Удача охотника

Глава 1

В первый раз они увидели оленя незадолго до Рождества. Тристан и двое других из гарнизона башни – Питер и Альберик. Они часто совершали обход втроём и были довольно дружны, как ему помнилось. Трое, заброшенные сюда с разных концов острова, служившие прежде под разными знамёнами, одинаково поплатившиеся за сущие пустяки (так им казалось), за то, что сошло с рук другим, более счастливым. Общая несчастная судьба связала их крепче, чем долгие годы товарищества, а невозможность покинуть это место, где нельзя было избегнуть встречи с другими даже на сутки, – довершила дело.

- Бесстрашный зверь, - сказал Питер (а может, это был Альберик?), и в голосе его звучало восхищение охотника, жаждущего добычи и преклоняющегося перед её красотой и свободой. - Так близко подойти к человеческому жилищу...

Зима в тот год не была более суровой, чем обычно, но для лесных жителей каждая зима становится испытанием. Как и для крестьянина, впрочем, но что он, Тристан, выросший в каменных комнатах большого замка и с детства предназначенный к ратной службе, мог знать об этом? Он видел сугробы, мерцавшие на солнце, как тканный мелким бисером атлас дамского платья; видел всполох красных ягод рябин и зелень еловых ветвей, припорошенные метелью, - и это было красиво, хотя от пустоты и белизны часто уставал глаз. Развлечений в долгие вечера перед большим камином в закопчённом зале было куда меньше, и чаще случались ссоры от усталости и спёртого воздуха.

Олень был... прекрасен. Белоснежный и мерцающий, как будто вылепленный из материала, который Бог предназначил для вьюжных метелей в дни перед рождением своего Сына, но созданием Божьим зверь почему-то не казался. Его ветвистые рога, раздвигавшие в стороны деревья, украшали крупную породистую голову, как настоящая корона, а глаза были совершенно чёрные - два куска угля, неостывшего, мерцавшего красным всполохом в глубине, - и удивительное дело, как хорошо было их видно с расстояния не менее трёх фурлонгов.

- Не спугни его, - сказал Альберик. Или Питер.

Ни у кого из них не было при себе арбалета, но хотя у каждого на уме вертелась, привычная с рождения, мысль об убийстве, никто из троих, в сущности, не хотел смерти этому существу, смотревшему на них с другого конца лесной тропы так точно он, а вовсе не люди был здесь хозяином. И когда олень двинулся на них лёгким галопом, Тристан, Питер и Альберик отскочили в стороны, чтобы дать ему путь, а потом, вытряхивая снег из одежды и обуви, долго и неловко смеялись, перебрасываясь бранными словами и шутками, чтобы скрыть смущение.

Тристан не сказал тогда - это было неважно и могло оказаться только игрой расстроенного воображения, что олень смотрел из них троих именно на него и звал его, как будто знал имя, данное ему при крещении. Так сладко и властно, как никто и никогда прежде.

Через три дня серебристый олень пришёл снова. Башню окатывало ветром раз за разом, но снега не было, только прозрачные, стеклянные волны воздуха бились в её восточную стену, как океан бьётся о берег в грозовой день. Часовой обход по верху — обязанность. Что можно было увидеть, кроме снегов и ледяного леса? Но они видели.

Неровную цепочку следов, которая должна была вести из леса. Казалось, что зверь плывет, не касаясь земли. Белый на белом, сияя серебром инея на рогах. Он неторопливо шёл вокруг крепости, описывая широкий круг, словно следовал за стражниками на привязи. Только чудилось, что это он сам ведёт людей за собой.

На равнине этого не было заметно, но, когда они завершили полукруг и достигли той стороны, где высились пики деревьев, подпирающих небо, стало ясно, как олень высок.

- Он был таким? Или, боже помилуй, он вырос? Не мог же вырасти! - Питер осенил себя крестным знамением. - Или так кажется? Он огромный!

Олень стоял неподвижно и смотрел на замерших в изумлении людей. Смотрел, пока Питер шептал что-то про арбалет, гремел сапогами по ступеням, пока ветер скрипел стволами, а в небе над башней собиралась в круговорот стая ворон. Пока снежинки целовали Тристану щеку...

