подпорки — просто из-за того что слишком много людей в доспехах, весящих, как бронированный конь, любят иногда плясать, когда песни бардов им особенно нравятся. Или драться, когда не нравятся.

Один стол, в самом дальнем от очага углу (не самый удобный, но что поделать), с ведома Трактирщика любезно оставлен нами для читателя. Итак, присаживайтесь, заказывайте свою любимую выпивку и наслаждайтесь уютом «Разрубленного шлема»!

***

Ну что за маета — вечер перед Фестивалем! Народу набилось — не продохнуть, больше было только во время бури.

Гамза, трактирный слуга, без остановки бойко лавировал между столиками, умудряясь удерживать на весу поднос, заставленный тарелками, кувшинами и кружками. При этом его любопытный нос, как флюгер на ветру, крутился во все стороны, и Гамза — такой уж он был человек! — немедленно впитывал все, что видели его глаза и слышали его уши. Все вокруг ему было необычайно интересно.

Посетители сегодня были, конечно, не высший сорт. Барышники, мастеровые, стражники Вокил, забежавшие пропустить по стаканчику между караулами, какой-то чудик в зеленом плаще, не снимающий шлем в виде совиной головы — следопыт, что ли? В самом углу, как уж заведено, сидели братья Грым, обложившись кипами бумаги, и делали вид, что пишут книгу, а на самом деле надеялись, что им бы чего-нибудь перепало насчет выпить. Цедят кружку пива на двоих, заедая соленым чесноком, и говорят о чем-то непонятном.

— Любая история сгодится, даже самая несуразная. Но вот загвоздка: как нам увязать ее с основным сюжетом?

— А может, как раз ее несоответствие добавит книге живости? Сам посуди, в жизни так не бывает, чтобы все вокруг было связано друг с другом в узел.

— В книгах только это и работает, балбес. За всем здесь стоят причины. Причины смогут объяснить даже полный абсурд. Вот про узел ты хорошо придумал. Надо сделать так, чтобы история была скрученным узлом из линий сюжета, так? А потом его раскручиваешь, раскручиваешь…

Гамза, резко потеряв к их болтовне интерес, поменял свое направление, сделав ловкий пируэт на пятке.

Неподалеку от Грымов, у очага, собралась молодежь в ярких одеждах, преимущественно в цветах Бороски: горлопаны, называющие себя Поэтическо-патриотическим обществом. Эти-то сейчас налакаются и пойдут языками чесать про Великую Бороску.

— …Сомненья отбрось и жемчужину Юга Бороску спеши посетить! — закончили поэты застольную песню.

— Вот это отлично! Вот такой должна быть патриотическая поэзия! Больше трепета и огня! Прочь уныние осенних садов!

— Эй, парень! Неси пару кувшинов лучшего южного!

— В долг не наливаем! — рявкнул от стойки Трактирщик, увидев, что мальчик крутится около поэтов.

Один из них достал из кармана монету и торжественно покрутил ее в воздухе. В свете очага она блеснула маленьким круглым солнцем.

— Ты что, Малый Собор[1] обокрал?

— Голос крови, малыш. Мой добрый дядюшка внес пожертвования на дело Патриотически-поэтического общества.

— Славься, славный сын Бороски!

Выполнив их заказ, Гамза бросился дальше.

За самым длинным столом, стоящим вдоль стены, расселись бродячие артистки, судя по одежде, по замашкам. Надеются подзаработать на завтрашнем фестивале. Знаем таких, сборище бесприданниц и простолюдинок.

— Теперь разбирайте роли.

— О! О! Можно я буду этим, лордом Вокил? Благородный рыцарь без страха и упрека, гроза дам и мечта врагов! Ой, наоборот. Я его так сыграю, что держитесь, благородные девицы будут бросать на сцену носовые платки со своими инициалами!

— Послезоточивее, пожалуйста, больше эмоций, хорошо? Ладно, дальше. Вирсли, возьми-ка Угаин. Тут надо больше суровости, что ли…

— Нет, прошу, не заставляйте меня играть Угаин! Из-за накладной бороды у меня вечно сыпь на коже!

— О! О! Я и Угаин сыграть смогу: я ведь умею говорить ужасно низким голосом, а если наберу в рот табачного дыма, то и притворяться, что читаю заклинания! Что-то там, что-то там, никто никогда не поймет, что я бормочу, все как у магов!

— Ладно, тогда ты играешь Угаин, а ты — Вокил, он как раз по сценарию нежный, но сильный юноша без бороды. Ну, знаешь, как надо, чтобы во взгляде была мощь и одновременно слеза, трагичная красота такая, не знаю, чтоб и жалелось и хотелось, понимаешь?

