Ученик хрониста

Глава 1

Глава 1

– Это не «до», – говорит Хельга. – Это фунсы знают что!

Думаете, моя сестра обладает столь совершенным музыкальным слухом, что может выделить и отличить неверно сыгранную ноту? Не-ет. Со слухом у Хельги еще хуже, чем у меня. Сестрица просто раз увидела правильное расположение пальцев на струнах, запомнила и теперь сразу замечает любую ошибку. Ей, главному прознатчику Палаты Истины, положено. Замечать и запоминать все, конечно, а не следить за бестолковой игрой младшего братца. Да, гитарой я владею неважно. Ну и ладно. Если б мог стать, как мечтаю, уличным музыкантом, а то ведь учусь для себя… Что мешает мне посвятить себя музыке? Я ученик хрониста. Чему вы удивляетесь? А то, что главный прознатчик города Гехта – женщина, вас не смущает? Хотя, быть может, когда вы будете читать эту хронику, мы с Хельгой уже уйдем в лед. А может, и города Гехта уже не будет. И сама земля Фимбульветер станет иной.

Хронист должен честно записывать все, что он видел сам или слышал от других людей. Этому тоже надо учиться. Мастер Торгрим пока еще не допускает меня к хроникам Гехта, но я могу писать историю меня и сестры.

Итак…

Мы Къоли. Род древний, но не обладающий ни славой, ни богатством. Все это можно обрести, отправившись в столицу, а мои предки издавна оставались в родовом замке, предпочитая почестям служение и долг.

Герб Къолей – изрыгающий пламя серебряный дракон в лазурном поле.

Наш клан живет у Горючих Пещер, Къольхейм замыкает выход в Белое Поле с Барсова перевала. Каждую весну люди нашего очага расчищают заваленные снегом входы, спускаются под землю и добывают кристаллы, способные по много дней гореть сильным ярким пламенем. Зимой, когда солнце и холод, соревнуясь между собой, делают снег гладким и твердым, способным выдержать впряженного в сани кхарна, кристаллы отправляются по всей Фимбульветер. Люди отапливают и освещают дома, греются и готовят пищу, хвалят чудесное топливо, но вряд ли вспоминают о Къолях. Ничего. Девиз нашего рода – «Служу не из корысти».

Къоли не любят надолго покидать родовой замок. Вся семья обретается в Къольхейме, только мы с Хельгой уехали в город Гехт. Но на то есть свои причины.

Хронист должен описывать случившиеся события строго по порядку, поэтому я сначала расскажу о Хельге, старшей.

У Бьерна и Бергильот Къоль семеро детей. Хельга родилась шестой. Къоли никогда не отличались красотой. Семь поколений предков, глядящих с портретов, похожи, как пули в сумке королевского стрелка. Угловатые фигуры, острые бесцветные лица, холодные прозрачные глаза. Когда я проходил по картинной галерее, возникало чувство, будто иду вдоль стены дома, а с края крыши, холодно поблескивая на солнце, свисают острые опасные сосульки. Однажды я рассказал об этом Хельге, и сестра ответила, что она с братьями чувствовала то же.

Тех Къолей, кто жили и умерли до того, как в мазне художника по холсту можно стало различить лицо человека, саги называли Гордыми, Мудрыми, Отважными, Свирепыми, но Красивого и Пригожего не было ни одного. И ни одной.

Ледяная кровь неизменно брала верх. Какой бы дивной красотой ни отличалась пришедшая в род девушка, дети неизменно получались бледными Къолями. Для мужчины это не страшно. На королевской службе есть должности, куда специально подбирают народ с наружностью пострашнее. Женщинам сложнее. Может быть, поэтому многие годы жены рожали Къолям только сыновей? Говорят, даже повитуха была изумлена и чуть ли не напугана, когда, взяв в руки только что родившегося ребенка, поняла, что это девочка.

Единственной дочери в семье, особенно если у девушки много братьев, нет нужды заботиться о своем будущем. Хорошее приданое позволяет женщине быть просто хозяйкой дома. Но Хельга в год, когда ей следовало прочно засесть за пяльцы и начать отдавать распоряжения пряхам и ткачихам, дабы наготовить холстов и одежды на все годы грядущего замужества, отправилась в Университет.

Почти все девушки, учащиеся в Университете, обретаются на факультете повитух. Это истинное прибежище некрасивых бесприданниц, не желающих посвящать себя служению храму. В замкнутом мирке Университета, где не важны деньги и титулы, девушки почитаются редкостью, а значит, и спрос на них особый. На иную в родном городе никто и не посмотрел бы, а здесь и подойдет вдруг на празднике, сжимая в руке бронзовое колечко, какой-нибудь бакалавр. Ежели девица не дура и не стерва, то вполне может довести дело до серебра, а то и до золота.

Но Хельга выбрала юридический факультет.

Все пять лет обучения она была среди юристов единственной девушкой. В первый год сестра не расставалась со стилетом и не показывалась на улице после наступления сумерек, а ее однокашники частенько щеголяли свежими синяками или вдруг начинали ходить враскорячку. Во второй год честь «бешеной кошки» задевали разве что ехидными песенками. В третий ее просто не замечали. На следующую осень несколько студиозусов подошли к Хельге и, растерянно почесывая в затылках, пригласили ее принять участие в дружеской пирушке в честь начала нового семестра. В последний год учащиеся юридического факультета беспощадно лупили всякого, кто осмеливался плохо говорить о хессе Къоль. Хельгу признали своей, признали равной.

Получив степень магистра юриспруденции, Хельга осталась в Гехте прознатчиком Палаты Истины. Люди на таких должностях, тяжелых и не хлебных, меняются, как повозки педжента на ярмарке, потому и присылают на них самых бестолковых и нерадивых выпускников Университета, которых просто не нашли повода выгнать в годы обучения. Но Хельга среди студентов была одной из лучших. За работу она принялась так же, как за учебу – рьяно, искренне, самозабвенно. Ни один преступник не уходил от возмездия, если за дело бралась Хельга Къоль. Но невиновный знал – он будет оправдан. Через два года главный прознатчик, поначалу фыркавший, что ему навязали никчемную девчонку, вызвал Хельгу к себе и прямо предложил сменить его. Старик собрался на покой и знал, что оставляет город под надежным присмотром.

Хельга разъезжает по городу на рыжем кхарне. Высокая, холодная, облаченная в специально пошитый для нее костюм с юбкой, позволяющей сидеть в седле, маленькую треугольную шляпу и черный плащ, обшитый белым галуном. У левого бедра мерно покачивается шпага. Сначала вслед сестре неслись свист и насмешки. Теперь, завидев хессу Къоль, люди почтительно кланяются.

Хельга ошиблась всего лишь один раз, когда вышла замуж за Стига Листорга. В семье он не нравился никому, но сестра была непреклонна. Стиг был невероятно красив, учтив, пронырлив и нечист на руку. Узнав о его проделках, отец поклялся вздернуть негодяя на подъемном мосту родового замка, но Листорга как снегом засыпало. Хельга, к тому времени ждущая ребенка, отправилась в храм Хустри, долго стояла у алтаря, а потом ушла, оставив на нем все три кольца. Не желая больше быть женой Стига Листорга, она отказывала ему в праве входить в свой дом и называться отцом ее ребенка. Замужество Хельги продлилось зиму и весну.

Родители просили сестру остаться в замке – ребенок должен был родиться посреди лета. Но Хельга вернулась в Гехт. Все, что могла сделать мама, это отправиться вместе с дочерью, и все лето и осень мы не имели от них никаких вестей. Но зимой, по первому пути, они все приехали в Къольхейм, Хельга на один месяц, мама и ее первая внучка насовсем. Хельга выполнила долг перед родом. И пусть соседские кумушки сколько угодно честят ее плохой матерью – они не знают, скольким опасностям подвергается ребенок прознатчика, противостоящего темному миру подснежников. Сестра, как всегда, нашла лучшее решение. Сейчас девятилетняя красавица и умница Раннвейг бойко командует дядьями, души в ней не чающими, и предводительствует целой ратью карапузов – младших двоюродных братьев.

Многие поговаривали, что раннее замужество было нужно сестре единственно затем, чтобы ее ребенок был первым внуком, получающим от деда с бабкой хорошее наследство. Но имя сестры трепали недолго. Стоило где-нибудь в трактире кому-нибудь хихикнуть над дочкой Къолей, как рядом с насмешником тут же оказывался старший братец Свен, рассеянно чистящий ногти острием кинжала, а за спиной его волчьей стаей крались четверо младшеньких. Къоли не любят досужие сплетни.

Все это случилось до того, как Хельга забрала меня в Гехт. В ученики к хронисту Торгриму Тильду…

В хронисты редко идут по собственной воле. Бедняк от безысходности может податься в солдаты, оставшаяся без кормильца вдова пытается пристроить детей слугами в богатый дом или в подмастерья. Что заставляет людей предпочесть тяжелый труд легкому и, казалось бы, спокойному ремеслу? Отвечу. Хронист должен писать обо всех сколько-нибудь важных событиях, произошедших в годы его жизни. Писать правду, только правду. Всю правду. Даже если Девять Драконов будут уличены в неблаговидных поступках, хронист честно напишет об этом. Поэтому хронисты редко умирают от старости. Кому захочется знать, что, быть может, обрекаешь своего ребенка на то, что однажды он откажется писать то, что прикажет вурд-самодур, и будет брошен на растерзание белым росомахам. Безоружных хронистов находят стрелы и дротики идущих в набег кочевников, они гибнут во время бунтов и эпидемий. Чтобы написать правду о случившемся, нужно все увидеть своими глазами. Но людям не всегда нужна память. И хроники горят на кострах вместе со своими создателями.

Хронисты редко обретают семью и друзей. Человека, всегда говорящего правду, можно уважать, но трудно любить.

Люди толкуют, что в хронисты идут те, кому Девять Драконов не оставили другого пути.

Как мне…

В год, когда я появился на свет, старшему из детей Къолей, Свену, было двадцать пять лет, младшей, Хельге, – пятнадцать. Никто не ждал, что в семье появится еще один ребенок. Люди говорили, что хозяйка Бергильот отдала дочери свою способность рожать.

Все в земле Фимбульветер знают, что ребенка желанного, рождающегося в свой срок, дарует Дракон Восхода Берне, а последыша, появившегося на свет много позже братьев и сестер, подбрасывают злые тиллы. Лучшее, что может сделать такой, как я, – умереть в утробе матери. Иначе нечисть доберется до своего подкидыша. До десяти лет Берне защищает ребенка. Потом за ним приходят жрецы Багряного Дода.

У самого края Фимбульветер, там, где Дракон Заката принимает в алые когти умирающее солнце, стоит храм. Другие восемь Драконов имеют много святилищ по всей земле, но у Дода всего один алтарь. Ибо знание, ремесло, семья, даже рождение – начало судьбы – у всех разные, и лишь смерть, а вернее, то, что начинается после нее, едина. Никто не знает, что происходит в стенах храма, выстроенного из красного зернистого камня. Ни один человек, вошедший в его врата, не вернулся назад, и никто в Фимбульветер не может узнать лица выходящих из святилища жрецов Дода. Они уничтожают или забирают в храм все, что может причинить зло этому миру.

В день, когда мне исполнилось десять лет, жрец Багряного Дракона явился в Къольхейм.

Къоли всегда сами карали своих провинившихся, иногда жестоко, но никогда не позволяли чужому словом или делом оскорбить члена рода. Это право признавали даже короли. История Хьёрда Къоля, отбившего у стражи опозорившего семью сына прямо на ступенях эшафота, а потом самолично отрубившего ему голову на стене замка, правда, а не легенда. Когда я был маленьким, братья, стращая, показывали мне место, где свершилась казнь, и говорили, что в лунную ночь здесь можно увидеть обоих – неистового Хьёрда и его сына.

Къоли никогда не выдавали своих.

Я смотрел из окна башни, как жрец Дода идет по замковому двору. Алый плащ на белом снегу. Сверху он казался пятном крови, неумолимо ползущим к Къольхейму.

Отец ждал на пороге замка. Прямой, суровый, неподвижный, как меч, вонзенный в деревянную колоду. Точно так же, верно, стоял он двенадцать лет назад, когда кочевники, воспользовавшись небывало солнечной зимой, давшей крепкий наст, подошли к самому Къольхейму и сумели прорваться за ворота. Тогда отец защищал свой дом и свою семью. Имел право защищать…

Пришельца – никто не назвал бы его гостем – пригласили в замок. Он разговаривал с отцом за закрытыми дверями, но все знали, о чем.