Он смотрел прямо ему в глаза, и в уши рыцарю лился шепот весеннего ручья, и ноздри щекотал запах спелой земляники.

А когда Питер вырос за плечом Тристана, поднимая оружие и укладывая на зубец стены для прицела, зверь неспешно развернулся к лесу, и из-под копыт взмыло облако серебра, звенящего, как монеты. И звон этот, почти оглушивший остальных, звал Тристана последовать за собой. В поле? В лес? За грань?..

- В следующий раз как он явится, брось в него горсть рябины.

Поток волос, бегущий между нагих лопаток, был похож на золотой шёлк, но его вряд ли воспел менестрель в своей балладе. Девица прикрыла пышную грудь платьем с быстротой и сноровкой привычки: в это время в кухне на них никто не мог наткнуться, только случайно, и света от давно погасших углей большой печи не хватило бы, чтобы рассмотреть её тело. Она пряталась не от взглядов, а от холода – вечных сквозняков и стужи, хватающей за бока, как только объятия остывали.

Здесь, в закутке между стеной и поленницей, было всё же теплее, чем в общей спальне, которую Тристан делил с двумя дюжинами стражей стены. За ночь в их лёгких перегорал весь воздух, а дыхание оседало росой на стенах, но утром по зову рожка они вылезали в седые сумерки из-под одеял совсем закоченевшими. То, что он не спал в своей постели, являлась нарушением устава, но, даже если их поймали бы, никто не стал бы карать Тристана. Ссылка сюда – уже наказание. Нельзя же было ждать от людей, что они вовсе откажутся от всех земных радостей и превратятся в ангелов на земле, без греха и желания?

- Так ты веришь, что это создание – не простой зверь?..

Она оглянулась на него через плечо, и глаза её были, как синий бархат, даже в этой мгле. Тристан знал, что она красива и что эта красота мимолётней, чем жизнь мотылька: тяжёлая работа и скудная жизнь сотрут её в одно или два лета. Там, далеко отсюда, у него была возлюбленная. Тристан видел её лишь дважды, и, несмотря на все ухищрения памяти, не мог не признать, что она далеко не так хороша, как эта крестьянка. И никогда ей не принадлежать ему – леди с землями и надеждами будет отдана тому, кто сумеет с толком употребить это приданное.

Приятно любить то, что обременяет лишь твою память; желанней всего то, что воспламеняет твои грёзы, а здесь и сейчас плоть греет плоть, и тело насыщает тело, и это не любовь, не желание даже – просто нужда. Что-то, что они могли дать друг другу, пока не окончилась зима.

- Ты слышал о стражнике леса Картерхо? Говорят, прежде он был человеком... До того как его похитили феи, - кончики шёлковых волос пощекотали его плечо, напоминая о том, что и ему следовало бы накинуть рубашку, но Тристан только рассмеялся, ухватывая тяжёлую копну, будто русалочий хвост. - Человеку не место там... Слишком холодно снаружи.

Дыхание обдало лицо жаром, когда она улеглась ему грудь, тяжёлая и земная, и его руки сжали её… Но мысль и желание - разве они могут насытиться тем, что можно так легко удержать? Мысль и желание готовы украсить то, что бледно и пусто, вдохнуть жизнь в грёзу и полюбить её, только бы умчаться как можно дальше от жизни, опостылевшей в своём монотонном труде и повторении.

- А что тут за звери ходят? Мы вот давеча видели: здоровый такой, сытый рогач, белый... Завалить бы его!

Альберик был азартен, жаден до охоты и крови; глаза его блестели.

- Т-с-с... - Барт зашипел, как толстый рассерженный кот, прижимая палец к губам: - Ты рехнулся, парень? Не говори так: Он всё слышит - Они всегда слышат!

Барт жил в деревушке, прилепившейся к излучине речки, вытекавшей из лесу и заполнявшей долину. Грузный, как наетый к зиме кабан, плотный и здоровенный, хоть и невысокий, он возил в крепость дрова и молоко, сбитое масло и сыр: коз в крепости не надоишь на весь гарнизон. Он знал наверняка всё, и про долину, и про лес, и про озеро, спрятанное в его глубине.

