Уловка 10. Приближение

Глава 1

Это было ночью, когда Безымянный очнулся, дрожа от смертельного холода. Попробовал встать или хотя бы пошевелиться — невышло, — руки и ноги как будто были обложены ледяными валунами. В тесной расщелине над головой уныло светила луна. Издалека доносился неожиданный для ночного времени звон колоколов.

Его окоченевшее тело не желало двигаться, такое чувство, словно ниже плеч неподъемная, неповоротливая колода. Если не брать в расчет холод и боль в голове, такой покой был даже в чем-то приятен. Он подвигал окостеневшей шеей (тут хрустнула корка запекшейся крови, стянувшей кожу и волосы на затылке), и у него в конце концов получилось поднять голову и худо-бедно осмотреться. Жесткая коряга, которую он постоянно задевал то ухом, то щекой, оказалась одревеневшим человеческим телом. Валуны и глыбы вокруг него оказались грудами тел. Небрежно наваленные друг на друга мертвецы презрительно скалились в свете луны, темно-серым и холодным переливались кольчуги. По белым лицам бесстыдно ползали блохи. Если не вглядываться и забыть про запах, можно было представить умиротворенный пейзаж: тут торчит в небо диким кустом чья-то борода; там холмятся согнутые колени; кое-где окоченевшие руки с растопыренными пальцами похожи на ветвистые, ободранные осенью деревца. Скеллы видно не было.

Смотреть на это особенно не хотелось, поэтому Безымянный уставился в звездное небо. Какая подлая судьба — вору погибнуть на поле битвы… Им завладела нега отчаяния. Мысли его понемногу уплывали в космическую ширь, а к сердцу подбирался обволакивающая стылость. Все, абсолютно все стало ему неинтересно и бессмысленно. Звёзды льдисто сияли в черноте, одаряя землю каким-то невозможным холодом. Безымянный отстраненно заметил, что многих знакомых ему звезд не хватает, и когда-то густонаселенное небо теперь выглядит бедновато, и узор многих созвездий разрушен. Он представил, как там бродят некие особенные Фонарщики и с мрачной решимостью монотонного труда гасят одну звезду за другой.

Послышался шум, и где-то на окраине трупной свалки закачался, приближаясь, зажженный фонарь. Безымянный наблюдал за ним с вялым любопытством. Хозяин фонаря не отличался решительностью. Он долго кружил поблизости и что-то тихо бормотал себе под нос. Наконец набрался смелости и двинулся вперед. Безымянный разглядел тщедушного человека в рванье и деревянной маске, покрашенный, кажется, в синий цвет. В одной руке человек держал длинный посох, которым исследовал и переворачивал трупы, наверняка в поисках поживы.

— Гиблое дело, — сказал человеку Безымянный. — Если еще не заразился, то здесь обязательно что-нибудь подхватишь.

Тот ойкнул и едва не выронил фонарь. Побежал прочь. Безымянный проводил его равнодушным взглядом и вернулся к созерцанию звездного неба.

Вскоре вновь послышались неуверенные шаги и возня. Затихли неподалеку.

— Ты кто там? Ты живой? — спросил голос.

— Не знаю. Наверное, — ответил Безымянный, чувствуя досаду, что ему перебивают настроение.

— Так ты же гуль!

— Наверное.

— Деньги есть?

— Нет.

Человек в маске надолго замолчал, а потом схватил Безымянного за ногу и потащил. Безымянный от удивления отвлекся от созерцания и приподнял голову. Незнакомец волок его по трупам обеими руками, смешно раскорячившись. оставив посох и зажав ручку фонаря зубами.

— Вот хамство — помереть не дадут, — беззлобно сказал Безымянный и снова откинул назад голову, на этот раз закрыв усталые глаза.

***

Рамуцык слышал об отшельниках, которые скрывались от мира в горных пещерах, трясинах болот или лесных землянках. Его же обителью стало городское кладбище.

Телосложение у него было неразвитое: невысокий рост, узкие плечи, слабые руки. Разумом он тоже был слаб, хотя и успел нахвататься непонятных ему слов. Для тяжелой, бездумной работы он не годился, никакому ремеслу обучен не был, воровать не умел. Не обладая нужной смекалкой и жестокостью для жизни в Сыром Угле, это безобидный, в общем-то, человек переселился на кладбище, находя, что соседство с покойниками не такое тревожное, как городское существование. Облюбовал здесь сухой мавзолей на пригорке, питался зайцами и птицами, иногда рыбой, и сильно тосковал по музыке, до которой с детства был большой охотник.

Все это он с охотой рассказывал Безымянному, пока тот отогревался у костра и наедался вчерашней похлебкой из зайца, без соли, но с какими-то кладбищенскими корешками.

