Уловка 2. Сырой Угол

Глава 1

Обитатели Сырого Угла — воры, мошенники, карточные шулеры, городская беднота — давно поняли, что надвигается какая-то беда. Зловещие кометы в ночном небе, шепчущиеся призраки на кладбище — это что, главное — не родила тетушка Шмун, исправно рожавшая до этого двадцать лет ежегодно. Выжившее потомство ее, народившееся от разных мужчин, росло как попало, как сорная трава; старшие воровали помаленьку, малолетки за неимением игрушек играли собственными фекалиями, а она смотрела за ними в томной полудреме усталого материнства.

— Тетушка Шмун нынче порожняя ходит — быть беде, — говорили те, кто поумнее и сокрушенно качали головами.

Вчерашняя буря и последующее нашествие крыс из Подземелья только подтвердили досужие домыслы.

— То ли еще будет, — говорили те, кто поумнее и с немым укором смотрели вслед проходящей по улице тетушке Шмун, словно она навлекла все эти беды на их головы своим неуместным воздержанием.

Сырой Угол запакостил кривыми домишками весь южный берег реки. В вечной тени Поганой Крепости, в вечных речных туманах, этот район тихо гнил и опухал от влаги, а дома здесь как будто слипались вместе в юродивом экстазе. Шторм разломал несколько особенно ветхих зданий, и все взрослое население Сырого Угла теперь с энтузиазмом копалось в руинах. Дети гомонили и носились с насаженными на палки крысиными трупиками в качестве игрушек: крысы сдохли всем скопом так же неожиданно, как и появились. Только один малец, лет наверное девяти, в оборванной одежде и необычайно высоком цилиндре (в отличие от прочей одежды, тот был начищен до блеска и благородно лоснился в утреннем свете) не обращал внимания на подобные глупости и целенаправленно шествовал по улице навстречу ему одному ведомым делам.

Фамилии своей он не знал по причине собственного сиротства, а поэтому назывался просто — Карасик. Ему повезло — внешность у него была, как у ангелочка: льняные кудри, большие голубые глаза, чистая белая кожа. Поэтому он зарабатывал на хлеб нанимаясь на похороны. Обычно он шел в процессии рядом с гробом незнакомого ему человека, причесанный, умытый, переодетый в чистое, держал в руках ветвь можжевельника и старательно ревел в три ручья. Заказчики оставались довольны. Все умилялись, глядя на этого малютку, а похороны приобретали вид благообразный и даже обнадеживающий: пусть тебя при жизни не любит никто и никогда не любил, но после смерти, глядите-ка, можно рассчитывать на достойные проводы.

— Карасик, — говорила ему обычно старшая сестра, — смотри, не страшней, когда вырастешь, а то тебя на похороны брать перестанут.

— Ничё, — сурово отвечал Карасик,. — Если перестанут, пойду воровать. Слышала, Старый Жу поросенка на откорм купил? Когда вырасту, я его украду, как раз поспеет.

По пути мальчик не удержался и остановился поглазеть на суету вокруг поваленного здания. Жители Сырого Угла бодро растаскивали его останки ради укрепления собственных жилищ. Карасик избежал детской завороженности грязью и теперь с неодобрением смотрел на своих сверстников, которые в ней возились.

— Ты сильно не оттирай, так оставь, — посоветовал мальчик рябому детине, который возился с какой-то ржавой посудиной, — Скажешь на рынке, что это из Подземелья улов — богатое дело!

— Ишь ты, глиста! — восхитился рябой, — Мелкий паршивец, а взрослый разум уже имеешь!

— Карасик! Эй, Карасик! — услышал мальчик знакомый голос и повернулся, прикрыв глаза козырьком ладоней, чтобы солнце, свободно светившее в образовавшуюся щель между скученными домами, не слепило.

С обломков, прыгая с балки на балку, не тревожа битые камни, с манерой, присущей горным козам, спустилась Сойка — как всегда чумазая, лохматая, по-подростковому долговязая. Она жевала яблоко. Из сумки, перекинутой через плечо, она достала второе и кинула его Карасику. Мальчик поймал яблоко и спрятал его в карман.

(рассказать немного про Сойку)

— Ты чего это вырядился? — с любопытством посмотрела она на начищенный цилиндр, — На цыган пошел смотреть?

