Уловка 1. Специалист по выживанию

Глава 1

Эбрауль Гау был набожным человеком, поэтому он горячо помолился Близнецам об успехе своего дела, прежде чем вклинить ломик под крышку выкопанного гроба.

Черная тень на фоне рассвета, благородная гиена в дырявом цилиндре и перчатках с обрезанными пальцами, Эбрауль Гау был кладбищенским вором. Под ногтями он носил черные полумесяцы могильной земли, в ладонях — занозы от гробов, мрачные атрибуты его искусства.

Спасибо мамаше за звучное имя, как у аристократа; в отличие от папашиного наследства — фамилии, похожей на собачий лай — оно ему хотя бы ему нравилось. Больше родители не оставили ему ничего. Поэтому Эбраулю пришлось с детства учиться хитрить и выживать на улицах Бороски, возможно, лучшей (или худшей, с какой стороны посмотреть) школы по такого рода вещам. Так что выживать он умел как никто другой, можно сказать, что это была его специализация.

Он искренне не понимал, зачем рисковать своей шкурой и спускаться в глубины Подземелья за сокровищами, когда их можно раздобыть и здесь — на городском кладбище, где единственную опасность представляют старый смотритель и, иногда, конкуренты, рыскающие с такими же закрытыми фонарями, лопатами, кирками и ломиками, такими же туго завязанными тряпками, закрывающими рот и нос от трупных запахов.

Иной раз, за кружкой пива в «Разрубленном шлеме», ему доводилось слышать от них легенды о вурдалаках, живущих во тьме кладбищенских нор, про злого духа Басыркана и про совсем уж невероятного Матерого Предка — самого старого, самого большого вурдалака, якобы бывшего колдуна. Эбрауль всегда охотно пересказывал эти байки, так как хорошо знал им цену — чем меньше конкурентов здесь шастает, тем лучше.

Длинные неровные ряды надгробных стел, склепов и мавзолеев разбегались в разные стороны, то пропадая, то появляясь в колышущихся саванах тумана. Сегодня была плодотворная ночь: несколько золотых зубных коронок, множество медяков, которыми закрывали глаза покойников, и которые проваливались потом внутрь черепа и лежали там, как на дне пустого горшка, пара медальонов из серебра и меди. Уже светало, эта могила будет последней. Эбрауль поднажал и крышка гроба со скрипом открылась.

Дохнуло густым и липким запахом тления. Старик, что лежал в гробу, видимо был похоронен не так давно: его желтушный череп еще сохранил остатки бурой плоти, как гнилая картофелина, которую бросили, не дочистив до конца; в густой седой бороде копошились черви. Скрещенными руками мертвец прижимал к груди медную пластину, на которой была выгравирована красивая женщина с рассеянным и томным взглядом.

У Эбрауля загорелись глаза. Это была очень редкая гравюра из прелестной серии «Богини Красоты или Избранные Цветы Юга», изображающая ныне покойную Савору Вокил. Леди сидела возле окна, на фоне идиллического пейзажа: озеро, старая башня на берегу, увитая плющом, два аиста в небе. Безупречная красота Саворы даже в форме оттиска приковывала взгляд; какая грустная ирония в том, что она была женой слепого мужчины, и как печален покойник, прижимающий к груди эту красоту, которой суждено было прозябать во мраке и при жизни и после смерти.

Эбрауль вознес смиренную хвалу Близнецам, и, не тратя более времени, попытался вырвать гравюру из хватки покойника. Та не поддавалась. Проклятый старик как будто и в посмертии не желал расставаться со своей собственностью. Можно было отрезать пальцы и унести гравюру с ними, чтобы отцепить потом, но это слишком грязно, а Эбрауль, несмотря на на свое ремесло, был довольно щепетилен в этом отношении. Вор уперся ногами по обе стороны гроба, глина, скользко, каблук сорвался, но потом уперся в голову мертвеца. Эбрауль рванул сильнее, и тут могила вместе со своим обитателем, с гравюрой и злосчастным Эбраулем Гау провалилась во тьму.