В мавзолее Рамуцыка чувствовалось налаженное хозяйство: гробы, со всем почтением освобожденные от обитателей, служили мебелью, в нишах, где они раньше покоились, как на полках был разложен всякий нужный отшельнику скарб, в середине был сделан небольшой очаг. Дым от костра утекал в небольшие самодельные отдушины под потолком.

Согревшись и наевшись, Безымянный немного пришел в себя. Его мысли оттаивали, и он снова почувствовал интерес к окружающей жизни.

— Интересная конструкция, — похвалил он Рамуцыка, показав на густую сеть разнообразных колокольчиков, из олова, меди, серебра, развешанных под потолком.

— А то — музыка! — хозяин мавзолея был явно доволен комплиментом. — Послушай-ка!

От колокольчиков вниз свисали длинные нити, увязанные каким-то хитрым способом так, что можно было дернув одну, разбудить сразу целый полк. Рамуцык, начал быстро перебирать нити, как сумасшедший пономарь, заставив все колокольчики зазвенеть разом, немелодично и не в такт, но чрезвычайно громко, что, видимо, сам музыкант считал признаком настоящего мастерства . Закончив концерт, он выжидательно уставился на Безымянного.

— Душевно, — сказал Безымянный к великому удовольствию музыканта, чьими единственными слушателями на протяжении многих лет были только зайцы и мыши. — Где же столько инструментов собрал?

— А здесь на могилках, бывает, растут колокольчики, — бесхитростно сказал Рамуцык.

— Это как? — не понял Безымянный.

— Ну так… Некоторые… — Рамуцык почмокал губами, выстраивая непривычно длинную фразу. — Некоторые сильно боятся, так сказать, досрочного погребения. Чтобы, значит, им не очнуться нечаянно в гробу, под землей… Мол, поспешили похоронить, а человек-то живой. Некоторые яд в перстень заливают, а некоторые велят к их руке, значит, веревочку приделать, или жилу какую… а другим концом — наружу и к колокольчику. Чтобы, значит, если случится такая напасть — позвонить, и их бы выкопали мигом. Так и растут тут кое-где колокольчики мне на радость.

— А ты их, получается, срезаешь?

— Ну да, получается что так, — Рамуцык даже обиделся на непонятливость Безымянного. — А что им там без толку ржаветь?

— Подумай, если несчастный все-таки очнется в могиле, в этой темноте и тесноте, подергает за нить, а колокольчику уже нету?

Рамуцык задумался на минуту, расчесывая грязное выпуклое колено.

— Да кто же здесь их услышит? — наконец произнес он.

— А сам-то как находишь подходящие инструменты — не по звуку ли?

Рамуцык насупился и не ответил. Безымянный невольно представил суматошные и безрезультатные попытки замурованного, стиснутого тьмой человека дозвониться до кого-нибудь наверху, и ему стало неприятно. Он поспешил сменить тему разговора.

По словам любителя музыки, в городе и его окрестностях в последнее время стало очень неспокойно. Началось все с какого-то кавардака в ночь Фестиваля, а на следующий день пришел необычайно плотный, промозглый туман, так что даже в сухом мавзолее не всегда удавалось согреться. Похороны теперь проходили без обычного благочестия, без процессий и можжевеловых веток, а мертвецов закапывали, к возмущению Рамуцыка, без гробов, в один общий ров, который засыпали известью. А вчера так просто вывезли на телегах кучу народа в шлемах и кольчугах, как убоину какую, и побросали, как попало. Больше из города никто не показывался, и ворота не открывались. Только сегодня под утро Рамуцык решился исследовать тела на предмет полезных для хозяйства инструментов.

Причиной его робости было невероятное событие: третьего дня спустился к городу некий небесный замок, похожий на Поганую Крепость, только не такой запущенный. С тех пор туман отступил, день и ночь звонят в колокола, как при Конце Света, а над Бороской порой видно летающих еретических чудовищ.

— А как же… — Безымянный перечислил несколько известных ему тайных лазов через стены. — Открыты еще?

— Замуровали все еще тогда, после Фестиваля. Теперь город закупорен, как винная бутылка.

По мнению Рамуцыка внутри городских стен сейчас делать было нечего. Не без печали, он добавил, что Бороска так долго барахталась на краю забвения, что появление болезни и чудищ можно считать ударом милосердия от мироздания. Этой мыслью он очень гордился.

— Городу конец, — подытожил он.

Далекие колокола Собора звонили, как сигнал о спасении погребенного заживо человека. Безымянный надолго задумался.

— Среди вчерашних мертвецов девочку не видел? — спросил он.