— Что я, этих бездельников не видел? — Карасик чрезвычайно ловко цыркнул плевком сквозь зубы, — В Бани иду, за лекарством. Сестра, нахлебница, с ночи болями мается, кончается, видать.

— А что с ней? — посерьезнела девочка.

— Вчера на нее ветром жердь повалило и живот помяло, — Карасик скучал лицом, так как слезы относил к профессиональным своим обязанностям и в нерабочее время не плакал, и вообще с недоверием относился к человеческим эмоциям.

(диалог)

Сойка бойко мотнула копной черных волос:

— Вот что, Карасик, ты, главное, не переживай. Я с тобой вместе пойду, я цирюльника знаю.

— Давай, — покладисто согласился мальчик, — Вдвоем веселее будет.

***

Бани не понравились Карасику: внутри было душно, людно, пахло какими-то едкими травами, кровью, потом и мочой. Покалеченные бурей люди страдали молча или в голос, в зависимости от темперамента и от травм. В обычное время, наверное, двух чумазых детей из Сырого Угла и не пустили бы дальше порога, но теперь было другое: все были заняты, и за дверью никто не следил.

Цирюльник оказался молодым человеком с грустными глазами и неопрятными бакенбардами, которые вышли из моды несколько лет назад, но спаслись от ножниц и бритвы на лице этого господина. Перед тем, как подойти вместе с Сойкой к Карасику, он сказал что-то высокому худому человеку, видимо, помощнику, который выглядел, как будто только что вернулся из Подземелья: его богатая одежда была изляпана пятнами крови, холеное лицо было усталым и как будто преждевременно постаревшим. Человек скользнул безучастным взглядом по детям и, кивнув, вернулся к работе.

— Ну, молодой человек, ведите к больной, — цирюльник улыбнулся, но глаза его остались грустными.

— Только цену сильно не заламывай, — предупредил Карасик, — Я сирота и горемыка, лишних денег не имею.

— Ого, чувствую прагматизм Сырого Угла! Для вас сегодня — бесплатно, во имя будущего Бороски, — сказал цирюльник и почему-то насмешливо посмотрел на торопившую его Сойку. Та громко фыркнула.

Карасик с сестрой жили в каморке на втором этаже лавки гробовщика. Дом встречал посетителей лицами выставленных стоймя гробов (как кони в стойлах, мб добавить то, что гробовщик больше холил и лелеял гробы, чем собственных детей и давал им имена): картина мрачная, но мальчик был доволен жильем. За постой он ничего не платил, так как у них с гробовщиком наладились доверительные взаимно-выгодные отношения: тот рекомендовал паренька безутешным своим клиентам и получал от него процент. Кроме того, от такого соседства немного угомонились сыновья гробовщика: пятеро оболтусов, распоясавшиеся из-за отцовского безразличия, но втайне побаивающиеся чересчур делового и ухватистого Карасика.

В комнате было темно и тихо. Сестра лежала под тонким одеялом, и ее маленькое бледное личико белело в тени жутким покоем. Цирюльник приподнял одеяло и помрачнел. Он зажег свечу, попросил Карасика выйти, а Сойку остаться. Мальчик равнодушно послушался, но далеко не ушел, сел рядом с дверью. Внизу шумели сыновья гробовщика, а Карасик, чтобы унять волнение мыслей, принялся в уме рассчитывать бюджет на следующую неделю. Цифры путались в его голове и скакали с места на место, как расшалившиеся кузнечики. Ему внезапно пришло в голову, что сестра, нахлебница и неумеха, не будет больше жить и придется все пересчитывать заново — на одного. Карасик бережливо относился к слезам, как к рабочему инструменту, поэтому сжал подступающее горе в своем маленьком сердечке, как жука в кулаке, чтобы оно жужжало там тихо и незаметно.

Цирюльник вышел через полчаса и протянул мальчику записку.

— Отнесешь в аптеку, скажешь, что от меня. Тебе смешают зелье, храни его в темном месте, а сестре давай утром и вечером.

— Помрет? — спросил Карасик, внимательно глядя в глаза мужчины.

Цирюльник помолчал, а потом сказал медленно:

— Вероятно. Если выживет, ходить все равно не будет. Тебе обуза.