Прошел через холл братец Свен, резанул дверь, за которой скрылся жрец, холодным пристальным взглядом. Тревога набухала, как черная туча, готовая в любой миг разразиться колючим снегом, выпустить на волю свирепые вьюги. Все понимали, какой вред может принести миру человек, принадлежащий нечисти. И все знали: Къоли своих не выдают.

Я забился в темный угол у камина. Подтянув колени, уткнулся в них лбом. Дети верят, что если они не видят окружающий мир, то и их никто не заметит.

Мне всегда говорили, что будет день, когда мне придется уехать из Къольхейма… Не хочу!

Страшно.

– …Ларс наш брат, – сказал кому-то Лейф. – И мне плевать…

Минуты стекали, как капель с подтаявшей сосульки. Одна… три… двадцать… Или больше?

Две двери хлопнули одновременно.

Воздухом морозным и прогретым потянуло в холл с разных сторон. Плащ служителя Дода пламенел, как горючий кристалл в очаге. Хельга влетела, словно огромный черный кожекрыл. Нет. На безобидного обитателя чердаков сестра походила лишь первую минуту. Кто видел беспощадный оскал белой росомахи, поймет. Волосы сестры, обычно гладко причесанные и заплетенные, висели космами. Одежда спереди вся в снегу. Хельга на пять шагов опередила брата Хагена и другого их спутника, высокого темноволосого человека.

Незнакомец прошел вперед. Спокойно огляделся. Обернулся к моей сестре.

– Хельга, твоя воля…

– Да! Ларс, подойди ко мне.

Пришлось выбираться из убежища. Хельга крепко взяла меня за плечи. Вцепилась, словно полуночная сова когтями – не уронит и не отдаст добычу. Развернула лицом к своему спутнику.

Ледяная прозрачная искра сверкнула во вскинутой руке темноволосого. Дракон, выточенный из горного хрусталя…

– Я, Торгрим Тильд, хронист города Гехта, нашел ученика и преемника.

Кто-то испуганно ахнул.

Они собрались все, люди очага Къолей. Пришли в той одежде, в которой работали дома или на улице. Взяли то, что попалось под руку. Кухарь явился с ножом, смотритель кхарнов – с вилами. Кто-то вооружился топором, кто-то кочергой. Нянька Гудрун прижимала к груди ножницы. Позже Хельга сказала – сопротивление жрецам Дода приравнивают к государственной измене.

– Хельга Къоль, – обратился к моей сестре Торгрим Тильд, – ты называешь Ларса Къоля, брата своего по имени и крови, учеником хрониста?

– Да.

– Стоящие здесь люди слышат тебя. Движут ли тобой корысть или злоба?

– Нет.

– Пожалеешь ли ты о содеянном ныне?

– Нет.

– Люди, вы слышали.

Общий утвердительный не то вздох, не то шепот. Облегчение, но не радость звучало в нем.

– Ларс Къоль, ученик хрониста, протяни правую руку.

Хрустальный дракончик ожег пальцы холодом, будто действительно был сделан изо льда.

Девять Драконов согревают своим дыханием наш мир, не позволяя морозам, снегам и льду окончательно погубить его. Восемь хранителей, имеющих цвет, передают по кругу солнце и луну. Магт, прозрачный, взирает на них из центра мира. Он сильнейший из Драконов, потому что ему принадлежит то, что побеждает все, – время. Он покровитель властителей и хронистов.

Жрец Дракона Заката склонил голову.

– Багряный Дод, Истребитель Зла, уступает Прозрачному Магту, Сердцу Мира.

Держа символ хрониста на раскрытой ладони, я повернулся к жрецу Дода.

– Теперь я не поеду с вами?

Он был очень старым. И совсем не страшным. Острый подбородок, покрытый седой щетиной, делал его похожим на выглядывающего из норки фритта. И улыбнулся он по-доброму.

– Не поедешь. Тяжелой, но понятной судьбы люди порой боятся куда больше, чем неизвестности. Но у тебя будет надежная защита.

– Прозрачный Дракон Магт?

– Твоя сестра.

– Я тоже буду защищать Хельгу!

– Хорошо. Всегда помни о сказанном сегодня, мальчик. Все мы когда-нибудь попадем под крыло Дода. Къоли, приходите как можно позже.

Жрец повернулся и вышел. Позже я узнал, что служители Багряного никогда не прощаются.

Руки Хельги по-прежнему были на моих плечах, но хватка ее ослабла. Сестра больше не держала, а опиралась.

– Карл, Гунтер, – сказала она, – на дворе кхарны. Мы скакали всю дорогу. Кхарнов надо поводить, чтобы остыли. Поводить… Всю дорогу скакали… Не по тракту, напрямую, так быстрее…

Отец шагнул к нам с Хельгой и, крепко обняв, прижал друг к другу.

Ночью мне приснился сон. Хельга сидела на полу возле моей кровати, вытирала ладонями слезы, всхлипывала и шептала:

– Так ведь будет лучше… Лучше для всех…

Тогда я еще плохо знал живущую в Гехте сестру, но братья и родители говорили, что Хельга никогда не плачет.

Мы уехали в Гехт на следующее утро. Хельга и Торгрим не могли задержаться дольше, а раньше не отпускали мама и вставшие на ее сторону братья. Нельзя же так просто отправить ребенка в город! Когда на следующий день мы выехали из Къольхейма, за ездовыми кхарнами следовал еще один, запряженный в сани. Вещи мои, Хельги, подарки Торгриму (ха, он пробовал отказаться!), припасы «на первое время». Держащий вожжи Карл почтительно косился на восседающую среди мешков и свертков Гудрун. Нянька решительно последовала за нами, заявив, что, мол, одну из Къолей уже отпустили без присмотра…

Все это случилось пять лет назад.

Глава 2

Глава 2

Утро начинается с грохота посуды. Не знаю, что Гудрун делает с кастрюлями и сковородками, но, судя по звукам, с размаху бросает их на пол. Сон в ужасе спасается бегством.

Хочется поваляться еще, но комната за ночь выстудилась, и холод пробирается даже под одеяло. Глубоко вдохнув, выскакиваю из постели. Надо успеть одеться, пока ошалевшая от такой наглости холодрыга не успела приняться за меня всерьез.

Теперь вниз, на кухню, к горячей печке и согретой воде.

– Ларс!

Из своей комнаты, задумчиво перебирая растрепанную «ночную» косу, выплывает Хельга.

– Ларс! Я не против того, чтобы собака спала в хозяйской постели, но почему твой пес дрыхнет у меня в ногах?

Довольная мордочка Вестри просовывается между коленом сестры и дверным косяком. Кому повезло, так этому хвостатому – ни холод его не пугает, ни заботы грядущего дня не поджидают…

На кухне уже сидит Оле Сван. Взявшая на себя обязанности кухарки Гудрун не терпит в своих владениях посторонних, но капитан городской стражи давно признан родным.

Давно, еще в первый год службы Хельги в Палате Истины, ее вместе с отрядом городской стражи отправили арестовывать шайку дорожных грабителей. Дело было проще некуда – обалдуев, возомнивших себя бандой, побили и связали сами проезжающие, надо было только привезти горе-разбойников в Гехт. День выдался хороший, снег лежал надежный, и конвой решил не толкаться на тракте, а ехать напрямки через равнину. Они успели преодолеть ровно половину пути до города, когда наскочили на гнездо хрустальных пауков. Выжили только Хельга и Оле. Капитан стражи вздумал пофлиртовать с новенькой. Заболтавшись, они отстали на два кхарновых хребта. Могучая рука Свана выбила Хельгу из седла за секунду до того, как вынырнувшая из-под снега снабженная хитиновой «секирой» лапа снесла бы сестре голову.

От хрустальных пауков человеку убежать нельзя. Два часа Хельга и Оле, встав спиной к спине, отбивались от наседающих тварей. Им повезло, что все пауки бросились на мягкую вкусную гладкую добычу, а жилистые лохматые кхарны в ужасе понеслись прочь, никем не преследуемые. Перепуганные животные без седоков примчались домой, в Гехт, и отряд городского ополчения бросился по их следам на помощь людям.

Хельга и Оле сидели в снегу. Так же, как сражались, – спина к спине. Вокруг валялись изрубленные хрустальные пауки. Ран у сестры и капитана стражи Гехта было столько, что уже нельзя было разобрать, где на ком кровь своя, а где – соратника.

Смешавшие кровь становятся побратимами.

Постепенно мы привыкли относиться к Оле как к еще одному Къолю, просто пропадавшему где-то тридцать с лишним лет.

В закрытом закутке, где стоит котел нагретой воды, хорошо слышны сетования Гудрун. Сегодня причиной ее огорчения снова стал Вестри. Опять, негодник, разорил свою лежанку! Уже которую подушку ему покупают, а он ее раздерет в клочья и по постелям лазает. Притащил же Ларс псину, спаси Драконы, ничего не делает, а жрет – не напасешься! Не Ларс жрет, а псина, в Ларса вообще еду не затолкаешь. Научился бы хоть корзину с базара носить… Это я, хеск стражник, о собаке…

Ворчать и ругаться Гудрун может сколько хочет. Истина в том, что с тех пор, как появился Вестри, на нашем столе начала частенько появляться жареная курица, любимое лакомство «дармоеда». Раньше домоправительница покупала вкусную птицу редко – считала, что дорого.

На кухне кипение жизни. Хельга, приплясывая голыми пятками на холодном полу, скручивает на затылке косу розой. В зубах пирожок с грибами. Гудрун затягивает на сестре пояс и громко сокрушается: что стоило соне встать на полчаса раньше – и умылась бы, и собралась, и позавтракала нормально. Вдумчиво поедающий пирожок Оле согласно кивает. В ответ возмущенное мычание Хельги: продался за выпечку!

Хорошая они были бы пара, сестра и Сван. Иногда я жалею, что Оле теперь считается нашим братом.

– Некогда тут с вами! – Гудрун грозно грохает на стол дымящийся котелок. – Пейте барк и убирайтесь! Ой, я имела в виду, кружки со стола уберите!

Посуду и оставшиеся пирожки убираем мы с Оле. Хельга, справившись с завтраком, продолжает битву с косой.

– Надоело! Обрежу, будут, как у Ларса, волосы до лопаток!

Сестра и стражник хищно смотрят на мой «хвост». Оле задумчиво чешет по-военному стриженый затылок.

– Тебе не пойдет! – заключает он.

Наконец все накормлены, одеты и собраны. Оле подает Хельге ножны со шпагой, набрасывает ей на плечи черный плащ. Можно отправляться.

Хельга шла первой, но, открыв дверь, обернулась на пороге на возмущенный крик Гудрун: я поставил блюдо с пирожками на скамейку, и Вестри этим воспользовался. Коротышка Оле, почти на полголовы ниже сестры, смотрел поверх ее плеча. Схватив Хельгу за локоть, дюжий стражник втянул ее обратно в дом.

– Это Рэв Драчун, – сказал Оле, рассматривая лежащий на пороге труп. – Помнишь, сколько мы пытались прижать его, Хельга? А теперь известный вор сам явился к двери главного прознатчика Гехта, чтобы помереть на пороге – у твоих ног, хесса Къоль! – но поторопился. Дела! Не иначе как близок исход Драконов!

– Конечно, близок! – заголосила Гудрун. – Если уж у двери честной женщины людей убивают…

– Странно, – честная женщина, она же главный прознатчик города Гехта опустилась рядом с покойником на одно колено. – Его ударили пять раз. Четыре раны одна над другой, еще одна чуть в стороне…

– Эх, Хельга! – Оле присел рядом. – Не бывала ты при подшкурном обыске. Чего только эти негодяи не выкалывают себе на коже иглой, перемазанной углем. И в каких местах – сказать стыдно. И режут друг друга… Тоже художественно. Молодчик в чем-то провинился перед воровской гильдией, вот его и угробили, наверняка на глазах у молодняка, чтоб наука была. Потом принесли сюда. Бросили, уж не знаю, тебе для острастки, или наоборот, из уважения – мол, о воре Рэве Драчуне можете больше не заботиться.

– Почему ты думаешь, что его убили не здесь?