— Нет, там одно мужское население, — неуверенно сказал Рамуцык. — Но все же не поклянусь, ведь такой беспорядок!

В щели мавзолейных отдушин начинал потихоньку светить рассвет, запахло росой и цветами.

***

Безымянный вернулся через несколько часов, уставший, как вол, и весь пропахший мертвечиной. Рамуцык развлекался, лежа на спине и звоня в колокольца. Безымянный попросил его прекратить и сел у огня, разминая окоченевшие пальцы.

— Не нашел? — без интереса поинтересовался музыкант.

— Нет. И это обнадеживает.

— А что, оставайся, — великодушно предложил Рамуцык. — Здесь тесновато будет, но мы тебе достойный склеп подыщем!

— Мне в город надо. Дело у меня там.

— Ага, — сказал Рамуцык и замолчал, иногда тренькая тем или другим колокольчиком от неуемного творческого пыла.

— Может, у тебя веревка найдется? — спросил Безымянный, соображая, из чего смастерить «кошку».

— Зачем тебе веревка?

— Через стену перебраться.

— Да где такой длины веревки бывают? Зачем веревку? — не мог надивиться на гостя Рамуцык. — А по реке-то?

— К плаванью не приучен.

— Так ведь не своим же ходом, чудак! У меня и судно-плоскодонка есть. Я с него рыбу ужу.

— Лодка что ли? — оживился Безымянный.

— Ну дык. Необходимый курьез.

— За сапоги отдашь?

— Зачем отдам? — не понял Рамуцык. — Вместе поплывем.

— А как же летающие чудища?

— Побоку!

Рамуцык уже многого не ждал от своей отшельнической жизни, а посмотреть на Конец Света со всеми подробностями хотелось.

***

«Плоскодонка» Рамуцыка оказалась крупным деревянным гробом без крышки, в котором была налажена одна досочка для сидения и веревка для привязи. И правда, дно плоское, а конструкция донельзя примитивная, в таких, наверное, плавали в первобытную эру. Они выгрузили из нее рыболовные снасти (которые, как предполагал Безымянный, делались из тех же нитей для погребальных колокольчиков) и столкнули в воду.

Широкое небо над их головами светило так же привычно, как и до чумы, как и до драконов. Так же привычно текла река, беря начало в далекой снежной путанице тумана на востоке и скрываясь за поворотом городской стены, где сворачивала в сторону Поганой Крепости. Может быть, только чуть печальней стал речной воздух, к которому иногда примешивался ветер со стороны города.

Рамуцык вел лодку уверенно и прямо, с плеском взмахивая веслом то с левого, то с правого борта плавучего гроба. Любезно уступив пассажиру сиденье, сам он стоял — гротескная, нескладная фигура в лохмотьях и деревянной маске; на движущемся заднике картины нарисованы парна́я, мелеющая к левому берегу река и серые булыжники стен с зелеными впадинами мха. В плохо предназначенный для речного дела гроб понемногу поступала вода: плескалась через низкие борта, просачивалась в щели между досок, скапливалась на дне. Рамуцык сообщил, что меняет «плоскодонку» раз в год. На этой, относительно свежей, еще золотились бляшки смолы.

— Вон, гляди! — указал отшельник наверх. Палец дрожал.

Безымянный проследил за его жестом и увидел на фоне солнца неясную крылатую тень. Сосредоточить на ней взгляд не удавалось, она постоянно как бы ускользала в сторону, на самый край.

поверхностное, уклончивое описание дракона

описание новой крепости

Звон колоколов приближался, и Безымянному пришла в голову нелепая мысль, что они так стараются в его честь. Триумфальное возвращение верхом на чьей-то могиле. Они причалили к пристани и накрепко привязали к ней водоплавающий гроб.

— Не затонет? — спросил Безымянный.

— Только если чуть, наполовину.

Они шли по Сырому Углу, прижимаясь к стенам, таясь от небесного надзора. В воздухе стоял тяжелый запах костров и не прибранных тел. Шли мимо скрюченных, разваливающихся домов, состряпанных, как рагу — из того, что под руку попадется, мимо куч мусора и брошенных одноколесных повозок, мимо прислоненных спинами к стенам мертвецов, которые словно в сосредоточенной задумчивости разглядывали свои животы. Иногда из наглухо закрытых ставен доносился детский плач и бубнеж молитвы. Шли в молчании и скорбном ужасе от того, что так пусто и бесприютно стало в мире, в котором выпало жить бездомным сердцам. А где-то в небе парил этот монстр, как фантастическая белка-летяга, сотворенная из страшных снов.