Он не врал и это понравилось Карасику. Ложь он чувствовал остро, как калеки чуют увечьем грозу.

— Ничё, — утешительно похлопал он ладошкой по спине цирюльника, — Выживет — я ее содержать буду. И так на моей шее сидит, так что мало чего изменится.

Цирюльник ушел, а мальчик вошел в комнату. Сойка сидела на единственном табурете и задумчиво накручивала непослушный черный локон на палец.

Карасик подошел к кровати и достал из кармана яблоко.

— Вот, угостись фруктом, — тихо сказал он сестре, но та не слышала его, так как забылась беспокойным сном. Карасик положил яблоко на стол, который подвинул ближе к кровати, чтобы сестра, когда проснется, смогла до него дотянуться.

***

— Несерьезное какое-то зелье, — вслух сомневалась Сойка, крутя в руках баночку с подозрительного цвета жидкостью, — Такой только чирьи лечить, уж больно быстро аптекарь все смешал. Стоящее лекарство делается из целой кучи всякого, потом кипятится в серебряном котле как минимум сутки и заклинаниями заговаривается — точно тебе говорю!

Они возвращались из аптеки. Продавец поглядел на них с подозрением, но, видимо, почерк цирюльника был ему знаком, и он отпустил товар без лишних вопросов.

— Вот что, Карасик, — придумала девочка, — Чтобы твою сестру (имя, пора уже придумать ей имя!) вылечить наверняка, надо скормить ей святые мощи!

Карасик был хоть человеком маленьким, но практичным и невыполнимые неясные прожекты не одобрял.

— Где же их нынче достать, как не в Подземелье? — возразил он, — Да и оттуда, наверное, всех святых уже по косточкам растаскали. К тому же, нас там самих съедят.

— Ну что же ты, Карасик, дурная твоя голова, подумай немного! — разволновалась Сойка, — Разве мощи только в Подземелье?

— А где еще?

— Ну кроме тех, что в храме, каждый Великий Дом держит у себя парочку, а то и больше, если ты не знал.

— И что?

— И то. Надо просто выкрасть одну потихоньку. Не сам ли грозился в воры податься?

Карасик задумался на ходу.

— Нет, — наконец сказал он с сожалением, — Это я просто так говорил, на самом деле у меня никакого опыта нету, а неопытный человек в этом деле — хуже цыгана!

— Ты не торопись, Карасик, послушай. Я знаю, где Дуло хранят мощи и даже знаю, как по-тихому пробраться к ним. Никто нас и не заметит!

— Откуда?

Сойка не ответила, видимо, правду говорить не хотела, а лгать Карасику было бесполезно. Мальчик уважал деликатность, поэтому не стал настаивать.

— Только есть небольшая, кро-о-охотная такая проблемка, — продолжила девочка, — Мощи хранятся в специальном ларце со сложным замком, а как он открывается, я не знаю. Нам нужен взломщик. Причем опытный. Может кого из Косолапых Братьев позвать?

— К бандам обращаться — последнее дело. Они нас тихо кончат, а обрубок этот себе заберут.

— И то верно, — загрустила Сойка.

— А вот и банда, — вдруг сказал Карасик и резко остановился. Сойка по инерции прошла вперед, но мальчик придержал ее рукой за локоть.

Впереди явно намечалась потасовка. Трое людей, типичной для Сырого Угла хулиганской внешности, окружили четвертого, кутавшегося в грязный рваный плащ. Судя по татуировкам и изъеденным сифилисом лицам, это были Курносые Задиры. Один из них сбил ладонью капюшон с головы человека в плаще, открыв его лицо.

— Ого, — удивился Карасик, — Да это же Эбрауль Гау!

— Кто-кто? — поинтересовалась Сойка.

— Наш сосед. Тоже сирота, хоть и взрослый. Простак-человек, а жаль его, сейчас кончать будут.

(рассказать немного про Эбрауля)

Карасик задумался. Он был невысокого мнения о взрослых, так как до зевоты успел насмотреться на их глупость и чванство. Но Эбрауль был его соседом — раз, оба они трудились на ниве кладбищенской индустрии, а значит были своего рода коллегами — два, и три — Эбрауль был всегда добр к детям, и даже однажды подарил сестре небольшую гравюрку с миловидной дамой. Надо было его выручать.