– Крови почти нет – раз. Два: когда я шел к вам, покойничек здесь не лежал. Сколько прособирались? Минут сорок, сорок пять? Можно за это время привести человека, пять раз пырнуть его ножом, выбирая место для удара, да еще проделать это так, чтобы в доме ничего не услышали? Он же орать должен! Да и следы одного человека. Видишь? Во-от так убивец к крылечку шел и Рэва нес.

Вестри, взволнованно сопя, просунулся между Оле и Хельгой. Пришлось оттаскивать его за ошейник. Наклонившись к собаке, я близко увидел раны на груди Рэва Драчуна. Глубокие круглые ямки. А когда втыкаешь нож в слежавшийся снег или шляпку гриба, разрез получается узкий и длинный…

– Ларс! Ты почему еще здесь? Гудрун! Успокойся и возьми собаку!

Когда хесса Къоль не дома, с ней лучше не спорить. Вечером все узнаю. Уже закрывая за собой калитку, я услышал:

– Оле, а ведь следы ведут только к крыльцу…

– Нет, Ларс. Эмоции, подробности… Так ты можешь рассказывать дома, Гудрун. Еще раз.

Я говорю о случившемся утром еще раз. И еще. Без эмоций и подробностей, самую суть. Торгрим, соединив кончики пальцев, рассеянно поворачивает кисти рук – все ищет положение, когда будут видны все пальцы.

Торгрим учит меня многому. Писать красиво и разборчиво, хотя бы и пристроив сумку на колене. Видеть, слушать, запоминать и понимать. Каждый день я рассказываю ему о случившемся в Гехте, пытаясь выделить главные события.

– Хронист должен записывать все, – говорит мой учитель, прихлопывая ладонью стопку пестрых от чернил листов пергамента. – И беречь всю свою жизнь. Но каким бы важным и волнующим ни было событие, в Большой Летописи должно остаться о нем две-три строчки, таких, чтобы читающий понял все. Почему?

– Подробные записи занимают слишком много места. Искать трудно и долго. Лучше пролистать одну книгу, чем десять.

– Правильно. Перечисление товаров на ярмарке и цен на них расскажет о годе жизни города больше, чем сообщение, что по улицам проезжал король. Вот этим вопросом ты сейчас и займешься.

Учитель кладет передо мной открытую книгу. Быстро пробегаю глазами страницы – ни слова о монаршей особе.

– Вот это, – Торгрим указывает на мелкие буковки внизу второго листа. – Из этой записи можно сделать по меньшей мере пять важных выводов о жизни города. Завтра расскажешь.

И мой учитель, набросив на плечи плащ и взяв сумку, уходит. Он будет бродить по улицам Гехта, неторопливо пить зеленое пиво в трактире «Три петуха», наблюдать, беседовать, запоминать. Такова работа хрониста.

Хельга как-то вытянула из Торгрима, а потом проболталась мне, что есть у наставника великая неосуществимая мечта: стать свидетелем, а лучше участником чего-то, что будет иметь право быть занесенным в хронику не красными даже, а золотыми буквами. Кто-то жаждет власти и славы, Торгрим Тильд – события. А приходится записывать сплетни караванщиков да цены на городском рынке. Скучно хронисту в тихом университетском Гехте, но виду не подает. Кружит Торгрим по улицам, ищет свое главное событие, но пока что тщетно.

Мне тоже нет нужды сидеть в ратуше до ночи. Нужно только прочитать заданный отрывок, понять, в чем загвоздка, а разобраться с ней можно в другом месте.

Втиснувшись на подоконник возле узкого длинного окна, я снова изучаю прижатые пальцем страницы.

Вот те раз! Семьдесят лет назад на ярмарке в Гехте продавали горный мед. И что? Он считается вкусным, но, впрочем, абсолютно бесполезным, добывать его трудно, потому и стоит лакомство дорого. Но его привезли на ярмарку, значит, спрос на медок был. Год выдался настолько спокойным и жирным, что у людей появились деньги на излишества? Или же в Гехт съехались все богатеи Фимбульветер? Или добытчики набрели на невиданные прежде залежи меда? Интересно…

Я стянул со стола Торгрима несколько тонких кусочков коры серого дерева. Чернильница в виде хрустального дракончика азартно прикусила перо. Шелестели страницы хроники. Какие из упомянутых событий могут быть связаны с ярмаркой? А с Западным Щитом?

Гехт времен моего прадеда оживал, обретал краски, словно опущенный в воду полосатый камень. По улицам шли люди, у которых были имена, дела, судьбы. Их благополучие и беды были прочно связаны с состоянием города, но и Гехт зависел от них.

Я споткнулся об оборванное слово, будто о камень, прикинувшийся безобидным снежным бугорком. «Двенадцатый год правления Альбериха Непоседливого, 27-й день зимы. Почтенный Лейф Кёккен открыл трактир „Три пету…“»

И дальше уже другим почерком. Буквы не округлые, ровные, как во всей летописи, а словно стиснутые с боков:

«Двенадцатый год правления Альбериха Непоседливого, 28-й день зимы. Хронист Орм Бъольт ушел из Гехта. Я, ученик Снорри Турл, принимаю…»

Ушел из Гехта? Хронист никогда не бросит свой город! Отлучился ненадолго и не смог вернуться? Но кто же без особой надобности выходит за стену зимой? Если за пределами Гехта случилось нечто из ряда вон выходящее, то почему нет записей об этом событии? И «ушел», а не «уехал». Без кхарна в Белом Поле верная смерть. Что случилось на следующий день после открытия трактира «Три петуха»? Что заставило Орма Бъольта уйти, не дописав строки?

Я пролистал все летописи, написанные рукой Снорри Турла. В глазах рябило от выделенных красным ключевых слов. Турл прожил еще пятьдесят лет и – редкость среди хронистов – умер своей смертью. Об ушедшем учителе Снорри не упоминал больше ни разу.

Захлопнув летопись, я в изнеможении сполз на пол. Опираясь локтями о стол и положив подбородок на руки, уставился на фунсову книгу. Так Вестри опускает голову на стул и тоскливо смотрит на плиту, где стоит миска с сухариками. Очень этот взгляд способствует получению желаемого. Но не у меня.

Книга словно ухмылялась. Зазор между страницами смотрелся ехидным ртом с поджатыми губами. Но… Листы пергамента всегда прилегают друг к другу вплотную!

Витающие в ратуше духи покойных хронистов должны были разорвать меня на клочки, увидев, сколь непочтительно я распахиваю летопись. Но, наверное, они просто опешили от такого невиданного святотатства.

Вот она, страница с оборванным словом. Такая же, как и другие… Книги для хроник сшивают сразу, заключая чистые листы пергамента в надежный переплет. Летопись всегда пишется набело, хронисты ничего и никогда в ней не изменяют. Я осторожно провел пальцем между листами. У самого корешка крохотный выступ. Орм Бъольт дописал слово. И еще две страницы после него. Но потом кто-то аккуратно вырезал листы.

Хронист, портящий летопись или позволяющий это сделать кому-то еще? Скорее куры заклюют белую росомаху! Трактир «Три петуха»…

На вывеске единственного в Гехте трактира местный художник намалевал двух петухов, восхваляющих третьего. Превозносимый кочет повернут к посетителям грудью и то ли расправляет крылья, то ли подбоченивается. Физиономией (если таковая бывает у птиц) он донельзя похож на хозяина заведения почтенного Эмиля Кёккена.

Хельга, Оле и Торгрим сидели за столом в углу. Видимо, только что пришли. Стражник увлеченно махал хозяину заведения рукой с тремя оттопыренными пальцами. Увидев меня, отогнул еще один. Почтенный Эмиль кивнул и поставил на поднос четыре кружки с зеленым пивом.

– Разбавленное небось? – спросил Оле, отхлебнув.

– А то! – покладисто согласился трактирщик.

– Во кощун! – восхитился Сван. – И не боишься признаваться?

– А чего? В морду дашь? Так в следующий раз я тебе наливать не буду. Трактир-то приличный один! Или капитан стражи в кабак пойдет, с хамлом всяким тамошнее пойло тянуть? Дед говорил, нас даже в бунт, когда Пестрые улицы громили, палить не осмелились. Чего кушать будете?

Оле, широкая душа, заказал обед на всех и повернулся к Хельге, продолжая начатый ранее разговор:

– Он принес Драчуна, бросил его и ушел спиной вперед, ступая на собственные следы, чтобы покойник после не нашел его и не начал мстить. Это так, а иначе можно решить, будто почтенная Гудрун ходила не в кладовку за стевией, а поднялась на второй этаж, свесилась из окна и зарубила Рэва сломанной гребенкой для вычесывания кхарнов! В это ты больше веришь?

Хельга качает головой, но светлые прямые брови упрямо сдвинуты. Не будет сестре покоя, пока не вывернет это дело наизнанку. И нас всех вместе с ним…

Мой учитель, верно, почуяв приближение трудных времен, поднялся.

– Приятно вам пировать, а меня ждут Закатные ворота. Сегодня приходит караван из Лохольма…

– Ты стервятник, Торгрим! – Оле указал на хрониста полуобглоданной куриной ножкой. – Пользуешься трудами честных стражников. Разузнал что хотел и полетел за новой добычей, а нам тащить Эмилю всю грязную посуду! Расскажешь потом, что слышно в Лохольме и на трактах…

Служанку почтенный Эмиль Кёккен не держит из жадности. Еду и пиво посетителям подает сам, не особо при этом торопясь. Обратно же миски и кружки каждый гость должен приносить собственноручно. И горе тому, кто улизнет, оставив посуду на столе: в следующий раз в единственном в городе трактире и сухую кость не получишь.

Почтенный кормилец придирчиво разглядывает висящую над стойкой бронзовую дощечку. Углядел что-то, плюнул на малозаметное пятнышко и яростно стер его тряпкой. Табличка воссияла новым светом.

«В двенадцатый год правления Альбериха Непоседливого, 27-й день зимы почтил Его Величество трактир сей новооткрытый своим присутствием».

Говорят, что снежинки – это души умерших, которым разрешено остаться в этом мире. Тем, кто при жизни был особо благ и праведен, дозволено приближаться к людям и даже опускаться на них. Вот творишь ты какую-нибудь шкоду, а на рукаве у тебя как раз примостилась душенька любимой бабушки… Впрочем, многие утверждают, что к народу цепляются исключительно души покойных стражей из Палаты Истины. Мол, их рвение и после смерти не утихает…

Мы с Хельгой идем на кладбище.

В Дырявых горах, где в глубоких шахтах, тянущихся к чреву земли, рудокопы добывают металлы и серый Дракон Полудня Мед, покровитель ремесел, раздувает пламя в кузнечных горнах, тела умерших сжигают. Пепел ссыпают в медный кувшин и хранят в семье. У нас не так.

Белая поляна за городской стеной, в стороне от наезженных трактов. Ровная, спокойная… Как застеленная постель…

Могильщики уже ждали нас, неторопливо насыпали в железный короб раскаленные угли. Сивые от старости кхарны – один запряжен в печку на полозьях, другой в сани с телом Рэва Драчуна – равнодушно перетирали челюстями жвачку. И никого больше.

Труп Рэва три дня пролежал на леднике в казармах городской стражи. Друзья и родственники могли забрать его, но никто не захотел озаботиться похоронами первого вора Гехта.

Один из могильщиков подошел к нам.

– За казенный счет, значит, покойничка-то оприходуем, по-простому?

– Да.

– Ну так можно опускать, готово все.

– Подождите.

Я думал, что Хельга хочет еще раз осмотреть раны убитого, но сестра склонилась над его сапогами.

– Ларс, видишь?

Сапоги как сапоги, полгорода в таких ходит. Вот только на каблуках маленькими гвоздиками набиты буквы Р и Д.

– Следы?

– В точности! – кивнула Хельга. – Кое-где смазанные, как если бы человек бежал, оскользаясь. Носок пропечатан лучше каблука. Если бы потом пятился, давил бы на пятку. Да и нелегко это, идти спиной вперед, всякий раз наступая точно на свой след. Благодарю, хессе, можете приступать.

Могильщики неторопливо продели кованые жерди в петли на краях короба и сноровисто вытащили его из протаенной в вечном снегу ямы. Так же спокойно, деловито опустили в могилу тело Рэва Драчуна. Когда края упокоища застынут, могильщики станут потихоньку лить в него воду. Через несколько часов яма заполнится и лед прочно скует лежащего в ней мертвеца. Обычно на могилу кладут каменную или, люди побогаче, деревянную плиту с именем усопшего и датами жизни. Она закрывает тело от ног до подбородка. Как одеяло. Если прийти на могилу, то лицо умершего еще можно увидеть. Сквозь лед… И так до нового снега…

Могильщики придирчиво осматривали края ямы.