— Спасибо! Я уже чувствую выразительную морщинку меж бровей!

— Вот и удерживай ее.

— “... о, боль моя, тебя я нарекаю освобождения символом и смыслом, главу пред Юга дамами склоняю….”

— Так, не путай роли! Ты — Угаин, запомнила?

— Конечно! Шпарь дальше по списку.

Гамза решил, что пожалуй посмотрит завтра их выступление, если найдется свободная минутка, и побежал дальше.

Вот еще любители примерить на себя разнообразные личины: небольшая группа завсегдатаев во главе с Председателем — крепким стариком с косичкой и очками в металлической оправе, которые он то задирал на лоб, то опускал до самого кончика носа. Они зачем-то возились с костяными кубиками и линейками, называли друг друга вымышленными именами, и делали вид, что живут в вымышленном мире, будто сущего им было недостаточно. Гамза побежал дальше. В зале находились более достойные его внимания загадочные гости, про которых он никак не мог ничего решить.

Например: трое в одинаковых, надвинутых по самые плечи шлемах, и в рваных плащах. Один из них хлестал вино и ел гульгуляш, остальные ни к еде, ни к выпивке не прикасались. По всему видно — только что из Подземелья! Но держатся странно, нелюдимо. Обычно таких не заткнешь, пока сами от выпитого не вырубятся. А эти говорят только друг с другом, да так тихо — ни слова не разберешь!

Или вот еще: тот щедрый господин из Университета, который еще дал ему монетку, отгородился от всего зала бумажными ширмами и там беседует с кем-то. До чего же интересно!

Гамза как бы ненароком остановился около ширмы и, сделав вид, что поправляет тарелки на подносе, попытался разобрать, о чем говорят эти подозрительные личности. К сожалению, до него долетали только обрывки фраз.

— … не занимаюсь…

— … если дело в цене…

— … грешил раньше… помогая господину цирюльнику…

— … господин Гау…

— … уезжаю из Старой Ведьмы…

— … девочка… гробовщика…

— Умерла, — вдруг громко раздалось прямо у уха мальчика, и одна из ширм отодвинулась.

Гамза чуть не уронил поднос, а из закутка вышел худой бледный человек с длинными черными волосами. Он неприязненно посмотрел на оторопевшего слугу и направился в сторону выхода.

Гамза покраснел и поспешил ретироваться, надеясь, что господин из Университета не заметил, как он ошивался около его столика. Щедростью такой важной птицы не стоило рисковать из-за любопытства. Возможно, если Гамза сможет ему угодить, тот возьмет его в свои слуги и заберет в Университет!

К тому же, самый загадочный гость на сегодня сидел в другом месте — за столиком, в самом дальнем от очага углу. Здесь косые углы были слишком высокого о себе мнения, предполагая, что они — прямые, а пьяный архитектор когда-то проспорил кучу монет, поклявшись, что сейчас покажет этим недоумкам, как правильно пользоваться ватерпасом. Освещения здесь практически не было, и Гамза даже не мог разглядеть ни лица, ни роста, ни даже какого пола этот таинственный гость, словно его окутывала непроницаемая дымка. При этом понятно видно, что он все время крутит головой, будто ему все вокруг очень интересно, а в данный момент, в эту самую секунду он смотрит в упор прямо на бедного Гамзу.

***

Стефания Дуло знала практически все тайные ходы в их особняке; многие она разведала сама, некоторые ей показали дети слуг, с которыми она водила дружбу. Поэтому ей не составило труда пробраться в комнату брата, где его заперли в наказание. Стефания, хоть и не всегда была нежна с младшим братом, как того требовала мать, но в этот раз она была благодарна ему за благородный поступок.

— Пс-с, — сказала она из-за деревянной панели и постучала по ней подушечками пальцев, чтобы не напугать своим внезапным появлением. — Это я. Вылезаю.

— Сестра! — Стефан помог отодвинуть панель. Хоть он и знал про тайный лаз, но никогда бы им не воспользовался из-за своей, временами доводящей сестру до бешенства, честности.

— Привет, — сказала Стефания, распрямляясь и отряхивая платье от пыли[2][3]. — Ты тут как, разиня? Ничего не надо принести поесть?

— Нет, я не голоден, сестра, — никогда они друг друга по именам не называли. — Слава Близнецам, у меня всего достаточно.