Тем временем Курносый Задира достал блестящий нож и погрозил Эбраулю.

— Если сегодня не вернешь деньги Бракантиру Ро, я тебе нос отрежу — будешь красавцем, как и мы.

— Господа, — сказал важно Гау и с достоинством поправил свой драный плащ, — уверен, во всем можно разобраться скромно, чинно и без хирургического вмешательства.

— Вот ты ему сейчас нос оттяпаешь — он и сгниет бесполезно, — сказал Карасик, подойдя к ним, — А если он после смерти в Святого обратится? Тогда отсутствие носа — прямой убыток.

— Это что за сопля? — удивился один из Курносых и потянулся за ножом.

— Погоди, это же Карасик, — остановил его другой, — Знающий малец, всегда полезные советы дает.

—Что-то я сомневаюсь, что кладбищенский вор после смерти Святым станет, — сказал третий бандит.

— Пути Ку и Йимитирр неисповедимы, — смиренно потупил глаза Эбрауль.

— Шанс всегда есть, — подтвердил Карасик.

— Тем более, даже обычный грешный труп можно продать на нужды науки или магии, — напомнил Эбрауль.

— Тут надо договор заключить по всей хитрости юридической науки, — соображал на ходу Карасик, — Если он в течение недели не вернет денег, кончайте его на здоровье, а свое тело он вам отпишет.

В таинственной силе юридической науки даже Курносые Задиры не сомневались, поэтому они тотчас направились в трактир «Разрубленный шлем», попросили у хозяина бумагу и чернила и составили договор. Карасик, как свидетель, нарисовал на листе маленькую рыбку.

Сойка ждала их на улице. Когда они подошли к ней, Эбрауль приподнял воображаемую шляпу в честь знакомства. Раньше такой галантности Карасик за ним не замечал.

— Благодарю за помощь, — сказал Эбрауль, — По вашей милости мой нос остался при мне.

— А тож! Развелось лиходеев! — согласился Карасик.

— Мне кажется или мы знакомы? — глаза Эбрауля были искренни, как небесное озеро.

— Ты что, обалдел? — удивился мальчик, — Это ж я, Карасик, твой сосед. Совсем мозги от могильной вони отшибло?

— Ах, сосед… Видишь ли, дорогой мой, зловредные миазмы, вероятно, в самом деле помутили немного мой рассудок и я теперь совершенно не помню, где живу. Смиренно надеюсь на твою помощь и в этом отношении, друг мой.

Очень это было подозрительно. Но Карасик не чувствовал лжи, а значит Эбрауль говорил правду, и мальчик успокоился. Может его хорошенько по голове стукнули, чтобы ограбить, вот память и отшибло.

— И говорить стал, как припадочный, — сказал мальчик, — Не отставай, горемыка.

— Кстати, отметим мое чудесное спасение, — Эбрауль картинным жестом достал из-под полы плаща кошель из холстины, в котором позвякивали монеты, — Позаимствовал немного у безносого господина в счет моей будущей святости.

— Не похож он на простака-человека, — буркнула Сойка на ухо Карасику.

***

Когда вернулись на второй этаж лавки гробовщика, обнаружилось, что ключ от своей комнаты Эбрауль потерял. Карасик пошел напоить сестру зельем и проверить, уютно ли ей лежится, а Эбрауль и Сойка остались стоять у двери в раздумьях.

— Кровь драконья! — внезапно воскликнул могильный вор, — Сойка, душа моя, я вижу, что твоя экстравагантная прическа удерживается очень удобным инструментом! Позволишь попользоваться?

Сойка с легкостью согласилась на такой план. Эбрауль как-то хитро согнул заколку и, покопавшись ею в замке, быстро открыл дверь. Принимая обратно импровизированную отмычку, девочка задумалась.