- Ты беду накликать хочешь, что ли?.. Молчи! Ну и что, что видел? Молчи, говорю!

Олень появился снова спустя три дня и четыре ночи, после долгой метели, когда мир укрыло невесомое одеяло снега, а воздух застыл хрусталём.

Первым заметил его, наверное, Тристан, но крикнул — Питер:

- Смотри, этот опять! - и скривился болезненно. - Я вона арбалет припас, а ближе не идет, тварь... Смотри, все рога снегом засыпало, давно, поди, стоит...

Но Тристан видел в прошлый раз, что искрил не снег на длинных, широко раскинувшихся отростках сами рога сияли серебром, а ещё почему-то винными, кровавыми тенями, переливавшимися, когда зверь клонил голову, почти как человек — набок, словно рассматривал, вглядывался внимательнее.

Они стояли на карауле два часа. И все два часа рогатый красавец медленно бродил по краю леса, и хоть видно отсюда не было, следов на пушистом белом покрывале по-прежнему не оставлял.

Два часа караула. Два часа холода. Два часа шепота. Шепота, рождавшегося из застывшей ледяной тишины, летящего крошечными снежинками-искрами в прозрачном воздухе, кружащем, как мошка летом над водой, над головой Тристана.

- Капли крови на снегу приведут тебя... капли крови... капли... крови... - шепот тёк по волосам невидимой водой, ласкал щёки, обнимал плечи, трогал висок. - Трое... пойдут трое... не вернется ни один... Не потеряй тропы, не потеряй...

- Надо на охоту, - вдруг настойчиво шепнул Альберик, - нам положен отдых, пошли в лес - вдруг найдем? За такие рога, за такую шкуру, ох, сколько можно выручить... Поделим...

- Да кто отпустит? - отмахнулся Питер.

- На День поворота в деревне гульба, стоять на стенах не нам... - Альберик тёр руки, пытаясь согреться.

День поворота. День, когда ночь равняется с днем. День, когда мир обращается снова к свету. В деревне радовались и праздновали, и гульба бывала. Сбежать в такой день не сказать чтоб сложно, а можно и вовсе на охоту попроситься. Свежая дичь на столах — радость всем. Их троица была надежной, охотничьей.

- Трое пойдут за серебром, алое прольется. Иди за кровью, иди по следам... когда солнце сравняется с луной... Я жду, Тристан. Я тебя жду. Новая жизнь, новая кровь...

Олень, будто дожидавшийся взгляда в свою сторону, медленно качнул Тристану рогами и направился в чащу, исчезнув среди запорошенных стволов почти мгновенно.

- Никогда не зови его по имени, - шептали горячо и быстро губы, изрезанные тонкими кровавыми трещинами, как лопнувший плод граната. - И не снимай это...

Шнурок потянул шею тяжестью амулета, который Тристан не успел рассмотреть. Это наверняка был не крест - как бы одобрил такое кощунство их духовник? Впрочем, капеллан башни не так уж строг: здесь в глуши человек готов прибегнуть к любым средствам, чтобы не сойти с ума, и лучше безбожная вера, чем полное безбожие.

Тристан был крещён, однако никогда не посещал церкви по зову души - всегда это была необходимость или обязанность, а чаще и то и другое сразу. Не верил он и в языческих идолов, почитаемых деревенскими. Все солдаты, что служили здесь, не страшились ни Бога, ни чёрта, но знали, потому что знание это вошло в них с материнским молоком, что есть свет, который от Бога, и есть тьма, где гнездится дьявол. Таков порядок вещей, и другого не существует.

Но Тристан улыбнулся и коснулся губ губами, ощутив сырой холодный привкус железа. И сжал вырезанную из рябины фигурку в ладони, прямо через рубаху.

Он сжимал её и потом, в лесу, исчезнувшем в густом тумане, словно стёртом из бытия.