Стефания только хмыкнула. Комната брата была похожа на келью: стены и потолок тонули в тени, ускользая от свечного света; из обстановки: кровать, да стол, подогнанный по высоте для мальчика. Как каверна, проточенная водами благочестия в драгоценном камне особняка Дуло. Единственная зажженная свеча выстраивала вокруг них шатер из мерцающего, как дыхание, света.

На столе — тарелка с сыром, пшеничным хлебом, гроздью винограда и яблоком, которое мальчик едва надкусил. Лежала книга, раскрытая на священных текстах, коими Стефания никогда не интересовалась, в отличие от брата. Она вскарабкалась с ногами на кровать, прижав подбородок к коленям, из-за чего ее тень на стене приобрела какой-то птичий, колюче-задиристый вид. Стефан сел рядом. Маленькая тень округлой формы, воробьиного размера.

— Если что, я считаю, что ты правильно поступил, когда помог тому мальчику, — сказала она. — Ты молодец.

— А как по-другому?

— Он же все-таки вор.

— Я тогда не знал, что он вор.

— А если бы знал?

— Все равно. Значит, Близнецы посчитали, что святые останки ему нужнее, чем нам.

— И все-таки ты разиня, — вздохнула Стефания. — Как тебе управлять делами Дуло, когда папы не станет?

— Надеюсь, что этого никогда не случится.

— Со всеми случится.

— Как скажешь, сестра.

Стефан явно утомился обществом сестры, его взгляд метнулся к столу, к открытой книге. Стефания вспомнила, что приползла по узкому, душному проходу, только чтобы поддержать этого несчастного маленького анахорета в его изгнании, и едва не рассмеялась: ему явно было уютнее в обществе житий Близнецов, чем с ней. Ну что за скука!

— Смотри, — сказала она, — Смотри, что я принесла. Помнишь?

Она достала из кармана своей накидки деревянную раскрашенную куклу с висящими нитями, прикрепленными к небольшой крестовине. Потрясла ею, и у болванчика смешно затрепыхались конечности и голова с ярко намалеванными глазами.

— Ого! — глаза Стефана загорелись. — Это же Кукольный Лорд! Где ты его взяла?

— Выменяла на рынке.

— Рынке? Ты одна туда ходила?

Стефания не поняла, чего было больше в выражении лица ее брата: восторга или упрека, поэтому уклонилась от ответа.

— Помнишь, как мы были на ярмарке в прошлом году? Во время Фестиваля? Тебе тогда понравилось кукольное выступление.

— Кукольный город! Да, но… Завтра мне запрещено быть на Фестивале, — неужели в этом маленьком отшельнике проснулась на миг мальчишеская обида? — Оно и к лучшему, сестра, у меня будет больше времени для совершенствования своей плоти, дабы принять когда-нибудь золотоносный дух Близнецов, — нет, просто показалось, какая жалость.

— Как думаешь, устроим спектакль здесь? — спросила Стефания.

— Не будет ли это…, — но глаза брата точно загорелись.

— Брось.

Стефания встала и передвинула свечу поближе к кровати, отчего уютно устроившиеся по углам тени всколыхнулись, потревоженные, и забегали по стенам. Потом взяла крестовину управления и начала с ее помощью перемещать деревянного болванчика по кровати:

— Смотри! Смотри, как пляшет!

Стефания совсем не умела обращаться с крестовиной, поэтому совсем скоро ее кукла запуталась в нитях и повисла на них в неестественной позе. Но Стефану это понравилось.

— Еще! Еще!

— Тише, разиня, услышат.

— Еще! Давай еще, ну пожалуйста!

— Ладно, — Стефания была рада видеть брата таким оживленным, но понятия не имела, как распутать куклу. Помучавшись пару минут, она придумала кое-что другое.

— Смотри, — сказала она. — Кукла такая странная, да?

— Да.

— Думаешь, почему?

— Потому что ты не умеешь ей управлять.

— Нет. Потому что кукловод пьян! — и Стефания затрясла болванчика так, что у того окончательно поменялись местами и руки, и ноги, и голова в презабавном пьяном хаосе. — Поэтому и вся пьеса шиворот-навыворот! Видишь?

— Или него с головой не все в порядке! Или костная язва на руке! — вдруг хихикнул Стефан.

— Точно! Он болен неизлечимой болезнью! И у него так пальцы скрючены, что несчастному Кукольному Лорду приходится болтаться туда-сюда!

— Или вообще пальцев нет! Как у Чигары Вокил! — хохотал уже в полный голос Стефан.

Кукла упала на пол с глухим стуком, а Стефания резко встала.

— Мне надоело с тобой играть, — сказала она. — Ты все-таки жестокий, бессердечный человек.