Комната была тесной и скудно обставленной: кровать, стол, стул, рассохшийся шкаф. Единственным украшением и предметом тайной щемящей гордости Эбрауля Гау была почти полностью собранная коллекция эстампов из серии «Богини Красоты или Избранные Цветы Юга» — гравюр, на которых титулованные дамы Бороски, одетые в самые умопомрачительные и фантастические платья, играли на самых разнообразных музыкальных инструментах, ласкали собачек, мечтательно смотрели вдаль, катались на лодках и были настолько переполнены добродетелью и недоступностью, что непонятно было, откуда берутся дети в высшем свете (Карасик не знал, но под кроватью, в маленьком рундучке, Эбрауль прятал несколько более фривольных эстампов, на которых, с легкой руки гравера, южная добродетель подвергалась самым изощренным испытаниям, а барышни обходились вовсе без одежды).

(Сойка видит портрет матери?)

Чтобы не беспокоить больную, обедали в комнате Гау. Тот купил в трактире голову сыра, бутылку вина, и пшеничных пышек. После еды Карасик с ногами забрался на подоконник и по-взрослому закурил трубку, выдувая дым в окно; Эбрауль ковырялся в зубах щепкой. Сойка начала издалека: тихим грустным голосом она поведала вору о несчастной маленькой девочке, сестре Карасика, лежащей при смерти в грустной и тесной комнате, о несправедливости жизни и спокойном торжестве смерти, о тихом, гордом своей незаметностью героизме и спасенном от жестоких объятий зимы прекрасном цветке. Эбрауль сокрушенно качал головой, а Карасик восхищался тому, как Сойка говорит — как по писаному! Она отвела Эбрауля в соседнюю комнату и заставила постоять подле кровати умирающей достаточное время, чтобы тот разжалобился.

— И поэтому, — заключила девочка, — нам необходимо сегодня же похитить лечебные мощи из особняка Дуло, чтобы спасти бедняжку. Ты, как взломщик, пойдешь с нами.

Эбрауль предпринял жалкую попытку сопротивления, но с Сойкой, когда та ловила волну, спорить было попросту невозможно. Спасаясь от ее неумолимой риторики, Эбрауль потянулся было к Карасику, но тут его ждал удар в спину: мальчик холодно напомнил, кто сегодня спас его нос от бандитского ножа.

— К тому же, дело проще простого, — заявила Сойка, — Я знаю, как незаметно залезть в особняк и где Дуло прячут мощи.

Это изменило дело.

Эбрауль Гау, насколько знал Карасик, никогда не блистал умом, да и на жизнь смотрел неуверенно, но сейчас мальчик снова забеспокоился, почувствовав в нем что-то странное. Вор надолго замолчал, сцепив руки в замок и бросая время от времени взгляды на умирающую.

— Карасик, Карасик, — сонно бредила сестра, — Подуй на меня, а то мне жарко, — и ошибочно хватала мозолистую ладонь Эбрауля Гау своей маленькой влажной ручкой, словно подыгрывала плану Сойки, а брат обмахивал ее гравюрой с миловидной дамой.

— А собаки есть? — осторожно спросил вор.

— Нет, там… несерьезные звери в охранниках, я расскажу.

— Решено! — сказал вор и хлопнул в ладоши, — Славой Ку и Йимитирр было предопределено, что старый бедный Эбрауль должен помочь беззащитной даме! Это будет героическое приключение, достойное пера поэта! Объединимся, друзья мои, как когда-то объединились Мечи, Жезлы и Монеты и свергнем деспотию нечаянной смерти!

***

Все таки это безобразное хамство — гоняться за несчастным сиротой с факелами да копьями, как за каким-нибудь зверьем, подумал Карасик, прячась за тяжелой портьерой от пробегающих мимо стражников. Эбрауля и Сойку наверняка уже поймали и запытали до смерти, а ему еще выбираться из этого приключения, будь оно неладно.

Сначала все шло приемлемо: дождавшись тьмы, сообщники выдвинулись на дело, причем вору Карасик бесплатно арендовал набор отмычек на латунном кольце и фомку из своего схрона нужных в хозяйстве вещей. Также, немного подумав над богатствами Карасика, Эбрауль взял напильник и небольшой коловорот. Лица и ладони они вымазали сажей для маскировки. Потом была не очень приятная часть приключения, которую Карасик предпочел бы забыть поскорее. Так или иначе, они нашли в обещанный Сойкой тайный ход и оказались в особняке Дуло. Обувь Эбрауль приказал снять, во-первых, ради бесшумного шага, во-вторых, та жутко смердела после предыдущего этапа.