– Эх, человече! – вздохнул один из них. – И что за охота была жить так, что на похороны твои только прознатчик да хронист явились!

– И те за своей надобностью… – покачал головой второй копатель.

В могилу полились первые струйки воды.

За грибами нужен глаз да глаз. Не углядишь, мигом перевалят через край ящика и расползутся по дому. Выковыривай их потом из всех щелей. Недавно сапожник Андреас решил отпраздновать то, что жена с детьми убыла навестить свою премногоуважаемую матушку, и впал в трехдневный запой. Оставленные без присмотра грибы быстро отыскали щели в стенах дома, пробрались сквозь них и пышно разрослись на улице.

Жаль, что не догадался попросить у Андреаса шляпку покрупнее. Хотя теперь сапожник про грибы слышать не может. Лучше объясняться с родной домоправительницей, чем спасаться от разъяренного соседа.

Гудрун удалилась на базар. Целую неделю наша домоправительница вычесывала кхарнов – моего серого Скима и рыжего Хельгиного Рёда, а теперь сговорилась обменять шерсть тючок к тючку на белую и желтую. Еще прозвучали слова «молоко» и «новая кастрюля». Если нянька вернется раньше, чем через пять тиме, то это не Гудрун, а принявший ее облик злобный тилл. Время есть, но надо успеть многое.

Оранжерея – вторая после кухни часть запретных владений Гудрун. Еще только поселившись в Гехте, старая нянька извела половину сбережений Хельги на оплату трудов стекольных дел мастера, а вторую – на саженцы и семена из городской оранжереи. Восемь недель мы с сестрой питались хуже, чем злодеи в тюрьме, растягивая привезенные из дому припасы, зато теперь можно не покупать на рынке ни укроп, ни сладкую стевию, ни терпкие ягоды хвостовника. Это и многое другое Гудрун выращивает сама. Она подступалась даже к голубой сосне, но с разочарованием узнала, что хвою с нее можно будет брать только через пятьдесят лет, а срезать без вреда для дерева кору для заваривания барка – и вовсе через столетия.

Грибы растут под самым скатом крыши в ящике с соленым мхом. Вот уж пример доброго соседства!

Раздвинув жесткие, словно рога кхарнов, разлапистые побеги мха, я увидел желаемое. Гриб размером с хорошую миску, шляпка толстая и упругая. То что надо. Просунув руку под шляпку, я собрал грибную бороду в пучок и аккуратно перерезал.

Увязавшийся за мной на чердак Вестри заинтересованно сунулся к грибу носом. Понюхал и разочарованно фыркнул. Нет, он любит грибы, но очищенные от несъедобных нитей, мелко нарезанные, пожаренные на масле. Лакомка.

По прошествии сорока пяти минут сквозь гриб, подвешенный на стене за бороду, можно было процеживать зеленое пиво. Я под разными углами вонзил в шляпку все имеющиеся в доме ножи, от мощного кухонного тесака до маленького ножичка, пригодного для заточки перьев. Немыслимым образом изогнув руку, ткнул в неудобно висящий гриб шпагой. Ничего! Все отверстия получались узкими и вытянутыми, а не круглыми, как раны Рэва. Оставалось только действительно сбегать за гребенкой для кхарнов.

– Пальцем еще можно ткнуть.

Хельга бросила на стол срезанный гриб, а рядом – две длинные костяные шпильки.

– Вот они бы подошли. Будь раз в пять толще.

Повалившись спиной на постель, сестрица подтянула к себе мой брошенный камзол и, безошибочно выбрав карман, вытащила прихваченную на кухне плюшку. Развернула салфетку, отломила половину выпечки.

– Уеду в столицу, ко двору. Буду носить платье с фижмами, пудрить волосы и приклеивать мушку «Роковая любовь». Вот сюда. Нет, сюда.

От прикосновения перемазанного в сладком пальца на лице Хельги оставались забавные следы.

– Что-то случилось?

– Я поссорилась с Оле.

Небо упало в океан! Хельга и Оле постоянно спорят и препираются, но никто никогда даже голос не повышал!

– Из-за чего? – растерянно спросил я.

– Из-за убийства Рэва Драчуна. Оле ничего не хочет слушать, заладил, что вора прикончили свои. И что, мол, слава Драконам, чем больше этих хрустальных пауков заест друг друга, тем добрым людям лучше, и не надо гадам мешать. Смеется над моими догадками. И разговаривает так, будто я маленькая девочка… Нет, избалованная знатная девица, которая от скуки лезет в работу мастеров.

– Хельга, но он же так не думает…

Сестра мрачно оглядела оставшуюся половинку плюшки и впилась в нее зубами.

– Не думает, – буркнула она, прожевав. – Но все делает так, будто хочет помешать, будто ему очень нужно, чтобы я не нашла убийцу Драчуна. Оле, понимаешь, наш Оле!

Хельга выдернула из волос последнюю шпильку и ловко метнула ее в висящий гриб.

– Били не обязательно с близкого расстояния… Нет, тут сейчас ни один тилл ничего не разберет! Твоими стараниями этот гриб только на корм кхарнам. Повесь другой, там на столе лежит.

Заняться новой мишенью я не успел. Снизу раздался звон дверного колокольчика и нетерпеливый лай Вестри.

Когда я спустился, наш пес вовсю скреб дверь лапами. Так он встречает только своих. Гудрун забыла ключ?

На пороге стоял Оле.

– Гудрун дома? – спросил он, пристально глядя на дверной косяк. – Обещала мне спрясть, – стражник поднял повыше тючок черной кхарновой шерсти. – Так что, дома?

Голос его становился все растерянней, взгляд метался, пока не попал наконец в ловушку – наверху лестницы стояла вышедшая из комнаты Хельга.

- Ну чего, Къоли? – почти крикнул Оле, с размаху опустив тючок мне на руки. - Да, не могу я без вас!

Над вторым грибом мы трудились втроем и почти превратили его в фарш. Оле ни словом, ни делом не мешал попыткам Хельги дознаться до истины и даже сходил вниз за маленьким стражническим арбалетом. По грибу стреляли, били в шляпку бельтом, держа его в руках. За этим занятием нас и застукала вернувшаяся с базара Гудрун.

Гнев домоправительницы был силен и праведен. Загубленные грибы были любимцами Гудрун, как обладающие особо длинной и мягкой бородой. Бедная женщина холила и лелеяла их и как раз сегодня хотела обрезать волокна на полотно. А мы, баловства ради… Досталось даже Оле – почему, как взрослый солидный человек и стражник, не пресек и не вразумил?

Спасение мы нашли в бегстве на кхарню. Три лохматых быка с удовольствием умяли изрезанные грибы. Жаль, но другой пользы наша затея не принесла.

Дверь кхарни слегка приоткрылась, и в щель просунулась узкая собачья мордочка. Оглядев нас шкодными карамельными глазами и поняв, что в обиталище быков сейчас только друзья, Вестри скрылся. Но ненадолго. На этот раз он протиснулся в двери задом, волоча за собой подушку, только вчера купленную для него Гудрун. Дал нам возможность несколько минут полюбоваться собой и обновкой, а потом, поднявшись на задние лапы, обрушил передние на подушку. Когти пробили в ткани четыре аккуратные круглые дырочки.

Глава 3

Глава 3

Лучше всех в нашем городе чувствует время старый Пер Подкидыш, слепой звонарь Часовой башни. Не различая света и тьмы, он бьет в колокол, отмечая каждый час дня, а также начало и конец ночи, но никто не помнит, чтобы старик ошибся хоть на минуту.

Одного не знает старый Пер – это сколько ему лет. Впрочем, этого в Гехте не помнит никто. Если покопаться в летописях, там наверняка сыщется запись, в какой день какого года правления какого государя лекари из храма Дракона Зари и Полудня Зеленого Леге нашли на пороге младенца с белыми мертвыми глазами. Но кто станет уделять этому время?

Если в земле Фимбульветер появляется калека, это значит, что Драконы хотят напомнить людям о милосердии. Увечного содержат родственники или же он живет при храме Зеленого Леге, за счет города. Такой человек редко может найти дело по силам. Но в мире случается все.

Земля Фимбульветер помнит Харальда Секъяра, прозванного Зерцалом Честности. Канцлер короля Олафа Строгого был слеп от рождения. И мог по голосу человека безошибочно понять, лжет ли тот и что заставляет его делать это. Старый Пер узнает людей по шагам и по дыханию.

На вершину башни, где безвылазно обретается звонарь, ведут сто сорок ступеней. Прежде я пытался обхитрить Пера и то бежал по лестнице (пока хватало сил), то шел спокойно, то останавливался на каждой ступеньке. Тщетно! Старик всегда узнавал меня, легко отличая от приходящих проведать его жрецов Леге. Со временем игра наскучила, и я стал подниматься на башню просто чтобы повидаться с Пером и посмотреть с высоты на город.

Лестница выводит на открытую площадку, где подвешен большой часовой колокол. Велик соблазн взяться за веревку и, раскачав колокольный язык, ударить в гулкий бронзовый бок. Но за звон вне урочного времени Пер пришибет меня на месте и больше никогда не пустит в башню.

По маленькой железной лесенке в круговой коридор, в который выходит дверь жилища звонаря, а оттуда – вверх, где под открытым небом расположены солнечные часы, старейший страж времени Гехта.

Ветер набрасывается сразу, стоит высунуться из люка на верхней площадке. Я замешкался, убирая упавшие на глаза волосы, и не сразу заметил стоящего на ограждении башни человека.

Он замер возле каменной горгульи на узком обледенелом выступе. Стоял, высоко подняв руки, и ветер яростно развевал его плащ и седые волосы. Крыш города не было видно, только бескрайнее белое небо, и на краю его стоит человек…

Фунс знает, как слепой Пер умудряется спокойно удерживаться на скользком камне, который чуть шире подошвы его сапога. Я, когда в первый раз увидел, как старый звонарь стоит на краю стены, испугался чуть не до истерики. Торчал, как кол, по пояс высунувшись из люка, намертво вцепившись в крышку, и только хватал воздух широко открытым ртом. И хорошо, что не кинулся спасать, иначе наверняка спихнул бы Пера со стены.

– Доброго дня тебе, Ларс Къоль! – звонарь развернулся, как флюгер на вертушке. – Почтенная Гудрун нынче снова пекла пироги?

– Да, с грибами. Она просила тебе передать…

Я вытащил из-за пазухи сверток с еще теплой выпечкой.

По-птичьи соскочив с ограждения, Пер подобрался ко мне. Бережно принял в ладони пирожки, поднес к лицу.

– Чудесно, чудесно! – бормотал он. – Мало что на свете приятнее свежего хлеба. Как хорошо держать его в руках! А когда ветер дует со стороны городской пекарни, у старого Пера праздник.

Он еще раз с наслаждением понюхал пироги.

– Добрые люди из храма милосердного Леге сердятся, когда я залезаю на ограждение. Они боятся за меня, хотят мне добра, но разве танцы с ветрами, разговоры с городом не стоят остатка жизни старого Пера, знающего этот мир так долго, что уже готового посмотреть на другой?

Иногда мы задаем вопрос прежде, чем успеваем о нем подумать.

– Пер, ты знал хрониста Орма Бъольта?

Старый звонарь вскинулся, как стражник при сигнале тревоги.

– Почему ты не спросишь об этом своего учителя, мальчик?

Неизвестно, где фунсы носят Торгрима, но в ратуше с утра его не было.

– Я еще не видел его… сегодня.

– Орм Бъольт, Орм Бъольт… Ушедший хронист… Сколько лет его имя не вспоминали? Теперь оно вернулось, а у дверей главного прознатчика Гехта убивают человека, который бежал за спасением…

– Ты что-то знаешь, Пер?

– Нет. Собачки знают, – звонарь указал на горгулью. – Они летают, часто летают. Эта и та, что сидит напротив ратуши. Потом рассказывают друг другу, что видели. Люди не слышат их, только старый Пер. Смотрит сны, не закрывая глаз… Не слушай старого дурака, Ларс Къоль. Тебе незачем знать его бредни. И хессе Хельге незачем знать. Не надо ходить следом за мертвыми!

Народу днем в «Трех петухах» немного, и изнемогающий от скуки почтенный Эмиль рад любому разговору. Тем более если тот подкреплен заказом кружки зеленого пива.