— Я обидел вас, сестра? — перепугался Стефан. — Простите, умоляю!

— Нет. Просто надоело, — Стефания залезла в тайный ход и сама задвинула за собой деревянную панель.

— Спокойной ночи, сестра, — сказал Стефан, обращаясь к святым символам, вырезанным на панели.

Он подобрал деревянного паяца с пола и почти всю ночь потратил на его освобождения из нитей. Если бы слугам было дозволено входить в его комнату, а не просто оставлять еду на подносе у двери, то они могли бы увидеть утром, что мальчик спит в обнимку с деревянной страшной игрушкой, прижав ее жесткий каркас к своему теплому боку.

***

Ночь перед Фестивалем — самая особенная ночь в году, это известно даже самым юным послушникам Приюта. В эту ночь воздух полнится запахом свежей крови, идущим со стороны боен, где заранее забивают подготовленный к празднику скот; туман гуще, чем когда-либо, и в его очертаниях можно увидеть свое будущее; в голосах ночных птиц слышатся проповеди и заклинания. Ночь волшебства. Ночь Темной Дани от тех, кто осмелится ее принести.

Послушник, не имевший еще имени из-за незначительного возраста, прекрасно знал все эти жутковатые истории, которые рассказывались в общей спальне по ночам после отбоя. Но здесь, в этой сырой тьме, он уже сомневался, что у него хватит отваги на задуманное.

Если молодые и наивные города окружали себя пастбищами, пашнями и виноградниками, то Бороска была настолько стара, что засеивала свои нивы только костями. Мрачные, бесплодные сады, состоящие из надгробий и склепов, держали стены города в траурной осаде. Только с высоких крепостных башен было видно, где заканчивается некрополь, и то не со всех.

Как и всякий запущенный сад, кладбище заросло бурьяном хаотичных захоронений: могилы бедняков чередовались с монолитами аристократов, герои лежали бок о бок с разбойниками, а священники — с вероотступниками. Границы некрополя, как и границы кварталов Бороски, были весьма расплывчатыми: нельзя было понять, где кончается Старое Кладбище и начинается Новое, где кончается Новое и начинается Языческое. Только заброшенное Кладбище Зверей было, как бы, наособицу, и буйные заросли человеческих смертей обходили его стороной. Это было одно из тех мест, наподобие разрушенного дома Безумной Нелли или (вымарано), одно существование которых уже страшная сказка.

Здесь были похоронены священные звери прошлых веков. Надгробные скульптуры изображали туров, гиен, львов, волков и лошадей. Был даже дикобраз, который вместо игл распушился мечами — причуда какого-то воинственного царька забытой династии. Если у кого хватало безрассудства забраться глубже, он мог увидеть невразумительные статуи существ, когда-то проигравших безумную органическую битву, бушевавшую на заре времен — последних солдат разбитого наголову стерильного воинства. Они давно поросли мхом, но и сквозь него угадывались формы, то ли искаженные столетиями ветров и дождей, то ли изначально отвратительные.

Послушник без имени днем приходил сюда за цветами и корнями трав, которые не росли больше нигде. Отцы-настоятели, вероятно, были бы весьма недовольны, узнав, что их воспитанник посещает это место. Мрачное, гневное место, не осененное благодатным двуединым светом Близнецов. Место, заслуженно преданное забвению, как и его мнимый хранитель — бог зверей и растений, кошмарный Бо-Йелуд, о котором — ни слова!

Если бы отцы-настоятели задали вопрос послушнику, почему он так часто бывает на Кладбище Зверей, то у него было наготове множество ответов. Здесь не бывает вурдалаков. Здесь растут редкие травы. Здесь можно испытать свою веру.

На самом деле безымянный послушник приходил сюда из-за чувства внутреннего родства с каменными оскалами звериных статуй. Якобы из-за прикосновения Бо-Йелуда (молчание!), как думали его невежественные родители, он родился с головой, больше похожей на свиную, чем человеческую[4]. Они с радостью отдали его в Соборный Приют, где он и вырос.

Послушник без имени никогда бы не признался, но его уродство казалось ему самым отчаянным. В отличие от других собратьев, он не мог скрыть за капюшоном или тюрбаном черты своего лица, мучительно вытянутые в подобие свиного пятачка. В тенях мраморных зверей он становился понятным себе. Гиена щерила пасть, в которую он вкладывал розы; лошадь клонила свою голову к его ладоням, словно желая напиться из них росяной влаги; лев струил гриву, в изгибах которой угадывалась осень.