Сойка повела их по темным безлюдным коридорам и они шли так долго, что Карасик успел заскучать. В то время, как от стены до стены его собственного дома можно было дойти в четыре шага, такое большое впустую растраченное пространство раздражало его своей непрактичностью. Сойка же ориентировалась здесь так же уверенно, как и на запутанных улицах Бороски.

Проскользнув мимо каморки охранников, откуда доносился винный дух и хоровой храп, сообщники поднялись по лестнице и очутились в мрачном пустынном зале. У трех стен стояли комплекты старинных доспехов. Карасик не сразу заметил, что стоят они с каким-то неясным умыслом: одна фигура подняла сжатый кулак, вторая указывала пальцем в пол, а третья протягивала вперед раскрытую ладонь. Сойка уверенно подошла к последней и вложила в латную перчатку свою ладонь, как для рукопожатия. Часть стены вместе с латами бесшумно отворилась.

Это было самое странное место, которое Карасику доводилось видеть. Комнату заливал призрачный звездный свет, в его синеватом сиянии она выглядела до потолка заросшей древним могучим мхом. Когда глаза привыкли, мальчик различил перья, бесчисленное множество перьев и клювов. В этой комнате жили воробьи, настолько плотно друг к другу, что сливались в единую пернатую массу.

Карасику стало не по себе: магии он не доверял и считал делом непредсказуемым и вообще напрасным, а здесь без нее явно не обошлось. Эбрауль сделал детям знак оставаться на месте, а сам вошел в комнату. Он шагал мягко и тихо, как кот, не тревожа воробьев, серыми кочками спящих на его пути. В дальнем конце комнаты на подъеме стоял ларец из красного дерева, в котором хранилось спасение сестры. На крышке спал самый большой и старый воробей, как сторожевой пёс, сохраняя хозяйское добро.

Эбрауль подкрался к ларцу и бесшумно, в мгновенье ока, свернул шею воробьиному патриарху. Затем склонился над реликварием, и по плавному движению его плеч Карасик понял, что он прилаживается к замку.

Минуты шли медленно и скупо; чувства мальчика обострились, ему казалось, что он слышит дыхание птиц и шорох каплей пота, падающих на пыльный пол. Сойка… (что делала?)

Внезапно что-то изменилось. Еле слышно скрипнуло старое железо, и фигуру Эбрауля озарило неведомым светом. В этот же миг все воробьиное воинство всколыхнулось единой разбуженной душой и полоумное чириканье затопило разом все поместье, как темное половодье, как чье-то скрытое безумие.

— Бегите! — крикнул Эбрауль, отчаянно отмахиваясь от маленьких, но злющих стражей.

Тогда Карасик и потерялся, не поспев за длинноногой Сойкой и свернув не в тот коридор. Возвращаться было поздно: за девочкой уже гнались стражники. Теперь он бродил в темноте, и босые ноги зябли от холодного каменного пола.

— Бездельники, — буркнул Карасик, выбираясь из-за портьеры, вслед стражникам: он не уважал непрофессионализма. Его сестре бы быть стражницей, она играла в прятки лучше всех детей в Сыром Углу и вмиг нашла бы Карасика.

— Стой! — раздался окрик: один стражник по неизвестной и несчастливой для мальчика надобности вернулся назад. Начинающий вор дал стрекача. Сзади забухали по камню подкованные железом ботинки.

Карасик поначалу оторвался от преследователя, но быстро выдохся, и гул погони был все ближе. Мальчик на бегу пробовал двери, по обе стороны коридора: заперта, заперта, заперта, внезапно одна поддалась и он влетел в покой, освещенный свечами, и едва не сшиб с ног невысокую фигурку в богатой одежде. Все перемешалось в голове Карасика, он кубарем покатился по полу, а потом растянулся на спине, осоловело глядя в потолок.

Неизвестный вдруг захлопнул дверь, крепко схватил его за руку и потащил куда-то, сквозь складки толстой ткани, в темное и тесное место. Карасик не успел опомниться, как в комнату ворвалась стража, но он ее уже не видел, так как сидел, скрючившись, в каком-то тайнике, рядом со своим спасителем. Ботинки потопали по комнате и ушли. Стало тихо. Рядом шелестело чужое дыхание, пахнущее мятными конфетами.