В детстве Эбраулю часто снился один и тот же сон: зловонная яма нужника, и в ней видно все ночное небо, как будто она парадоксальным образом ведет не вниз а наверх. Эта яма затягивала в себя маленького Эбрауля (или он сам делал шаг в нее?), он падал в этот мрак и бесчисленные мерцающие загадкой звезды оборачивались мириадами светящихся крысиных глаз, а он летел и летел сквозь их писк и тернии шевелящихся усов, падал во вневременной бесконечности все глубже, глубже, глубже…

***

Первым что увидел Эбрауль Гау, когда очнулся, был неровный прямоугольник наверху, из которого сочился желтоватый, характерный для Бороски свет. Где-то вдалеке, заглушаемые метрами (десятками метров?) земли, звенели городские колокола. Утро.

Сначала нахлынул удушливый страх, но он невероятным усилием поборол его. Сжал со всей силой лицо ладонями, пока не почувствовал, как тлеющий пульсирующий огонек в расчерченной пальцами тьме исчезает… тает… все прошло, мой Эбрауль, мой мальчик, мой сын.

Все тело болело, но он был жив. Бормоча молитвы, вор не без труда сел. Жидкого света из раззявленной могилы над его головой хватало только чтобы осмотреть себя. Фонарь, очевидно, разбился, инструментов он не видел, но они должны были быть где-то поблизости. Одежда была не в лучшем состоянии: он с ног до головы измазался в старике, но надо отдать ему должное — старый хрыч пожертвовал своей целостностью, чтобы смягчить падение. К тому же оно сломило посмертное упрямство, и проклятая гравюра теперь была свободна. Недолго думая, вор спрятал ее за пазуху.

Что ж, раз он попал сюда из-за старика, Эбрауль считал справедливым, что тот и поможет ему выбраться. Порывшись в останках, он отыскал длинную берцовую кость, снял с лица повязку, пропитанную дегтем от вони, и обмотал ею навершие кости — получился импровизированный факел. Достав из-за пазухи огниво, он с третьей попытки зажег его.

Сначала он отыскал свои инструменты: ломик засунул за пояс, черенок лопаты сломал об колено, чтобы удобнее было орудовать, и взял ее в свободную руку. После этого он осмотрелся, поводя факелом по сторонам.

Каменный пол, выложенный четырехугольными плитами, в накипи серого лишайника. Потолка не было видно. Вверх уходили, исчезая во тьме, квадратные колонны. Вдоль стен местами стояли каменные саркофаги, покрытые вычурной резьбой. Их массивные крышки изображали лежащие фигуры, мужчин и женщин, в доспехах и в платьях, которые носили в надгробном мире сотни лет назад. Еще недавно они очень бы заинтересовали Эбрауля в меркантильном смысле, но сейчас, во тьме, он был склонен к немой солидарности с ними, заточенными под землей на веки вечные.

В нескольких местах в стенах чернели круглые дыры, как будто норы или лазы, под ними — обвалы из земли и осколков камня. Из нор дурно пахло. Эбрауль вспомнил истории про вурдалаков и поежился. В двух противоположных стенах он обнаружил дверные проемы, обрамленные арками. Из одного повеяло слабым ветерком, и вор пошел по этому пути, оказавшимся длинным и тесным коридором.

Через несколько десятков метров коридор разделился на два туннеля. Эбрауль наудачу выбрал правый. Потом и этот ход растроился, потом расчетверился, как делятся корни дерева, погружаясь в глубь. Вскоре Эбрауль Гау потерял счет пройденным перекресткам. Воздух был спертым, голова кружилась, стены давили все сильнее. Времени не существовало, как во сне. Он слышал только гулкий стук своего сердца и собственное сиплое дыхание. Но временами ему казалось — казалось! — что к ним присоединяются другие звуки — влажные, скользкие, дурные. И доносились они из-за его спины. Эбрауль каждый раз, когда с ним подобным жестоким образом играло его воображение, ускорял шаг.