– Это повесил мой дед, – трактирщик придирчиво оглядел сверкающую табличку и протер ее тряпкой. – Он очень гордился тем случаем.

– Еще бы, не каждому трактиру в день открытия достается в гости король! – я решил слегка подтолкнуть рассказ.

Но Эмиль на лесть не поддался.

– Гость! Если б Его Величество здесь хотя бы заночевал, это, я тебе скажу, дело. А так ехал куда-то через город, а кхарн в упряжке расковался. Пока новую подкову ставили, Альберих сюда зашел. Местных мигом разогнали, кого на улицу, кого на кухню. Мой отец – в твоих годах тогда был – в щелочку смотрел. Говорит, королю кресло принесли, но он садиться не стал, походил по комнате минут двадцать, а потом влез в карету и поехал. Дед вот табличку повесил, чтоб народ приманивать.

– И все?

– Все. А чего тебе еще нужно? В летописи, говоришь, об этом написано? Вот беспутный народ вы, хронисты, переводите пергамент невесть на что, а он – вона! – денег стоит.

– Эй, Къоль! Подойди-ка!

Каждый живущий в земле Фимбульветер знает: нельзя оборачиваться, когда тебя окликают. Человек догонит знакомого и заглянет ему в лицо. Только не имеющие тени мросы зовут из-за падающего снега, подманивают, чтобы потом вцепиться в жертву и выпить тепло, а вместе с ним – жизнь.

– Къоль! Ну кому сказала?!

В плечо мне ударил снежок.

Мросы снежками не кидаются. Нечем им снежки лепить – ни рук, ни туловища у нежити нет, одна большая пасть, которую носит по свету снежный вихрик.

Я оглянулся. На тянущейся вдоль улицы низенькой каменной ограде сидела Флоранса.

Многие в Гехте считают, что эта рыжеволосая женщина со странным именем была в городе всегда. И уж точно она не моложе старого Пера. Только вот время о ней позабыло. На вид она ровесница Хельги, но сестра говорит, что когда поступала в Университет, Флоранса уже ходила по улицам Гехта и с тех пор нисколько не изменилась. А Гудрун клянется, что когда молодой девушкой приезжала в город, ей на базаре гадала точь-в-точь такая же рыжая. И белый чепец тот же, и мужской камзол, и торчащие из-под него пышные юбки. А главное – нитяные колечки, коими от ладони до ногтя унизан каждый палец Флорансы.

Флоранса промышляет гаданием по ладони, лечит ячмени и больные зубы, по вечерам поет в кабаках. Может вдруг подойти к человеку на улице и, глядя в глаза, сказать, что того ждет. Большинство намеченных жертв спасается бегством. Многие считают Флорансу сумасшедшей. Сама она называет себя ведьмой.

Иногда для Флорансы наступают тощие дни – собранных медяков не хватает на то, чтобы оплатить еду и ночлег. Тогда главный прознатчик Палаты Истины хесса Къоль вдруг вспоминает, что у города Гехта накопилось к ведьме слишком много обид – бродяжка, шарлатанка, поет срамные песни, да еще и не поклонилась карете хессира королевского наместника. Флорансу отправляют в тюрьму. Десять дней ей можно не заботиться о поисках тепла и пищи. Преступления Флорансы невелики, потому ей дозволено выходить из камеры и делать всякую мелкую работу – подметать, чинить одежду, помогать на кухне. За это ведьме даже полагается кой-какая денежка.

Когда я только начал учиться на гитаре, нашу Гудрун чуть удар не хватил: она решила, будто я надумал подыгрывать Флорансе в кабаках. Пришлось поклясться, что даже думать не буду о рыжей бродяжке. И вот теперь она зовет меня.

– Ну, долго тебя ждать?

А ведь рыжая нахалка так просто не отвяжется. Сейчас дам ей окорот и пойду дальше.

– Чего надо?

– Подарок тебе сделать хочу. Надо бы Хельге, так ведь не примет. Если я предложу отблагодарить хессу Къоль, ей, пожалуй, станет дурно. А когда очухается, скажет мне много нехороших слов. Хельга такая же, как и я, гордая. Давай руку!

– Погадать мне хочешь? – усмехнулся я, протягивая Флорансе ладонь.

Колючая нитка обхватила палец.

– Ведьмы сворачивают время в колечки, – говорила Флоранса, глядя мне в глаза мерцающим нездешним взглядом. – Носят потом на руке. Потому и не стареют. Чем больше колец, тем опытнее и древнее ведьма. Теперь у тебя тоже есть немного лишнего времени. Скоро оно тебе понадобится. За спасенную жизнь только жизнью и заплатишь. Все, готово. И не размахивай особо руками, а то увидят, решат, что я к тебе клинья подбиваю. Вот еще! Не дорос!

Флоранса соскочила с ограды и легко зашагала прочь – яркая фигурка на белой заснеженной улице.

Да что сегодня за день, все несут околесицу! И старый Пер, и эта драконьим хвостом убитая Флоранса. Что она там наколдовала?

На моем пальце плотно сидело хитро сплетенное нитяное колечко.

Торгрим отыскался в казармах городской стражи, в комнате главного прознатчика. Скромно сидел в углу на скамеечке и наблюдал, как Хельга и Оле допрашивают Флоси Кислого, известного городу как старьевщик, а Палате Истины – как скупщик краденого, сводник и мошенник. Жить бы Флоси в сером доме с дверьми, запирающимися только снаружи, но жулик умудряется время от времени предупреждать стражу о готовящемся действительно серьезном преступлении. Хельга и Оле терпеть не могут Кислого, но сделать ничего не в силах, а тот вовсю пользуется своей «полезностью». Почему с Флоси до сих пор не разделались городские бандиты, не знаю. Очевидно, скупщик краденого и им умеет хорошо услужить.

Я сказал, что Хельга и Оле допрашивали Кислого, но на самом деле это больше походило на базарную торговлю. Флоси, сладко улыбаясь, сидел на стуле посреди комнаты, а моя сестра и капитан городской стражи ходили вокруг, усталые и злые.

– Вы посадите меня в тюрьму. Доброго дня, хесс Ларс… А я за это расскажу вам, кто заказал кражу алтарной статуэтки из храма Хандела.

– Велика добыча! – злится Оле. – Полгорода видело Желтого Дракона в лавке Льота Халля. Хватило ж ума выставить украденное…

– Халль разорился и ушел в лед три года тому назад, – задумчиво уточняет Торгрим.

– Да, покровитель торговли наказал нечестивца. Но у него остались наследники.

Оле пыхтит, как каша в котле.

– Флоси, пошел вон.

– Что творится в Гехте! Честному человеку уже и в тюрьму не попасть!

– Честному - не попасть.

– Хватит! – вскидывает ладони Хельга. – Если уж человеку так хочется спать на соломе…

– Почему же на соломе?

Кислый приподнимается. На стул, на котором сидел скупщик краденого, положен аккуратно сложенный тюфячок.

Издав звериный рык, Оле сгреб сладчайшего Флоси вместе с его свертком и выволок за дверь. Хельга устало опустилась на освободившийся стул.

– Исход Драконов… Человек сам рвется в тюрьму… Торгрим, запиши это красными буквами. Или лучше не записывай вовсе. Потомки решат, что наш мир охватило безумие.

– Кислого что, совесть заела? – деловито осведомился хронист.

– Да он слова такого не знает! Нет… Флоси хочет спрятаться. Только от кого? У нас маленький город. Все, на кого Кислый донес, сидят здесь. От тех, кто может отомстить за них, прохвоста защитят его хозяева.

– Хозяева?

– Ты думал, скупщик краденого старается из любви к закону? Все подснежники грызутся, как хрустальные пауки. Отдать врага Палате Истины – не самый плохой способ избавиться от него… Куда клопа дел? – спросила Хельга вернувшегося Оле.

– В «спаленку». Незачем этой мелочи занимать камеру с хорошим замком! Драконий Эйрик сейчас тих и благостен, сбылась мечта: Университет нанял его расписывать храм Видена. Это не вывеску малевать, недели четыре провозится, не меньше. Значит, до следующего запоя и дебоша столько же. А если Флорансе опять понадобится приют, я этого Флоси пинками выгоню. Или уже наконец упеку, как он того заслуживает! А пока что пусть посидит в темноте. Хотя я ему лампу оставил…

Заметки на полях

Главное – уметь вовремя уйти. О да! Можешь делать что хочешь, но если уходишь вовремя – уходишь безнаказанным.

Кто такой Флоси Кислый? Всего лишь мелкая блошка, росомахи из Палаты Истины и подснежники прикусят и не заметят. Но прежде шуструю тварь надо поймать. Лихо скачет она в густых шкурах с волоска на волосок, меняет хозяев и живет припеваючи.

Жаль, конечно, что с товаром, добытым Рэвом, ничего не получилось. Но, если подумать, чем могла обернуться эта затея…

Пусть дуралеи вроде Драчуна из жадности берутся за опасную работу и отправляются прямиком в когти к багряному Доду. Умный человек всегда сумеет вовремя отступить и найти ухоронку, где спрячется и переждет лихие времена.

Флоси Кислый захихикал и, радуясь своей находчивости, потер руки. Поднял с пола лампу и начал озирать свое новое убежище. Темновато, мрак клубится у стен, но чего ждать от тюремной камеры без окон. Зато никто не сможет подобраться.

Ну-с, а тут у нас что? Подняв лампу повыше, Флоси повернулся к узкой койке.

Глава 4

Сильный удар, отбрасывающий клинок в сторону, и могучая лапища перехватывает мою руку со шпагой. Меня разворачивают рывком, и тут же жесткий локоть сдавливает горло. Запястье выворачивают, направляя клинок против меня же.

– Все, покойник! – рычит Оле, отпихивая меня. – Такой захват – ловушка для самого нападающего, и только дохлый баран им не воспользуется! Что враг может сделать быстро, когда обе руки у него заняты? Вырывайся в сторону большого пальца! Прижми подбородок к груди! Согни колени! Ничего сложного, надо только действовать, а не цепенеть, изображая снежинку! Какого фунса ты не брыкаешься? Бей каблуком в колено, а если получится, то и выше! Ты что, стесняешься? С девками будешь стесняться, да и то не советую!

– Оле, но ведь нечестно! Подлые удары…

– С разбойниками на дороге, с подснежниками в темном переулке тоже о честности говорить будешь? В позицию, тупорылая крыса!

Возразить, что у крыс мордочки длинные и острые, не успеваю. Развернувшись плечом вперед и разбежавшись с двух шагов, на меня налетает Оле. Отправляюсь в сугроб. Оле клянет придурка, не способного даже увернуться.

Вне уроков фехтования капитан Сван простоват, но неизменно вежлив, сдержан и спокоен. На то, как он галантно помогает Хельге соскочить с кхарна, с упоением глазеет вся улица. А вот стоит ему взять в руки затупленный учебный палаш и встать перед строем стражнического молодняка…

Никогда не думал, что простой человек способен орать так громко и долго и при этом еще размахивать тяжелым клинком. Построения Оле сложны и неповторимы. Капитан городской стражи Гехта обладает глубокими, почти университетскими познаниями о животном мире Фимбульветер и строении человеческого тела. Он орет, что на севере Черный Воин Троппер умирает от смеха, глядя на таких неуклюжих олухов, а его брат, багряный Дод, хмурится, недоумевая: почему эти неумехи еще не попали под его крыло? Растыки надеются жить вечно? Удивительно, как эта надежда вообще могла зародиться, ведь даже таким идиотам понятно… И так далее, в течение нескольких часов, ни разу не повторившись. А что стоят его ехидные речи, обращенные к обложенным в «яме» подснежникам! Неудивительно, что городские бандиты сами выскакивают из надежного убежища, лишь бы добраться до злоязыкого стражника. Воистину, велик и ужасен Оле Сван. Но и его ярости есть пределы. Когда Оле орет на меня, он никогда не поминает багряного Дода.

– Поднимайся, позор семьи, – Оле хватает меня за шиворот и вздергивает на ноги. – Твоя сестра фехтует с обеих рук, отлично управляется с палашом, шпагой и кинжалом, стреляет, умеет метать ножи, кой-чего стоит в рукопашной, а ты изображаешь тюфяк на просушке!

Хельга драться умеет. Помню, однажды в «Трех петухах» какой-то провороненный Эмилем Кёккеном пьяница вздумал полапать стоявшую у стойки сестрицу.

