Ульфхэдинн

Глава 1

– Пэрунэ! Всэ батько! Даруй мэни сылу-у-у! – черна каменюка растаяла аки лед, у груди клокотало до жути, окрик сылы утерялся о сводах капища невмерущего – божич не прийшов. А Чахлый загоготав. Разом с ним гоготали його жены, сидячи по обѣ руки от господаря. Богато у Чахлого женочек. То мыто людьске. Кожнэ лето женочку ему молоду. Та вони сами шли. Знають що женка Чахлова не старее. И руки у нее не стареють, бо праци не знамо. Живуть аки дочки господьски в светлых градах. Гогочуть, то не чары – зрозумив ульфхэдинн – то вони господарю угодничают. Уси ак одна на него зыркають, кожна хоче уваги невмерущего.

А той не сводыть бельма с ульфхэдинна.

– Здесь твои боги бессильны, воин. Сложи свои топорища, сними кольчугу, выпей меду, отведай яств с моего стола. Будь гостем, коль пришел – глас Чахлого аки сам он, тяжкий, сыльный.

Ульфхэдинн, замлив, перший стук у груди, другий, третяй:

– А-а-а-а-а-а-а – крикнул он що сыли и рванув на господаря темного капища.

– Глупец – взревив Чахлий вскакивая с престола. Росту у нем как у двух мужиков. Говорять шо худой – врут. С пят до головы кований в лату шо кхазарьский ратник, в один шаг он все ступени перескочив. Та в руках у него не сокира, не шабля – меч аки у выблядков хрестовых.

Не було сечи, меч що ростом з ульфхэдинна, махнул дугой, та той уразумив – кинчина його пришла. Де вин впав, теплым растеклось по полатям, то багряна юшка вытика с распанаханой груди. Ульфхэдинн не выл. Думой вин не в чертогах нелюдя, а дома под синевой. И не с Аглашкой та байстрюком. Вони сейчас на полях, жнуть врожай. А на углу избы, где квас холоднючий та сладючий. Та идолы.

А на закати Аглашка, байстрюка на плечо и до площи, там хрестовий жрец слова говорытѣ по книжке. Втолкать ему б цю книжку да поглубже! Та не можна. То княжий наказ – хрестовых слушать. А що божичи? Мовчать! Че мовчать? Ульфхэдинн не зна.

Кода идолы до речухи спускали, вони мовчали. Кода в воду тюкали – мовчали. А потим… нема ризныци. Тепереча навколо хрестово царство. А вин, ульфхэдинн – воин божичев, божицею помазаный шо робив? У ночи кого мог с речухи достав. Клячу втопыв, а идолы спас. Не вси: всэ батька, мати, Сварожича – на том усе. Други канули. Усе мистечко бачило, ак вин катив ихних божичей по дорози. Хто не бачив – слиха. Але ставни закрыли, молчать. Нихто на помич не прийшов. Хвала й на том, шо нихто не заклав його младому жрецу.

Тепереча идол все батька воротину подпира. Алэ камни сылы ще горять вогнем. Не може Володимир Святославич остудить их, хоть в речуху загоняй, горят и теплом раздають. Наказ иго для сылы божичя не слово. Знасилований идол — не препона для сылы божеча. Молодий бог с заморья – не чета сыле божича.

Тогда чому? Почому у капище нелюдя Пэрун не дав свогому войну сылу, щоб Чахлого змордувати? Ранишэ камни не пидводили, ни разу.

Багато лета дотого, ще як був соплею, вин став на путь ульфхэдинна. То е, жрецовый воин, той шо блюде волю божичей. Пред його сокирой шо батрак шо князь – одного росточку. Так жреци сказали. Врали паскуды. Он понял, не прошла й луна, шо воля божичей неделима до воли господ.

Та вин був молод, карманы його тяготилы багато каминня сыл. Дюжину от мати шо любу хворь любу рану за пять вдаров у груди лечит. Багато от Сварожича, такой спалив ак сонце сядэ й да петухов удача пре. Хоть в кости хоть в шанку, неважливо – удача буде. От Тригороба – спалил и на коне али речухе ветер в спину, не догнать. А головний от Пэруна – до ладоши взяв. Сжав. А вин пила аки уголятина. Горячо. А ти терпи мовчки. Спалив. А потим сылушка така шо руками вот ту саму воротину можно хрясь и пополам. Сыла божича – божатирьска сила.

То давно було. Соплей, граючи, он разтеряв уси камнюки Сварожичи. Тригороба позже – продав купцям. Вони любили их, шоб не настигло лихо у дорози. За выгоду ту подворье, хату та Аглашку с сопляком забрав. На сопляка, как лихоманку той схватил, останий, шо божици матери камнюка, та виддав. А камья сылы – в походах княжих жег.

Сперва на бусурман, потим на хрестових людей, а уж потим супротив кхазарьского когонату. “Рознь не по воли божичей” – горланили ротяки из жреческои страты. Хто слухав дряхлых старшаков. Князья за те походи – златом уплатили. Так юность ульфхэдиннова минула, то там, то тут проливая кров.