Наконец, после долгих блужданий в тумане он остановился у статуи, которая в темноте казалась огромным ветвистым деревом. Только приглядевшись, можно было понять, что статуя изображает колоссального лося. Камень кое где растрескался и осыпался, но величественная крона его рогов ветвилась так же, как и сотни лет назад, и в ее каменных извивах плели свои гнезда птицы.

Послушник поставил фонарь на землю и бережно развернул тряпицу, в которой была скрыта Темная Дань. Он ногтями (никаким инструментом, даже деревянным, этого делать было нельзя, об этом все знают!) разгреб землю у лосиной могилы и вложил туда дар. Потом закопал, потом склонил голову и прочитал Заклинание, которое передавалось у послушников из поколения в поколение.

— Дай мне зубы, дай мне глаз. Дай мне губы, дай мне скулы, дай мне щеки, дай мне нос. Дай мне уши, дай мне брови и ресницы, дай мне родинки, прыщи. Убери ты чешую, убери ты перья, волосы ты убери и мех, пусть лицо мое же станет как у всех.

Никогда, никогда этот ритуал не срабатывал. Была, конечно, легенда, о послушнике, который обрел после него нормальное лицо, но была ли она причиной или оправданием ритуала — неясно[5][6][7].

Послушник без имени продолжал бормотать Заклинание, склоняясь все ниже, пока запах гниющего животной кровью тумана не сменил запах влажной земли, травы, цветов лунатиков. Вдруг порыв металлического на вкус ветра разодрал полог тумана, и в небе засияла луна, и все в мгновение изменилось.

Ранее невидимые тени от звериных памятников хлынули вокруг послушника, как черные реки в серебряных берегах. Замерцали в лунном свете тропинки, проложенные улитками на каменных надгробиях. Завитки тумана теперь отливали лазурью и аквамарином. Статуи зверей теперь выглядели иначе: гиена ласковее, лошадь беспечнее, а лев мудрее. Казалось, вздрогнули и очнулись от вековечного сна статуи доисторических уродов, и растянули свои закеменевшие мускулы со скрежетом и скрипом. Только статуя лося, издырявленная, как головка сыра, как лепрозный царь, осталась такой же, и именно из нее раздался царственный голос.

— Склонись и слушай, — сказала статуя.

Послушник затрепетал всем телом. Бог гиен и носорогов снизошел до человеческой речи?

— Выполни лишь одно обещание и будешь вознагражден тем, что тебе причитается, — сказала статуя.

— Господин… Я хотел бы получить нормальное лицо.

— Не сейчас! — в гневе великом закричал каменный лось, и послушник задрожал. — Ты еще не заслужил. Слушай же мое повеление. Внимательно слушай.

— Да, господин бог.

— Завтра, когда начнется Турнир, жди у дверей Приюта. Откроешь их на стук, и впустишь тех, кто придет, без лишних вопросов.

— Но, господин бог…

— Молчи и повинуйся. Без лишних слез, мой поросенок, выполни предначертанное свыше и обретешь награду.

— Да, господин бог.

— Теперь иди.

— Да, господин бог.

— Ты будешь героем, не забывай об этом.

— Да, господин бог.

— Героем, что получит награду.

— Да, господин бог.

— Иди уже. Если задержишься здесь хоть на минуту, то боль и смерть падут на тебя.

— Но, господин бог…

— Пошел отсюда!

Послушник еще раз поклонился и засеменил к ограде, до сих пор не до конца веря в свое счастье. Он не увидел, что из-за статуи лося выходит черноволосый человек и блюет, согнувшись в три погибели.

[1] Малым Собором в шутку называют нищего со слоновой болезнью (см. Симптом 1)

[2] Вероятно, что вся пыль в этих якобы тайных лазах происходит от миллионов и миллиардов шелушинок кожи бессчетных любопытных девиц, которые их исследуют. Это уже просто смешно.

[3] Вы становитесь слишком мрачны и желчны, когда перепьете вина, мой друг.

[4] Такое нередко случалось в Бороске, поэтому большинство воспитанников Приюта носили черные тюрбаны и капюшоны. В Университете долго велись споры о причине. Не найдя ее, о раздражающем факте постарались забыть, полностью отдав рождавшихся мутантов на попечение Церкви Ку и Йимитирр.

[5] Безусловно, без призрака манящей удачи, без примера игрока, который когда-то выиграл, не существовало бы и этого невинного ритуала и многочисленных, гораздо более порочных игорных заведений, в которых достойные люди проигрывают целые состояния. Верно я говорю, господин Поэт?

[6] Не вашего ума дело, господин Ученый.

[7] А говорите, что это я пьян.