В минуту, пока мы с Оле вскакивали из-за стола, а почтенный трактирщик открывал рот для гневного вопля, дочь Къолей вырвалась из наглых лап, развернулась, приподняла подол, явив из-под него, к изумлению и разочарованию трактира, мужские штаны, и немедля врезала оскорбителю коленом. Народ подавился дружным охом и вытаращил глаза чуть ли не больше, чем хватающий ртом воздух пьяница. Невежу, кстати, почти пожалели, потому не стали бить, а просто взашей вытолкали из трактира. С тех пор к сестре больше никто не приставал.

– Ну как? – похоже, Хельга переняла способность наших братьев мгновенно появляться там, где о ней говорят.

– Сама видишь, – замечательная привычка у сестрицы и Свана: обсуждать мои достижения в фехтовании так, будто я не слышу. – Без перемен. Удар держит, ошибки не пропускает, но все на клинок ловит и в сторону ни шагу. Сосулька сосулькой. В столице на дуэли это, может, и хорошо, а уличный бой, сама знаешь… Крутиться нужно.

Оле, все еще удерживая меня за ворот, повертел туда-сюда.

– Побросаем?

– Пожалуй.

– Становись к стенке, Ларс, – широким добродушным жестом указывает Оли. – Эх, снег сегодня какой… В самый раз.

Ежась, прижимаюсь лопатками к каменной стене. Холодно в рубашке. Но попробовал бы я пожаловаться на это Оле – и пять пробежек из конца в конец нашей улицы мне обеспечены. В стражнической кирасе и каске, ремень с палашом спущен. Амуниция дюжего капитана Свана болтается на мне… Вернее, я в ней болтаюсь. О, Драконы, как я выношу эти издевательства уже пять лет?

Снежок врезается в стену около моего виска. Уворачиваюсь от него, но тут же налетаю лбом на следующий. Я мечусь у стены, как погорелец на пожаре, пытаюсь отбивать холодные снежные комья шпагой, но Хельга и Оле быстры и неутомимы. Дорвались, фунсы. Если бы ружья и пистолеты можно было заряжать быстро, любимая сестрица и друг семьи расстреляли меня у этой стены…

Но в сравнении с тем, что было месяц назад, гораздо больше снежков остаются, пролетев мимо меня, разбитыми на стене. И сейчас… Да!

Пригнувшись, бросаюсь к Хельге и Оле, но снова попадаю в несокрушимый захват Свана. Палец сестры жестко тычет под ребра.

– Никогда не пытайся проскочить между двух нападающих. А в целом… Делаешь успехи. Продолжим?

Но сегодня свершить убийство снежками друга и брата злонравным не суждено. Из дома выходит Вестри, а наш пес считает все брошенное в воздух законной добычей, которую надо поймать на лету. Тренировка превращается в игру с собакой.

– А не погонять ли нам твоего брата в два клинка? – хищно предложил Оли, когда даже прыть скачущего за снежками Вестри иссякла.

Хельга оценивающе смотрит на меня. Замираю.

– Нет, на сегодня хватит. Братьев у меня много, но младший один.

– Ой, спасибо тебе, сестра любимая!

– Никогда не забывай, щенок, что сегодня я спасла тебе жизнь!

Сестрица высокомерно озирает нас с Оле и, придерживая двумя перстами подол, удаляется в дом.

На пороге наша королева вдруг оглянулась. Недостойные мы торопливо склонились в почтительном поклоне.

– Твоя сестра когда-нибудь учила тебя обращаться с оружием? – спросил Оле, когда дверь за Хельгой закрылась.

– Нет.

Сван коротко кивнул.

– Из всей стражи и ополчения Хельга проигрывает только мне. Из-за недостатка силы, а не умения. Когда она попросила поднатаскать тебя, я удивился – почему сама не возьмется? Хельга сказала, что не сможет, будет жалеть брата. Когда учишь чему-то, от чего может зависеть жизнь, надо быть жестким, даже жестоким, беспощадным.

– А кто учил Хельгу?

– Тот же, кто и меня, Рагнар Хлар, – Оле крепко потер шею. – Мастер клинка, кровожаднейший из всех тиллов. Даже статуя Троппера заплакала бы, глядя, как Хельга идет после тренировки. Я собственноручно удавил бы любого, кто осмелился так бить женщину. Рагнар выстраивал всю стражу и там, перед строем, в подробностях расписывал девушке из хорошей семьи, что с ней сделают разбойники, когда поймают. Мы все думали, что Хельге надо бежать от старого людоеда, пока он не вышиб из нее душу. Если бы она бросила все через три недели, то ушла бы уважаемым человеком. Одно дело напрячься и сделать то, что можешь, но как совершить то, на что просто нет сил? Ларс, понимаешь? Тебя хотя бы учили владеть шпагой, а Хельгу? Иголка, веретено и столовый нож! Когда Рагнар сказал, что не будет больше возиться с паршивой девчонкой, потому что не может ничему ее научить, в отряде был тайный праздник. А вскоре после этого мы нарвались на хрустальных пауков. Знаешь, к кому первому отправилась Хельга, когда вернулась в город? К Рагнару Хлару, проклятому тиллу. Она попросила меня сходить с ней, потому что все еще боялась своего учителя. Поначалу старый фунс даже дверь нам не отпер, орал из окна, чтобы проклятая девка проваливала, откуда пришла, что он не будет больше ее учить. Что ее нечему больше учить и она это доказала. А мы стояли, слушали его брань и смеялись от счастья. Мы, ученики мастера клинка, выжившие. В конце концов этот кровопийца все же вылез из своего логова и смеялся вместе с нами. Могила Рагнара Хлара, при жизни самого проклинаемого человека в Гехте, сейчас самая ухоженная. Так будет, пока не погибнет последний его ученик, а это случится не скоро… Понял, к чему я все это говорю? Я хочу, чтобы мои Къоли прожили как можно дольше! В позицию, кожекрыл косорукий!

Глава 5

Флоси Кислый умер. Умер ночью, в камере. Тело его обнаружил утром тюремный сторож. Обо всем этом нам рассказал Торгрим, явившийся на двор, где Оле гонял меня с палашом, на несколько минут раньше посланного за Хельгой стражника. Поспешая за сестрой и капитаном Сваном, я растерянно подумал: что же могло понадобиться хронисту в узилище с утра пораньше?

Доктор Олаф Трюг уже ждал нас. Поздоровавшись, он пристроился вместе со мной и Торгримом в хвост процессии, которую собирала стремительно шагающая по коридорам Хельга. Начальник тюрьмы, сторож, стражники, дежурившие в ночь смерти Флоси.

– Кто обнаружил тело?

– Я, хесса Къоль. Завтрак постояльцам нашим разносил, захожу к этому Кислому, а он лежит…

– Мертвый?

– Холодный, как масло с ледника!

– Кто заходил в камеру?

Начальник тюрьмы борется с одышкой, но от Хельги не отстает.

– Когда Нильс сказал, что заключенный мертв, я позвал Торкиля и Хакона. В камеру заходили вчетвером. Такой порядок.

– Трогали там что-нибудь, меняли местами?

– Нет.

– Торкиль и Хакон, вы подходили к Флоси?

– Нет, стояли у двери.

– Ночью все было тихо?

– Тихо.

– У кого были ключи от камеры?

– На ночь я запираю всю связку в ларец, в моем кабинете. Ключи от его двери и ларца всегда ношу с собой. Утром даю связку Нильсу.

– Так было и в это утро?

– Да.

– Все как обычно?

– Все…

Флоси держали в «спаленке», маленьком темном закутке без окон. Поначалу сюда думали запирать особо опасных злодеев, поэтому дверь мощная, толстая. Постепенно душегубы, достойные такого узилища, в мирном университетском Гехте повывелись. В «спаленку» все чаще сажали всякую мелкую шушеру.

Теперь это не камера, а, скорее, убежище. Сюда запирают, пока не проспится, пьяницу и дебошира Драконьего Эйрика, создателя незабываемых петухов и почти всех вывесок в Гехте; здесь пережидает трудные времена бродяжка Флоранса; сюда отправляют «подумать» нашкодивших студентов. Как-то раз и я просидел в «спаленке» почти сутки.

Обстановка здесь небогатая, только узкая кровать у стены да поганое ведро. Ни спрятаться, ни спрятать здесь невозможно.

Но в этой маленькой каменной коробочке ночью погиб человек.

– Хельга, отчего он умер? – спрашивает Торгрим.

– Доктор Трюг говорит, что от страха.

После того как тело Флоси унесли, стражники во главе с Оле обшарили всю «спаленку». Нельзя усомниться в их честности и усердии, но они не нашли ничего.

Оле, Торгрим и я сидим рядком на кровати и почти с ужасом смотрим на расхаживающую по камере Хельгу. Сторож Нильс заглядывает в дверь одним глазом – больше высунуться не решается.

– Флоси умер от страха, – повторяет сестрица. – А накануне кто-то убил Рэва Драчуна. И скупщик краденого знал, кто прикончил вора, не мог не знать! Он боялся так сильно, что спрятался в тюрьме, а ночью… Ночью… Нильс!

– Да, хесса Къоль? – сторож весь спрятался за косяк.

– Когда ты вчера разносил ужин, заходил в «спаленку»?

– Флоси, хесса Къоль, просил лишний раз его камеру не отпирать. Сказал, что еду с собой взял, ничего не надо…

– Ничего не надо! Не тюрьма, а странноприимный дом! Вечером в «спаленке» было тихо?

– Тихо…

– Оле, вчера ты отвел Флоси в камеру, и до утра его никто не видел.

– Побойся Драконов, Хельга! – возмутился капитан Сван. – Уж не хочешь ли ты сказать, что это я до смерти испугал Кислого? Нильс свидетель…

– Почему мы решили, что Флоси умер ночью? Он вошел в камеру, его заперли, а через несколько минут он увидел или почувствовал что-то… Нильс, закрой дверь. Ларс, дай мне лампу.

Темнота поглотила «спаленку». Свет лампы озарял только лицо и руки Хельги. Сестра сделала несколько шагов, почти достигнув при этом противоположной стены. Подняла лампу, оглядываясь. И вдруг, коротко вскрикнув, упала на пол.

Мы бросились к Хельге, но она уже сама поднималась на ноги. Довольная донельзя.

– Вот так оно и было. Увидел. Испугался. Рухнул мешком, возможно, уже мертвый. Флоси думал, что надежно спрятался, но ужас встретил его здесь, и дверь была заперта.

– Я люблю эту женщину! – взвыл Оле. – Речи ее – загадки, и не простым умам постигнуть их! Чего тут можно испугаться, Хельга? Темноты? Плох тот подснежник, кто не дружит с ней. Или Флоси так ужаснуло, что его тюфяк не подходит к здешней кровати?

– Встаньте за мной, – пригласила Хельга.

Словно собираясь поиграть в «ворона», встали мы за спиной Хельги. Сестра снова подняла лампу.

Жуткое зеленое чудовище, вырвавшись из стены, ринулось на нас.

– Драконий Эйрик воистину гениальный художник. У Университета будет очень красивый храм мудрого Видена. Только почему Эйрик нарисовал яростного Троппера зеленым, будто милосердного Леге?

– Подвальная плесень бывает только такого цвета, – взяв у Хельги лампу, Торгрим разглядывал рисунок. – А без нее светящуюся краску не сделаешь. Действительно, гениально. И увидеть можно только в полной темноте, с определенного места и высоко подняв лампу.

– Вот почему при обыске ничего не заметили.

– Сейчас пойду, – проворчал Оле, смущенно задвигая палаш обратно в ножны, – поймаю гада и притащу сюда. Пусть свою мазню стирает или закрашивает! К нему здесь как к человеку, а он стены портит!

– Оставь, Оле, – попросила Хельга. – Надо только предупреждать людей или… Уже никого сюда не сажать.

– А может, сразу с Университетом зданиями поменяться? – проворчал Сван, но было ясно, что ни Драконьему Эйрику, ни его творению ничего не грозит.

Хельга вернула себе лампу и снова отошла от стены.

– Так, значит, Флоси Кислый боялся Драконов…

Сегодня мне выпала работа – разобрать по годам и расставить на полках тома хроник. Кажется, что это легко. Кажется. Стоит аккуратно выстроить ряд от стенки до стенки, как откуда ни возьмись появляется книга, которой по всему полагается стоять на две с половиной полки выше. Изволь снова все снимать… А главное, готов поклясться, что три минуты назад забытого тома в коричневом переплете на столе и в помине не было.