Теперича он сам старшак, теперича вин урозумив чего гутарили жрецы. Поздно. Теперича князевой волей, люд поклоны бѣет выродкам константинопским. А свох совсем забыли. Тому и причина шо останий каменюка не сгорел – растаял. Нема тут сили божией, выродилась уся.

Чахлий спокиен, над головою ульфхэдинна не торопя завис клинок. А опускался меч шустро. Не хватило. Тут ульфхэдинн почуяв звичное тепло. Але иначе. Не так как ране. Багато тепла и сылы, но не для нього. Для того хто з ним теперечэ деле его грудь.

Рука хвата ворожу сталь. Та смялась наче березова кора. Невмерущий отшатнувсь. Лик сменил – нема улыбки. В ужаси глаза. Ульфхэдинн вскочив на ноги, наче йому пятнадцать зим.

Шаг. Нелюдь два назад.

– Отец зачем ты здесь?

– Мое время в этом мире подходит к концу, я ухожу и моя паства уходит со мной – його то голос, ульфхэдинна и нет одновременно. То голос сылы!

– Позволь остаться мне. Позволь сберечь хоть веры уголек в тебя.

– Сын мой, давно в тебе уж веры нет. Заканчивай дела свои земные, ты идешь со мной.

– Нет. Хочу я жить!

– Тебя здесь ждет бесславная погибель, уйдя сейчас останешься в веках.

– Мне не нужны истории в веках, и молча уходить не собираюсь. Он примет, я докажу свою полезность, он все прощающ, он пощадит…

– Никого не пощадят! – окрик вдарил так шо своды капища дрогнули – Коль мне не веришь, спроси, что сделал он с единственным ребенком. Соперников не терпит. Там, где нога его ступила другим уж места нет!

– Я так много не успел.

– В день твоего рожденья в подарок дал тебе бессмертье, его растратил на забавы ты. Выбор сделан, вини в том лишь себя.

– Ты смеешь осуждать меня?! Когда изяславцы выказали вызов твоей власти я осуждения не слышал, ты помощи просил. Накрыл я город тьмою, восстание в крови неверных утопив.

– Закрой свой рот щенок – слова те шо удар. В той миг ульфхэдинн знав, от цього окрику в живих людях во всему капище лишь вин остався. Женки, прислуга в труху перемололись все. А божичи того не замечали. Дела тут сылы, не до люду!

Все батько в один стрибок поровнявсь с Чахлом Невмерущим, той лишь встиг истошно гаркнуть: “Н-е-е-е-т”. Когда людська рука божичем направляйма швирнула Чахла до земли. И за огромный лоб схватив, сдавив аки младенца.

– Ты божий сын, уйди достойно!

Той скулив: н-е-е….

– Не хочешь?! Так сдохни как собака!

Пятерней що в рази меньше за Чахлову, сдавил ульфхэдинн грудь заковану в латах. Он удивлявсь – те лати раздавить, что ларь окованный сминать – без толку. Но сыла божича в руках, и лати поддались, как дичь тушена, сминаема жадною ладонью, та проще, как яична скорлупа. Лишь до естества добравшись, ульфхэдинн почуяв супротив, шо иглы в руку впились, багато игл, вси шо на Руси. Та колять, колять! Вин хотив орати. Божеч не хотив! Давив до того як скризь пальцы мясо не полезло. А потим тьма.

Ульфхэдинн протер очи. Перед ним врата, высотою до небес.

– Быстрее воин, все отец заждался, ворота закрываются, мы ждали лишь тебя – нага, млада, незаймана, тендитна, с косою до земли, глаза раскосы, красива, ох ак красива. Вони уси таки. И тянуть до ворот його. Побиг.

Лишь проскочив врата – пред ним пирушка. Пир! Стоять столы накрыти та богато. И шо то за столы, кожен тянется до горизонту. За ними с бородами сидять мужи. И счету им нема. Як и бабью нагому що носить явства та питье. А там вдали, десь за краем, навпротив, на трони з волчих черепов седитѣ сам божич. Он так высок, шо хмари заслонять йго колина, а шо там више и нихто не зна. Ульфхэдинн знов замлив.

Зробил шаг. Зал замер. Тишь. Уси шо пили – кубки отложили, та зиркають на нёго. Тильки тепер побачив вин знакомы лица. Там друг що вбит татарами в нальотах. Вон батько. Вот перший жрець що вчив рубать сокирой. А вот наймит кхазарьский, которого вин вбив в бою. Наймит кажись узнал його. Та встав. Уси молчать. Наймит сурьёзным взглядом оглядел прибегшего с ворот, та резко вскинул чарку с брагой. Открыл вин рот та закричи, да так шоб слышал весь огромный зал. В той самй час, зал ожил, а за спиною с хлопком назавжди закрилися врата до дому славы. А вин не слышав, бо як один вси глотки воинов в зали та сам Перун в приветствии орали одне лишь слово: УЛЬФ-ХЭ-ДИН–Н–Н–н-н-н...