Вдруг, повинуясь какому-то неведомому и острому чувству, Безымянный схватил Рамуцыка за локоть и потащил в узкую щель между домами. Тот забился в панике, заголосил, ожидая, что вот сейчас-то его и будут кончать, но Безымянный держал его крепко.

— Тише ты, — шепнул ему на ухо. — Кажется, спускается.

Рамуцык затих и обмяк телом.

Сначала взметнулся и рассеялся уличный сор, будто сметенный огромной невидимой метлой, и только потом, несколькими секундами позже, они услышали хлопки тяжелых крыльев. Кровля над ними осела и заскрежетала от невыносимого веса; черная тень перекрыла узкий клин света под ногами; на головы посыпались щепки и крошево черепицы. Рамуцык судорожно всхлипнул.

Безымянный закрыл глаза и стиснул зубы. Живот скрутило, к горлу подкатила горькая тошнота, а в голове взорвался фейерверк боли. Сверху повеяло холодом и раздался странный щебечущий звук, от которого разболелись сведенные челюсти. Ощущение было сродни тому, что он испытывал у логова Пожирателя, но в разы сильнее.

Миг — и все ушло, за приливом последовал отлив. Крылья ударили по воздуху, поднимая невидимую тварь, и та улетела. Люди перевели дух и переглянулись.

— Это что было? — пробормотал Рамуцык.

— Идем. Надо торопиться.

И дальше, дальше, почти бегом, впритирку к стенам, уже не рискуя показываться на открытом месте. Последний рывок — и вот оно, знакомое здание.

Дверь была приоткрыта. Внутри, на первом этаже, не осталось ни единого гроба, было непривычно пустынно и тихо, только гулко гудели неистребимые мухи. Безымянный и Рамуцык прошли вглубь помещения и поднялись по лестнице на второй этаж.

Там они услышали два голоса, приглушенных расстоянием и дверьми. Жива? Безымянный торопливо подошел к знакомой двери и распахнул ее.

— Скелла, — с облегчением выдохнул он. — А? Что…

Две девочки подняли головы и обернулись. Рядом со Скеллой, у окна, сидела зареванная Сойка… Нет, Стефания Дуло в одежде, в образе Сойки. Когда она увидела стоящего в дверном проеме гуля, ее глаза расширились от ужаса. Безымянный невольно вскинул руки, словно хотел содрать с себя личину.

Стефания схватила со стола небольшой, заряженный штурмбалет с золотыми вставками и выстрелила.

Безымянный попятился, но удержался на ногах, уперевшись спиной в стену. Рамуцык заверещал и дал стрекача, его шаги пробухали по лестнице вниз и стихли.

Болт попал чуть ниже печени и вылетел сзади, и если бы девочка вооружилась боевым штурмбалетом, Безымянного уже не было бы в живых. Он сглотнул, и, тяжело опираясь рукой о стену, другой держась за бок, потащился дальше по коридору. Напуганные девочки держали оборону, но вскоре услышав странные металлические звуки, все-таки решились выглянуть. Сойка не выпускала из рук штурмбалета. С удивлением она увидела рассеянные по стене и полу алые капли, а ведь всем известно, что гули не кровоточат.

Безымянный склонился над замком двери в комнату Эбрауля Гау и очень знакомыми Сойке движениями пытался его открыть. На этот раз у него было что-то вроде отмычки, и дело шло бы быстрее, если бы он подолгу не отдыхал, уперевшись лбом и ладонями в дверь, закрыв глаза. Наконец замок сдался, и дверь открылась. Безымянный ввалился в комнату.

Стараясь не терять достоинства, он с трудом поднялся на ноги и двинулся вдоль правой стены, пока не нащупал створки тайника. Достав содержимое, он уселся за стол. Положил на столешницу и перевел дух.

Из-за косяка опасливо показались девочки, разглядывая стены, покрытые непонятными сигилами, и фигуру за столом. Безымянный сидел неподвижно, личина Ноктича дергалась и расползалась. Перед ним лежала чуть светящаяся детская кисть руки без одной фаланги. Безымянный достал нож и отсек еще одну. Закинул в рот и начал жевать, содрогаясь, сдерживая себя от рвоты. Мало помалу его спазмы успокоились, личина разгладилась, а кожа приобрела то же мягкое сияние, что и Мощи. Он откинулся на спинку стула и просидел неподвижно несколько минут.

Потом посмотрел на девочек. Они застыли, как статуи, но штурмбалет все еще был нацелен ему в грудь. Безымянный невесело усмехнулся и провел ладонями по личине, смазывая ее. Черты Ноктича постепенно расплылись, как масло на сковороде, и на его месте образовался гладкий зеркальный овал.

— Идем в комнату поудобнее, — сказал он. — Мне надо вам многое рассказать.