Они шли близко, след в след, – он и два его товарища – и не слышали ни звука собственных шагов, ни случайного крика птицы, ни хруста ветки. Ничего, кроме своего же дыхания да редкого бряцанья оружия, такого странного в этой белой пустоте, словно не их кинжалы и арбалеты ударялись о железные пряжки, а будто это звенели колокольчики откуда-то издалека. Или кто-то невидимый крался вровень с ними по кромке молочного киселя.

Понемногу белизна начала сереть, наливаться чернотой: теперь они как будто спускались на дно колодца. Питер (а может быть, Альберик) первый остановился в нерешительности, озвучивая общие сомнения:

- Да где же эта адская тварь?

- Спроси лучше, где этот чёртов лес.

Вторил смехом Альберик - или Питер - и в голосе бывалого война Тристан услышал под напускным весельем подлинный страх. Время перед Рождеством – тёмное время; они это знали без россказней местных. Без их баек и призраков и плясок у костров. Но земля принадлежит Господу, а значит – им, потому что они Его любимые творения. Поэтому они могли ходить там, где пожелают: пусть даже по лесу, населённому зелёными дьяволами в самую ночь Дикой Охоты.

- Эй! Да вот же он!..

Полный азарта и внезапной радости выкрик раздался секундой после того, как олень, взрывая мокрый снег задним копытами, выскочил прямо перед ним точно из ниоткуда. Они схватили оружие на изготовку и бросились в погоню, радуясь наконец обретённой цели, после того что казалось им вечностью, проведённой в чистилище.

Питер оторвался от них далеко вперёд, исчезая вместе с оленем из виду за плотной завесой тумана, был слышен только его клич, раскатистый и густой:

- Ату! Ату!..

Внезапно он сорвался криком удивления, а потом – хрипом, который двое друзей, замерших в полушаге позади, не могли не узнать. Они переглянулись меж собой - Альберик и Тристан, - не понимая, не желая знать того, что произошло.

Тристан смотрел вперёд и вдруг из сплошной белизны, как складки на свежей простыне, проступили тени: вытянутые, похожие на оленьи, морды.

- Это же кони...

Шепнул Альберик, и его голос прозвучал оглушительно громко. Кони в сбруе, неподвижно стоявшие в подтаявших сугробах, и с ними рядом – длинные тени спешившихся всадников в странных, украшенных рогами, шлемах. И капли - алые капли на снегу, видные всё ещё достаточно ярко в не успевших окончательно угаснуть сумерках.

Стрела слетела с тетивы арбалета с жадным свистом, а потом Альберик откинул его в сторону и достал короткий меч. Его крик, когда он кинулся на безликих врагов, стоял в ушах Тристана ещё долго после того, как тени тоже пришли в движение.

Лес, доселе невидимый, ожил странным уханьем, и воем, и лязгом, и шорохами. Всё кружилось, сливалось в беспорядочный водоворот: Тристан не помнил, когда потерял свой меч и свой кинжал, как остался один посреди безумной пляски теней. Что-то схватило его за волосы, за шнурок под ними, рвануло вверх – верёвка лопнула, и деревянная игрушка исчезла в сугробе.

Тогда он закричал, выкрикивая не то имя, которое узнал после, и не то, каким они звали Его, прося удачи и благословения посевам. Имя, сорвавшееся с губ, было тем, что он слышал от матери, которую почти не знал.

Имя, повторённое трижды, даёт власть над любым существом, его носящим, но имя, выкрикнутое по ветру во тьме, – это приглашение.

Та ночь стала последней для Тристана-солдата, охранявшего башню в далеком краю холмов и лесов.

Безмолвные тени, скользившие в молочном снежном тумане. Безмолвные тени, стоявшие на дороге рядом с призрачными конями. Тени, тени, тени... Они рождались из сумрака, серебрились по снегу, густели под сенью леса. Но он не был родным им — этот лес, что удерживал тьму под ветвями.

Когда первый из стражников башни бросился в погоню за Рогатым, его поглотила тьма. Она сгустилась над лесом, смешалась с ночью, пролилась каплями крови. Стоило первой коснуться снега — мир утонул в вое, грохоте копыт. В вышине, в облаках, сотни, тысячи копыт разбивали в крошево звезды, содрогалась земля, в которой ворочались великаны. Воздух душил, ветер забивал нос, рвал губы, руки...