— Вы в прятки играете? — прошептал голосок, кажется, мальчика постарше, но с непривычно нежными интонациями.

— Ага, в прятки. Я бы убежал, только у меня здоровье слабое — я сырым воздухом дышу.

Мальчишки притихли и еще несколько минут вслушивались в окружающий их мрак.

— Ты здесь как, живешь? — прошептал Карасик.

— Живу…

— А вывести меня наружу сможешь?

— Наружу? А зачем тебе наружу? — удивился голос.

— Затем, — Карасик не любил пустых разговоров, — Неприятное здесь место и воробьев полно.

— Воробьи — добрые птицы. Отец говорит, что им жалко людей и поэтому они зимой не улетают, а остаются страдать между нами.

— По мне, пусть бы улетали, паразиты. А в таком большом доме не прибыльно, наверное, жить?

— Не знаю… — растерялся голос, — Отцу с матушкой денег, вроде бы, хватает.

Хозяйственный ум Карасика считал родителей полезной живой собственностью, навроде коня или собаки, есть они — нормально, но и без них терпимо.

— Ты смотри, чтобы они других нахлебников тебе во вред не нарожали — на всех еды не напасешься! — посоветовал Карасик, потом вспомнил сестру и заторопился, — А теперь иди, выводи меня из этого каземата!

Мальчик-невидимка снова взял его за руку и они поползли на четвереньках, опять через складки ткани — наружу. Мягкий розоватый покров разошелся и стало светло. Карасик заморгал на свечном свету и посмотрел на своего спасителя. Это был черноволосый мальчик на пару лет старше, но с бледным болезненным лицом, которое… Карасик сильно потер глаза и еще раз посмотрел. У него снова закружилась голова, и он едва не сел на пол.

— Ты кто такой? — осторожно спросил Карасик.

— Стефан Дуло, сын Дульсана Дуло, наследник Воробьиного Холма, — как по бумажке оттарабанил мальчик, а потом стеснительно улыбнулся, — Только ты мне своего имени не говори. Я же расскажу отцу всю правду, а если я про тебя правду знать не буду, то и рассказать не смогу.

Мальчик был умнее и печальнее, чем казалось Карасику, когда они сидели в тайнике.

— А ты, значит, всегда только правду говоришь?

— Всегда, а как по-другому?

— Ну, правду говорить — не богатое дело, большого ума не надо, — подумал и вынес вердикт Карасик.

Спустя некоторое время блужданий в темноте Стефан вывел неудачливого вора под прохладный свет звезд. Почувствовав свободу, Карасик сразу прянул в тень, как испуганный зверек, выпущенный из клетки, но потом обернулся и увидел, что Стефан стоит неподвижно и смотрит ему вслед. Карасику захотелось подбодрить этого маленького печального человека, и он вернулся на пару шагов.

— Бывай, может от правды твоей и будет польза — станешь Святым, как помрешь — семье прибыль. И это, если ваши поймали вора, пусть сильно его не бьют, он животом слаб, — сказал он и окончательно растворился в тенях.

***

Карасик тащился по Сырому Углу, низко опустив сонную голову. Район не спал. Огни не жгли из экономии, довольствуясь светом звезд, в голубоватой мгле мелькали и перешептывались лихие люди, из окон доносились грустные песни и грязная брань. Мальчик прошел мимо руин, на которые смотрел еще утром, от них практически ничего не осталось, мертвые вещи пошли впрок живым людям, как это и заведено в мире.

Сестра спала. Карасик чувствовал, что она отходит, и не стал будить ее понапрасну. Он улегся рядом и опустил измученную голову на ее плечо. Снизу, из гробовой лавки, доносилась бессловесная возня: обычно в это время сыновья-оболтусы гробовщика молча и свирепо дрались в темноте, выясняя, кто будет спать на гробу, а кто на полу.

Карасику не хотелось ни спать, ни бодрствовать, хотелось просто умереть вместе с сестрой и закончить этим тяжелый долгий день. Он закрыл глаза, то погружаясь в дремоту, то просыпаясь, и ему грезилось, что их с сестрой несут на кладбище в просторном общем гробу, а рядом идет, с можжевеловой веткой в руке, Стефан Дуло, богатенький мальчик, лицо которого…

Дверь открылась и в комнату вошли две тени: одна повыше, другая пониже. Вместо лиц у них была тьма, и только белки глаз сверхъестественно плыли в ней, как рыбы-альбиносы в черной затхлой воде. Карасик сначала подумал, что это продолжение его сна, потом, что это духи, а потом понял, что это Сойка и Эбрауль с вымазанными сажой лицами.