Все чаще в стенах попадались странные круглые отверстия со слизью по краям, некоторые коридоры были издырявленны ими, как оспинами. В некоторые едва пролезла бы рука, в некоторые свободно мог вползти человек. Последние особенно беспокоили Эбрауля. Проход становился все уже и приобретал округлый, норообразный вид: прямые углы каменной кладки были измучены временем, стесаны веками до невыразительной гладкости, характерной для костей. Земля и тлен под ногами крадут звуки шагов, шепот стен как песня отчаяния в вечной темноте.

Эбрауль покрылся потом, факел в руке дрожал, свет метался по стенам, как загнанный зверь. О, теперь он верил в кладбищенских вурдалаков всей душой, ведь слышал собственными ушами их влажное копошение внутри изъязвленных стен, видел, мелькающие в норах бледные сегментированные бока. Некоторые были размерами с человека, а то и больше. На бегу он отсекал лопатой чересчур назойливые рудиментарные ручки, похожие на поганки, тянувшиеся из нор. Всемилостивые Близнецы, как их много!

Немой крик Эбрауля Гау не пропал втуне, ибо Близнецы не замедлили послать ему спасительный знак. На одном из перекрестков вор услышал далекий, еле слышный гул, как от морского прибоя, и, не раздумывая, свернул в его сторону. Он бежал, а однородный шум все усиливался, пока вор не разобрал в нем невнятные признаки бури: курлыканье грома, не громче голубиного, шорох дождя, как шелест трав, сдержанные рыдания ветра. Вурдалаки прекратили преследование, не желая покидать своих мрачных урочищ. Возблагодарив Близнецов, Эбрауль побежал из последних сил.

Ход внезапно расширился, и Эбрауль едва не скатился вниз по ступеням, оказавшись, судя по всему, в большом зале. Шум бури приблизился насколько возможно, казалось, она бушевала прямо за стенами. Эбрауль помахал факелом, разгоняя тьму. Помещение был куда обширнее первого, в которое он так неудачно свалился: свет не достигал стен. И похож он был не на склеп, а на неф одной из Земляных Церквей, которых много вырыли во времена правления Короля-Дракона. Колонны выстроились строгими рядами и тянулись вперед; следуя их линейному порядку, Эбрауль наконец нашел вознаграждение за все свои лишения.

Посредине помещения, в его самом широком месте, где ряды колонн разбегались в стороны, образуя амфитеатр, высилась гора сокровищ. Вперемешку с человеческими костями, в ней лежали мечи и доспехи, горели золотым огнем кубки и ларцы, ловили свет факела драгоценные камни, вероятно магические, потому что свет сохранялся и трепетал в них, даже если Эбрауль убирал факел. Постепенно зал озарился призрачным радужным светом камней, напоминающем Эбраулю свет, льющийся сквозь цветные витражи Собора, в котором он был, будучи ребенком. Вор в благоговении упал на колени, слезы умиления выступили на его глазах.

— Эй, человек!

Эбрауль едва не выронил факел. Сердце забилось вразнобой, шальными толчками.

— Человек, слава Близнецам! Я здесь! Подойди, скорее!

Вор осторожно пошел на голос. Он увидел полукруглую стену с рядом келий, часть из них была закрыта решетками. В одной сидел человек. Лохмотья ветхой изорванной гривой окружали его лицо, нет, не лицо — маску. Гладкая зеркальная сфера, в которой змеились ласковые пляски огней. Эбраулю на миг показалось, что он увидел тайное окно в вечернем саду — тление заката в стекле, окруженное черной невнятицей листьев.

— Ты кто? — спросил вор.