От самого горизонта и до дальнего моря в ту ночь люди не выходили из домов, и даже под крышами, за дверями, защищенными брусками холодного железа, даже там они дрожали, оглушенные громом кавалькады в небе, на земле, под землей.

Крик, имя, почти неслышное в вое ураганного ветра, вдруг вспороло кисейную тьму, и плечо Тристана схватила крепкая рука, разворачивая назад, рывком, безжалостно и жестко.

Мир вокруг них застыл — око бури. Дикая Охота грохотала по земле людей, тьма кружила вокруг них, но Рогатый король держал руку на плече Тристана, и их обнимала обманчивая тишина, медленное вихрение золотых и зелёных кругов, в которые они были заключены, словно в стеклянный шар.

- Примешь ли ты служение, человек по имени Тристан? Станешь ли рыцарем моим? Будешь ли верен мне, Королю Холмов, отдашь ли мне жизнь свою, тело своё и душу? Скажи — и будешь убит. Скажи — и будешь жить вечно.

Страж башни не ведает страха ни перед огнём, ни перед железом, ни перед битвой, ни перед смертью, ибо она есть всего лишь часть жизни, её продолжение. И, если верить старым песням, возможно, лучшая её часть. Там, за порогом, нет ни холода, ни мрака, ни тягостной, бесславной службы, ни ночных караулов на стене под пронизывающим ветром, ни вони бараков. Там – пышногрудые девы с кубками, полными мёда, вечное лето и вечное застолье, которое прерывают лишь затем, чтобы всласть помахать мечом. Там удаль находит награду и награда приходит к удальцу.

И Альберик, и Питер, и Тристан, завидев тени в лесу, оробели не от того, что противников было больше, а они не готовы к сражению, но от того, что противник этот не был частью мира, к которому принадлежали они сами. Спустись к ним ангелы или Один со своими валькириями, они были бы равно повергнуты в трепет. В этом полудиком краю сами они были едва ли больше варвара, чтобы одинаково верить в реальность любых духов, кем бы те ни были ниспосланы.

Всё же они бились. Тристан слышал вопли своих погибающих товарищей и сам вскинул меч, чтобы отразить удар, не важно, каким оружием он будет нанесён.

Любой, но не этот.

Глаза оленя смотрели на него с лица, более прекрасного, чем любое, что ему доводилось видеть за свою короткую жизнь. Глаза, которые не были ни добрыми, ни злыми, но только бесконечно удивительными. Вечными, нездешними, над-мирными.

Они впивались в него глубже, чем острие клинка, чем слово молитвы или слово любви. Они требовали.

Очарованный, он не мог не откликнуться на этот зов, ощущая, как за долгое мгновение тишины и пустоты в центре ревущей бури из него стирается память и мысль, и надежда, и всё, всё человеческое, мешавшее ему дышать вольно под сводами чудного леса, под его серебристыми кронами.

- Дьявол или бог... - язык его едва слушался, но, Тристан знал это, создание, призвавшее его к ответу, не нуждалось в словах человеческой речи, чтобы понять то, что совершалось в сердце. - Кем бы ты ни был, я пойду за тобой... Я клянусь тебе, душой и телом, следовать и служить, покуда тебе это будет нужно.

К утру буря стихла. Снег у подножья стены лежал нетронутый и ровный, будто прачка раскатала по земле бельё для просушки. До исхода дня дозорный, ходивший в карауле, выглядывал сквозь голые ряды деревьев силуэты охотников, возвращающихся с добычей.

Через неделю имена их вычеркнули из списков. Белоснежный олень больше не появлялся, и всю историю так и забыли бы, сочтя троих друзей очередными дезертирами. Солдаты в тех краях часто не выдерживали длительной зимы и уходили, пользуясь любой ложью, но по весне, когда сугробы сошли и треснул на реке метровый ледяной панцирь, отыскали Питера и Альберика. Их узнали по памятным вещам: от лиц мало что осталось, да и тела хорошо послужили лесным тварям для пропитания.

От Тристана же остался лишь амулет из рябины, который мельникова дочь подобрала на лесной опушке.