— Карасик! — воскликнула Сойка и чуть не расплакалась от радости, — Я же говорила, что у него получилось выбраться! Мы думали, что тебя поймали, и Эбрауль следил за особняком, но там одни стражники, а тебя мы не увидели.

— И я думал, вас поймали… Ай, ай, задушишь! — сказал мальчик, пытаясь с достоинством выкарабкаться из счастливых объятий Сойки, — Воняешь, как золотарь.

— Это запах свободы! — провозгласил Эбрауль Гау, вытирая лицо полой плаща, — Мы выбрались обратно так же, как и проникли внутрь. А тебе как удалось спастись, мой юный друг?

— Да у них охрана — бездельники, — уклончиво ответил Карасик, — В гробу я видел такие приключения: столько времени потратили, а все зря.

— Как так зря? — не понял Эбрауль, — А это видел?

И он выудил из кармана маленький черный комочек — что-то завернутое в тряпицу. Втроем они собрались у стола, где вор осторожно развернул сверток.

На столе лежало человеческое ухо. Бледное, слегка желтоватое, с гладкими обводами хрящей и мясистой мочкой, розоватое на бескровном срезе. Оно выглядело так, как будто его только что сняли с головы, и испускало мягкое золотистое сияние. Сообщники застыли, зачарованные этой странной и немного пугающей картиной.

Общее благоговение нарушила жирная черная муха, нагло усевшись на мощи. Карасик сдунул ее и спросил:

— И как сестра будет это есть?

Никто не знал. Сойка предложила изрубить ухо в кашу, так как вспомнила, что больные не любят жесткой пищи.

— Может, еще и отварить? — спросила она.

— Вдруг испортится? Пусть ест сырым, пока оно светится, — постановил Карасик.

— Тогда еще и яблоко истолчем, чтобы вкус человечины отбить, — догадалась Сойка.

Эбрауль прямо на столе мелко покрошил ножом и реликвию и начавшее стареть яблоко. Получилась однообразная, слабо светящаяся кашица, которую он переложил в деревянную миску. Карасик разбудил сестру. Та посмотрела на него мутными глазами и заплакала в бессильном гневе, потому что ей снова приходилось мучаться.

— Тише, тише, — утешала ее Сойка, — Сейчас мы все поправим, милая.

Сестра отворачивалась от них и мотала головой, но в конце концов Карасику с помощью Сойки удалось протиснуть ложку между ее сжатых губ. Дальше дело пошло быстрее. Словно почувствовав и силу и голод, она покорно съела все.

Магия Останков мощным потоком влилась в нее, сращивая мышцы, сопрягая нервы и сухожилия, выстраивая и чиня весь разрушенный дом ее тела. Предсмертная пелена медленно сходила с ее глаз, а кожа, ногти и волосы начали слабо светиться. Мешаясь со светом звезд, свет магии рождал причудливые блики и тени, растворяя комнату в безмолвном великолепии.

— Вот оно — чудо, — тихо произнес Эбрауль, и его лицо на секунду страшно исказилось, а кулак сжался, но никто не заметил, детям было не до него.

Девочка с удовольствием потянулась, ощущая напряжение ожившего тела, а потом с удивлением посмотрела на сообщников, окруживших ее кровать.

— Я так долго спала? — спросила она, — Карасик, смотри, у нас гости! Господин Гау, Сойка, как я рада вас видеть, вы бы знали! Сойка, милая, подойди, посмотри, какую прелестную гравюру подарил мне господин Гау, господин Гау, вы же не против, что я покажу, правда? Смотри, какая леди, вот бы тебе такой быть, Сойка, а ты почему-то вся в саже и воняет от тебя, как из выгребной ямы.

Сойка рассмеялась, а Карасик повернулся лицом к стене.

— Зелье цирюльника я завтра на рынке торговать буду, — сказал он стенке, — Скажу, что от чирьев хорошо помогает — богатое дело!