— Как же я тебя заждался! — человек проигнорировал вопрос, зато улыбался ему, как старому другу. — Вижу, ты прихватил с собой замечательный ломик! Он великолепно подойдет к замку моей клетки, готов поспорить на что угодно. Ну же, не томи, открывай!

Эбрауль задумался. С одной стороны, всемилостивые Близнецы повелевают помогать несчастным в беде и уменьшать их скорби, а большей скорби, чем сидеть в этом кошмарном месте, он себе представить не мог. С другой — этот несчастный вполне может потребовать часть сокровищ, которые Эбрауль справедливо полагал своими за все перенесенные страдания.

— Тебе бы хотелось выбраться отсюда, парень? — видимо, человек заметил колебания Эбрауля, — Я знаю, где выход. И поторопись, а то в любую секунду может нагрянуть этот монстр.

— Кто-кто?

— Как вы его здесь зовете… Матерый Предок.

— Это… вурдалак?

— О, нет, хотя этих тут тоже полно, небось заметил. Вся земля под кладбищем изрыта их ходами, удивляюсь, как эта груда камней еще не провалилась вниз. Видишь эту гору безделушек за спиной? Его коллекция. Тащит в свою нору все что найдет, и золото и трупы и живых людей. Та еще тварь, так что скорей!

Повлияло ли на Эбрауля упоминание Матерого Предка, обещание выхода из этой клоаки, или в нем победило его доброе начало, кто знает, но он принялся взламывать замок.

— Быстрее, быстрее, — торопил его узник. — Кажется, я уже слышу его шаги!

И Эбрауль слышал, даже на фоне бури, мерный грохот, как будто тяжелым молотом кто-то громил плиты пола. Взмах-удар, взмах-удар. Вор поднажал и замок с жалобным лязгом упал на пол.

— Поздно! — простонал узник. — Сюда!

Он схватил его за руку и потащил за гору сокровищ. Факел потух. Они оказались в бледном радужном сумраке. Эбрауль осторожно выглянул, несмотря на шиканье бывшего заключенного.

Кристаллы, поймавшие свет, медленно теряли свою силу, и разноцветные блики постепенно таяли во тьме. В дальнем конце нефа, откуда, предположительно, появился Эбрауль, пелену мрака тонким стилетом пронзил луч зеленовато-желтого света. Потом он вытянулся вперед, разворачиваясь в конус, шаря по полу, по колоннам, по пустой келье, и, наконец, по их укрытию. Источник света приближался, и через миг ядовитый ореол позволил разглядеть силуэт верхней половины туши Матерого Предка. Выглядела она как плавно изогнутый черный купол. Посередине этого купола — огромного овального шлема! — было небольшое круглое отверстие. Из него и изливался наружу тифозный свет. Тварь была облачена в древние бронзовые доспехи, которые придавали ей гротескное человекообразие. Тем не менее, по ее исполинским размерам, по подъемам и спадам, по желобам и карнизам архитектурно-громоздких лат, можно было судить о ее бесчеловечной мощи. Смрад окутывал ее миазматической аурой.

Матерый Предок замер на месте. Вся эта гнилостная витальность, так раздувшая его тело, не могла не привести к слабумию. Мозгов как у сороки, таскающей в гнездо без разбору любые блестящие предметы. Эбрауль на секунду бросил взгляд на притаившегося рядом узника, а когда повернулся обратно, твари уже не было видно.

Миг — и тьма распалась, невыносимый свет солнечной бритвой полоснул по глазам. Это Матерый Предок, необъяснимо очутившийся рядом с ними, выхватил свой меч, и тот, на мгновенье поймал блики угасающих кристаллов и луч шлема-фонаря, и стократно усилил их своей поверхностью, просвистел раскаленной электрической дугой в воздухе и потух. Узник не пережил этой смертоносной вспышки подземного огня и опал трухлявой ветошью на каменные плиты.