Темные полосы на сером фоне. Не так давно я уже видел подобный переплет. Да это же хроника с вырезанными страницами!

– Торгрим, ты знаешь что-нибудь об Орме Бъольте?

Учитель задумчиво созерцает город за окном.

– Я не знал его самого, но слышал. Орм был учителем моего учителя. В хронике прочитал?

– Да. Там написано, что Орм Бъольт ушел из Гехта, но не сказано почему.

Я хочу рассказать про исчезнувшие страницы, но Торгрим опережает меня.

– Возможно, он не хотел, чтобы люди знали о причинах его ухода. К тому же хронист должен записывать все, но не всегда его рассказ попадает в Летопись.

– А что может помешать?

– Смерть хрониста.

– А если он погибает, не успев что-то занести в летопись? Этого уже не узнать?

– Вся правда, без прикрас и умолчаний, сохраняется в черновиках хрониста. Но всегда ли нужно знать ее? Дом Орма Бъольта до сих пор стоит, нежилой. Люди считают его проклятым местом.

– А современники хрониста, разве не могут они рассказать?

– Немногие из тех, кто знал Орма, дожили до наших дней.

– А Пер?

– Старик с Часовой башни? Пожалуй, он единственный житель Гехта, с которым я никогда не разговаривал.

– Правда?

– Я никогда не поднимался на Часовую башню. Вряд ли там может произойти что-то пригодное для занесения в хроники.

– С Часовой башни можно увидеть весь город.

– Увидеть – да. Но я предпочитаю жить в нем, пробовать и чувствовать. Только так поймешь его жизнь. Ларс, разговоры работе не помеха. Или ты хочешь разбирать хроники до завтрашнего утра?

В Фимбульветер дерево редко и потому дорого. Когда Хельга начала жить в Гехте, родители сделали ей подарок: на лестнице в доме поставили каменные перила, покрытые гладкими деревянными полосами. Наши родичи не тщеславны, но имеет же дочь вурда право хоть на какую-то роскошь.

Гудрун каждый день полирует дерево мягкой замшей, а я – собственными штанами. Святотатство, конечно, но очень уж здорово съезжать по перилам прямо в холл.

Главное тут не попасться домоправительнице. Гудрун хитра и, когда надо, отменно проворна, но не будет же она превращать выслеживание меня в дело своей жизни. Перегнувшись через перила, пытаюсь понять, что делается внизу, в кухне.

Они вошли так стремительно, что я не успел ни поздороваться, ни отступить в комнаты. Они разговаривали и потому не замечали ничего и никого.

– Хельга, не смеши людей. Просто в первую минуту казалось, что это чудище живое и по-настоящему лезет из стены. Я – и то испугался. Думаешь, что если бы Драконий Эйрик намалевал на стене белую росомаху, хрустального паука или даже человеческое лицо позлее и Флоси неожиданно увидел это художество, он бы радостно смеялся? Как же! Драконам нет больше дел, как охотиться на улицах Гехта за воришкой и стращать скупщика краденого!

– Драконы удалились из Видимого мира…

– Ну вот же, сама понимаешь!

– Но остались те, кто исполняет их волю.

– Хельга, – тихо сказал Оле. – Хельга, ты подозреваешь жрецов? Ты понимаешь, что начнется в Гехте, если ты придешь с обвинениями хотя бы к одному служителю Драконов?

– Я никого не обвиняю. Но все очень странно. Небывалые раны, похоже, что они нанесены когтями; невыносимый ужас перед изображением Дракона.

– Хельга, – Оле положил руки сестре на плечи. – Помнишь, когда мы нарвались на хрустальных пауков, я вышиб тебя из седла?

– Да. Я благодарна тебе…

– К фунсам благодарность! Я всего лишь сделал то, что должен был и мог сделать. Так вот, хесса Къоль, если будет нужно, я оглушу тебя, свяжу и запру в самом глухом каземате…

– Ларс? Ты уже дома?

Хельга смотрела прямо на меня. Оле обернулся и, готов поклясться, еле удержался от того, чтобы раздраженно сплюнуть.

– Как день, Ларс? – Хельга расстегнула пряжку плаща, и галантный Оле ловко принял его. Одеяние пришлось тянуть через голову дамы. – Где был, что видел?

– Ходил на Часовую башню.

– Молодец! – (Хельга, ты паршивая актриса!) – А я вот, сколько живу в Гехте, так и не удосужилась подняться.

– Я тоже не был! – подхватывает Сван. – Лень тащиться вверх по всем этим ступеням. Что, правда больше сотни?

Как лицедей Оле еще бездарней Хельги.

И они решили начать врать мне.

Глава 6

Глава 6

От последнего удара колокола, означающего конец дня, до первого утреннего перезвона улицы Гехта пусты. Только патрули стражи мерно печатают шаг по освещенной фонарями мостовой. Краса и гордость города. Гребенчатые шлемы, с которых грозно скалятся драконьи пасти, чешуйчатые кирасы, поножи и наручи – все из светлого металла, чтобы несущих стражу можно было заметить даже в потемках.

Ночные патрульные всегда ходят вчетвером. Двое стражей, шагающих впереди, вооружены палашами и маленькими арбалетами, двое идущих за ними – алебардами. Вооружение их не меняется уже несколько веков. Ружья хороши при выкуривании засевших в укрытии разбойников, когда можно спокойно выцеливать жертву и делать один, но верный, зачастую решающий дело выстрел. На то, чтобы снова зарядить огнестрельное оружие, нужно время. А кто когда видел подснежника, который бы спокойно стоял и ждал? Тетиву арбалета опытный стражник натягивает одним быстрым движением рукояти, столько же потребно, чтобы пристроить бельт на ложе. Даже в королевском войске до сих пор сохраняется полк лучников и арбалетчиков.

Дозорные идут молча, не балагурят, не сплетничают, не подначивают друг друга, как днем. У ночного патруля от собранности и внимания зависит жизнь – самих стражников и тех, кто по каким-то причинам встречает ночь на улице. Патрульные стерегутся не подснежников. Те отбиваются, когда их застают на месте преступления или обкладывают в разбойничьих «ямах», охотятся на беспечных горожан, но напасть на хорошо вооруженный дозор не решится никто. Да подснежники и сами не любят выходить из домов в ночную тьму, предпочитая творить свои дела в закрытых дворах и глухих переулках, но вечером. Силен страх достаться хлыне. Жуткая тварь, похожая на обтянутый обрывками кожи человеческий скелет, на хребет которого чья-то кощунственная рука насадила зубастый череп хищника, прячется на крышах и чердаках. Хлына тиха и стремительна. Легко перемахивает она с крыши на крышу, ползет по стенам, цепляясь когтями за каменные выступы. Выследить, настичь и убить хлыну почти невозможно. По ночам она охотится на одиноких путников.

Всякий в Гехте знает: если уж выгнала тебя судьба ночью из-под родной крыши, так держись посреди улицы, не подходи близко к домам. Иначе беда. Страшная тяжесть обрушивается вдруг на плечи зазевавшегося человека. Удар когтистой лапы раздирает и дробит лицо, лишая жертву возможности кричать. Хлына проворно утаскивает добычу на крышу. Те, кто сумел выжить и вырваться, говорят: пожирать жертву тварь всегда начинает с ног. Не любит падали.

Шаги стражников удаляются. Улица снова пуста.

Я не боюсь хлыны? Боюсь! Боюсь до судорожного всхлипа, до дрожи во враз ослабевших коленях. Но если патруль заметит меня, то уже не отпустит. Буду топать между четырьмя стражниками, пока они не передадут меня своим собратьям, а те – следующему попутному дозору, так и проводят до дома. А мне нужно, мне необходимо сейчас попасть в ратушу!

Завтра с утра Хельга может отправиться в один из храмов Драконов.

Ратушу на ночь не запирают. Люди, служащие здесь на благо города и королевства, уходят и приходят в разное время, и дознаваться с утра пораньше, кто вчера вечером засиделся дольше других и унес общий ключ, – долго и хлопотно. Каждый просто запирает свою комнату.

Замерзшие пальцы долго не могли вставить ключ в замочную скважину, высечь огонь.

Уже разглядывая корешки выстроившихся на полке томов, я испугался: а вдруг нужной хроники нет на месте? Вдруг ее забрал Торгрим или другой служитель ратуши? Вдруг из нее исчезли все нужные мне страницы? Вдруг она просто пригрезилась мне?

Но вот он, вот серый переплет с темными разводами.

Осторожно придерживая лампу, чтобы, не допусти Драконы, не уронить, не пролить горящее масло на хронику, я торопливо перелистывал страницы, разыскивая записи, которые прочел в прошлый раз, но не задумался над ними.

В ту зиму, когда Орм Бъольд ушел из Гехта, тоже было много смертей. Необычных, потому что иначе зачем было бы упоминать о них в летописи, хватило бы записей в обычной городской книге. Потому что хронист неизменно писал «погиб», а не «умер», и указывал возраст ушедших в лед – детей и стариков среди них не было.

Ни один убийца не может прожить больше семидесяти лет и продолжать свои злодеяния. Человек не может. А если? Вдруг Хельга права? Нет, она ошибается! Она должна ошибаться! Пожалуйста, пусть сестра ошиблась!

Если я узнаю, что происходило в Гехте в двенадцатый год правления короля Альбериха Непоседливого, то, возможно, пойму, что творится сейчас.

Вытащив из-за пазухи хрустального дракончика, я согрел чернильницу в ладонях. Имена погибших в год ухода Орма Бъольта переписывал торопливо, не заботясь о ровности строчек и красоте почерка. Тонкие кусочки коры серого дерева так и норовили выскользнуть из-под неловко прижимающей их руки.

Ни одного знакомого имени. Все жившие в одно время с этими людьми сами уже ушли в лед, но есть Флоранса и старый Пер. Они могут помнить.

Неизвестно, где нынче ночует рыжая ведьма, но Пер должен быть на своей башне.

Круглая луна насмешливо таращится в окно. Говорят, в такие ночи нечисть особо лютует… Ратушу и Часовую башню разделяет площадь. Пустая, чистая, только посередине сидит, сгорбившись на низком пьедестале, темная фигура горгульи. Открытое пространство не так опасно. Если не останавливаться, не мешкать, перебегу площадь быстро.

Я почти натолкнулся на них, но вовремя заметил и отступил. Четыре кожекрыла неторопливо ковыляли через площадь, помогая себе чуть расставленными крыльями, наклоняясь, подтягивали зубами что-то большое, белое, и в движениях их была странная осознанная слаженность. Если бы кожекрылы не были тварями бессловесными и неразумными, я бы решил, что они исполняют некий торжественный и печальный ритуал.

Не сказать чтобы я испугался, но встреча была не из лучших. Сами кожекрылы на людей не нападают. Но если зверя обидеть или напугать, он может укусить или ударить широким, плотным, словно попона кхарна, крылом с острым когтем на конце.

Увидеть кожекрыла на улице не самое сложное дело. Стоит выглянуть ночью в окно, и на глаза точно попадется крупный, с собаку, крылан. Они с удовольствием поедают отбросы, собирают мусор и тянут к себе на чердаки, для строительства гнезд. Благодаря кожекрылам улицы Гехта чисты.

Но чтобы четыре летуна сразу…

Забыв о хлыне и опасностях ночного города, о неотложном деле, выгнавшем меня из дому, я завороженно следил за черными крыланами.

А они все так же неторопливо приблизились к скульптуре горгульи. Два из них единым легким движением то ли вскочили, то ли взлетели на постамент. Оставшиеся внизу подали им добычу. Добычу? Помогая себе зубами и крыльями, ночные летуны укладывали у ног каменной горгульи еще одного кожекрыла. Белого или совершенно седого. Мертвого. Даже про себя я не мог назвать его дохлым.

Закончив… жертвоприношение?.. похороны?.. кожекрылы разом поднялись в воздух. Я не видел, куда они полетели, я не мог оторвать глаз от белого неподвижного тела и печально склонившейся над ним каменной горгульи.

Ночь не время для людей. Ночью у города другие хозяева.

Горестный прощальный крик вывел меня из оцепенения. Надо скорее бежать к башне или возвращаться в ратушу.

Обледенелые каменные плиты, которыми вымощена площадь, скользят под сапогами. Надо смотреть под ноги, но я, словно волк, воющий на луну, запрокидываю голову к небу. Часовая башня качнулась навстречу.