Эбрауль же сделал одновременно две вещи. Во-первых, он обделался, а во-вторых, упал на спину, и это спасло его от гибельного клинка. Бесполезная лопата выпала из руки. Хныча и перебирая ногами, он пополз спиной вперед, прочь от Матерого Предка. Тот хрюкнул, его луч, сокращаясь и снова увеличиваясь в безостановочной пульсации, рыскал по полу.

Эбрауль был специалистом по выживанию, но эта ситуация не таила в себе никаких возможностей спасения. Возможно только… Настолько безумный план, настолько отчаянная выходка, которая ему бы никогда в голову не пришла, его последняя авантюра, способная изменить положение! Возможно ли, что его мать думала об этом миге славы, когда давала сыну имя? Возможно ли кладбищенскому вору приобщиться к сонму героев, отважно рубившимся с подобными чудовищами в руинах Подземелья, если для этого нужны только отважное сердце, да сталь в руках?

Эбрауль выхватил из груды сокровищ меч и встал.

Колени ходили ходуном, но рукоятку меча он держал (первый раз в жизни!) на удивление твердо. Между ним и Матерым Предком как будто зияла пропасть — настолько непреодолимым выглядело пространство, их разделявшее, но тварь протянула через него мост колеблющегося луча, высветила им Эбрауля, и — преодолела это расстояние в один миг. Эбрауль интуитивно отшатнулся, и этим снова спасся. Не увидел удара, но ощутил сильный порыв пахнущего железом, старой кровью ветра и неприятный гул в ушах. Сам он наугад кольнул мечом в сторону раскачивающегося в темноте блюдца света. Мимо. Перехватил рукоять двумя руками и рубанул ещё раз, от плеча. Доспехи Матерого Предка отозвались набатом: клинок ударился в них как в стену и переломился у гарды. Вибрация от удара была такой сильной, что Эбрауль показалось, что его запястья разлетелись в щепки.

Матерый Предок схватил вора за шею и поднял вверх. Пол ушёл из под ног и Эбрауль Гау беспомощно забрахтал ими в воздухе. Шлем твари со скрежетом разошелся лепестками, как распустившийся металлический цветок. Эбрауль непроизвольно взглянул в открывшиеся ему глубины, и этого единственного взгляда хватило, чтобы он мгновенно провалился в глубины преследующего его с детства кошмара крысиного космоса, на этот раз навсегда.

Матерый Предок, благородный рыцарь по праву и призванию, отбросил обмякшее тело, подобрал с пола медную гравюру красивой женщины и заботливо положил ее в свою сокровищницу. А потом ушел, чтобы продолжать свой бесконечный поиск Ценностей, достойных его славы.

Немного погодя рваная куча тряпья на полу осторожно подняла голову и оказалась бывшим узником.

— Вот это да, — прошептал он старому черепу, лежавшему рядом. — Думал, мне крышка!

Он встал, отряхнул могильную пыль с одежды.

— А ведь он был набожным парнем, — сказал он и прочитал короткую молитву над останками Эбрауля Гау.

Потом склонился над ними. Чудаковатая его маска приблизилась совсем близко к мертвому лицу. Отражение лица заполнило всю зеркальную гладь. По стеклу маски побежала трещина, потом еще одна. Очень скоро, под еле слышные звуки, вся маска покрылась густой паутиной трещин. Затем она разом распалась в мозаичный хаос, осколки задвигались в бешеном ритме, заклубились, как стеклянная метель, чтобы через несколько секунд собраться заново, повторив до мельчайших деталей лицо покойника. Гладкая зеркальная поверхность сменилась нечистой кожей, и повторена была каждая родинка, каждая щетинка, каждая пора.

Человек, ставший Эбраулем Гау, распрямился и ушел.

Потом вернулся. Долго смотрел на труп кладбищенского вора. Взял его за руки и потащил за собой.

Возможно, чтобы стать лучшим специалистом по выживанию, стоит научиться умирать вовремя.