Черный силуэт человека в развевающемся плаще зашатался на краю и обреченно сорвался вниз. И сразу же наискось, наперехват ринулась другая тень – большая, крылатая. Схватив падающего, она скрылась за углом башни.

Подниматься на Часовую башню бегом может только умалишенный. Еще большее безумие – бежать, зная, что там я, безоружный, наверняка встречу убийцу, только что столкнувшего старого Пера.

Зачем? Поздно, слишком поздно. Уже ничего нельзя изменить и исправить. Уже не спросить о том, что творилось в Гехте семьдесят лет назад, не узнать, что произошло сейчас на вершине башни под бледной луной в серо-синем не людском мире ночи.

Но я бегу вверх, спотыкаясь о ступени и захлебываясь собственным дыханием.

Я чуть не сломал пальцы, когда толкал вверх крышку люка.

У самого края площадки стоит человек. Медленно оборачивается. Луна освещает лицо старого Пера.

– Ларс? – растерянно говорит звонарь. – Ларс, я уронил свой плащ…

Я вылез из люка. Напоследок больно приложился о край коленом, но это мелочи… Пер стоял у края площадки рядом с каменной неподвижной горгульей. Кроме нас на башне не было никого. У ног звонаря темной грудой лежал плащ.

– Пер, кто здесь был?

– Я не знаю. Я никогда прежде не слышал его. Он поднялся. Стоял там, где сейчас ты. Молчал. Потом ушел. Я не знаю. Разве ты не встретил его на лестнице или возле двери?

Не встретил. Я топал по ступеням, как стадо кхарнов. Неизвестный мог услышать и скрыться в комнате Пера. А потом спуститься по лестнице. Или же подняться…

Надо закрыть люк. И сидеть на продуваемой всеми ветрами площадке до рассвета, медленно превращаясь в два куска мороженого мяса! От белой росомахи бесполезно прятаться на скалах.

Я подошел к краю площадки. Опершись об ограждение, взглянул на город. Показалось – или в просвете между домами, окружающими площадь, действительно скрылся человек?

– Пер, ступай к колоколу. Если снова появится кто-то, кого ты не знаешь, бей тревогу.

– Зачем? – Пер повернул ко мне недоумевающее слепое лицо. – Ведь этот человек ушел.

– Пер, ты слушал город? Как всегда стоял на парапете?

– Да. Ночью город другой, совсем другой. Я поскользнулся и уронил плащ. Ларс, будь добр, если ты найдешь его внизу, принеси мне.

Я поднял плащ, лежащий возле горгульи, и подал его звонарю.

– Спасибо, Ларс. Только не надо было так торопиться, по этой лестнице нехорошо бегать. Отдал бы позже. Я не мерзну, просто привык к старому плащу, мне уютно в нем…

Он говорил еще, много и обстоятельно, как говорят старые люди, а я все смотрел на его плащ, к которому прилипли белые, не коснувшиеся городской грязи снежинки с верхней площадки башни. Старый Пер слеп, он почувствовал, как плащ соскользнул с его плеч, но не понял, куда тот упал. Ему показалось – вниз с башни…

Но мне – тоже показалось? Померещился отчаянный взмах рук сорвавшегося с башни человека и крылатая тень, подхватившая его? Один из кожекрылов, принесших на площадь мертвого собрата, спас Пера? Звонарь, всю жизнь просидевший на вершине башни с каменными горгульями, сумел подружиться с ними и оживить? Он не заметил своего падения-полета? А может… с башни падал не Пер?

Кто и зачем поднимался этой ночью на Часовую башню?

Крышка люка отлетела так, будто ее толкнул снизу не человек, а сказочный стурм. Да и пальцы, ухватившие меня за шиворот, тоже могли принадлежать только каменному великану.

– Ларс!!!

Да уберегут меня Драконы от гнева родной сестры.

– Хесса Къоль? – шагнув вперед, старый Пер согнулся в изысканном придворном поклоне.

– Да, – Хельга машинально сделала реверанс. Воротник моего камзола она при этом не выпустила. – Мы знакомы?

– Не имел чести быть представленным вам, – (где старый затворник набрался таких манер?!) – Я Пер, Пер Подкидыш, добрые люди, подобравшие меня младенцем, так и не смогли узнать, к какому клану я принадлежу. Я звонарь.

– Хельга Къоль.

– Да, хесса. Я узнал вас. Вы очень похожи на своего брата.

Жаль, что на Хельгу Изумленную могу полюбоваться только я. Редкое зрелище!

– У вас то же дыхание, что и у Ларса, хесса Къоль. То же дыхание и похожие шаги. Вы позволите?

Подойдя еще ближе, Пер склонился к моей сестре, словно хотел услышать нечто, предназначенное ему одному.

– Спасибо, Хельга, – тихо и серьезно сказал наконец звонарь. – Теперь я запомнил вас и узнаю, когда вы в следующий раз поднимитесь на башню. Приходите! Город отсюда очень красив.

Еще раз поклонившись, Пер церемонно поцеловал Хельге руку.

Я думал, что моя ночная отлучка пройдет незамеченной. Зря надеялся. В нашем доме нельзя скрыть ничего. Разобидевшись, что я не взял его с собой, Вестри отправился за утешением к Хельге. Сестра возжелала восстановить справедливость и… Как любят говорить городские стражники, от хессы Къоль еще никто не уходил.

Выволочка, которую учинила мне сестра, была страшна, но недолга – как раз хватило времени, чтобы спуститься с башни. Внизу нас встречал патруль, а не в обычаях Къолей ругаться при посторонних. К тому же Хельга считает, что нельзя наказывать человека слишком долго. К пойманным главным прознатчиком Гехта злодеям это не относится.

Сейчас Хельгу гораздо больше занимало, пересечется ли встреченный по дороге патруль с Оле, передадут ли ему, что я нашелся? Когда сестра прибежала в тюремную караулку, капитан городской стражи мирно подремывал за столом. Сван даже не дослушал ее, а, схватив палаш и каску, сразу ринулся на поиски. С ним мне тоже предстоит разговор.

Уверенно согнув мою руку, Хельга подцепляет меня под локоть.

– Как сказал Пер? Мы похожи шагами? Верно, нам не надо подстраиваться друг под друга. Забавный старик. Так и живет на своей башне, не спускаясь?

– Да. Слушает город. Знаешь, как здорово смотреть с верхней площадки? Давай как-нибудь поднимемся туда днем?

– Поднимемся, поднимемся. Совести у тебя, брат, нет никакой. Мог бы предупредить. А еще лучше, засесть на башню с вечера, а не бегать ночью. Встречу Торгрима, устрою ему таску.

– А Торгрим-то здесь при чем?

– Понятно, что это ты подбил его смотреть с высоты на ночной город, а не наоборот. Но Тильд взрослый серьезный человек, должен понимать, как опасны улицы ночью.

– Торгрима на башне вообще не было.

– Странно. Я видела Торгрима на улице, издалека, и он очень быстро ушел. Гнаться за ним, естественно, не стала. Тем более заметила человека, смотрящего с башни. Кто это еще мог быть, кроме как мой неуемный братец…

Я люблю тебя, сестра. Я хочу помочь тебе. Но если я скажу об этом вслух, начну расспрашивать о чем-либо, ты сразу поймешь все и наверняка запрешь меня в кладовке, приставив Гудрун на стражу. А то и вовсе, вопреки всем канонам и законам, волоком оттащишь в Къольхейм. А там я уж точно не узнаю, ни кто поднимался на башню к старому Перу, ни что делал Торгрим на темной улице. Это важно, Хельга, это очень важно. Поэтому сейчас я не буду спрашивать тебя ни о чем.

– Сестра, ты знаешь, что я тебя люблю?

– Да неужто? – смеется Хельга, крепче беря меня под локоть. – Немногим сестрам удается услышать такое!

– Для этого надо просто пять лет терпеть оболтуса-брата!

Мы с Хельгой идем по улицам странного, будто незнакомого ночного города. Наши с ней шаги и дыхание звучат в такт.

– Вытянулся выше меня, – улыбаясь, говорит Хельга. – А я и не заметила…

Наконец мы добрались до дома. Стоило открыть дверь, как на крыльцо вылетел радостный Вестри.

Полюбовавшись на танец встречи и расцеловавшись с нашим псом, тихонько проникаем в дом. Хельга исхитрилась не разбудить Гудрун. Хоть и убежала в домашнем платье, только натянув сапоги и набросив плащ, но скрылась бесшумно.

Взявшись за руки, из последних сил сдерживая смех, крадемся наверх, в комнату сестры. Мы просто не можем сейчас разбежаться просто так, не «пошептавшись». В мой первый год в Гехте я чувствовал себя неуютно и частенько не давал сестре выспаться, всю ночь занимая ее разговорами. Промаявшаяся день на службе Хельга ни разу меня не шуганула.

Валимся с двух сторон на широкую кровать Хельги. Счастливый Вестри тут же вклинивается между нами – чешите ему пузо!

Мы проговорили всю ночь. Сдвинули головы, чтобы слышать друг друга, но не разбудить голосами Гудрун, хотя вряд ли старая нянька могла услышать нас. Переплетя пальцы, мы говорили, вспоминая веселые и грустные случаи, бывшие с нами, то старательно пересказывая подробности, то обходясь намеками, зная, что поймем друг друга. Это было счастье. Уютное домашнее счастье, живущее в банках с вареньем и в кружках, зарывающееся в пледы, играющее с поднятыми веником пылинками. Почему близкие люди так редко решаются говорить о том, как дороги они друг другу?

А потом наступило утро.

Глава 7

ГЛАВА 7

Утро было обычным. Разве что суеты поменьше, все были медлительны, по словам Гудрун, «словно ночь не спали». Оле, как всегда зашедший за Хельгой, переглянулся с сестрой и украдкой показал мне кулак.

Я поспешил удрать из дома, но, добравшись до пересечения нашей улицы и Седлового переулка, остановился на углу.

Вскоре появились Хельга и Оле. Меня они не заметили и пошли, разговаривая, в противоположную сторону, к Рогатке. Пару раз Хельга обернулась, и я увидел, что она улыбается.

Аккуратный сапожок сестры поехал по предательскому скользкому камню, но капитан Сван подхватил Хельгу под локоть, да так и повел дальше, поддерживая. Хорошо, что у сестры есть Оле.

Я смотрел им вслед, пока дорогие мне люди не скрылись за углом. А потом пошел по своим делам.

Торгрим снова шастает неизвестно где. Даже обидно. Если в городе происходит что-то важное и интересное, мог бы и рассказать или позвать с собой. Учитель называется! Ну раз так, я тоже в ратуше сидеть не буду. Подожду полчаса и пойду…

В любом доме лучшее место для меня – подоконник. И пусть ругается Гудрун, сравнивая меня с таращащимся из бойницы заброшенной башни филином, я люблю смотреть на город. Это только кажется, что из одного окна можно видеть изо дня в день только все те же дома. Улица переменчива, как вода и огонь, во всякое время дня и года по разной погоде, многолюдная или пустая, всякий час он другая, новая, непохожая.

Я загляделся на ворону, спрятавшую что-то в желобе на краю крыши и придирчиво оглядывающую тайник, и потому не сразу заметил человека, вышедшего из храма Хустри. Ой, да это ж Оле! Что понадобилось закоренелому холостяку от покровителя семьи? Не мое дело. А вот поговорить без помех с капитаном Сваном о том, что он видел минувшей ночью, не помешает.

Окна нашего кабинета выходят на сторону, противоположную дверям ратуши. Пока я спускался по лестнице и огибал здание, Оле успел уйти довольно далеко. Орать на всю улицу, окликая его, не хотелось. Еще за мроса примет. Ладно, быстрым шагом и так догоню.

Оле скоро и сосредоточенно шагал к ведомой ему цели. Приблизиться не удавалось никак. Я уже хотел плюнуть и прекратить никчемную погоню, но тут Сван остановился. Задрав голову, он оглядел здание, убеждаясь, что попал туда, куда ему нужно, и вошел в высокие двери.

Теперь уже точно можно оставить капитана в покое. Не сидеть же на крылечке, поджидая его. Но дом – приземистый, серый, с широкими ступенями, ведущими к створчатым дверям, – заинтересовал меня. Я никогда еще не бывал в южной, мастеровой части Гехта. Что здесь? Вход в общественные теплицы или кхарню? Здание гильдейского союза?

Я подошел поближе. У самых дверей величественно расправлял крылья серый дракон. Храм Меда, покровителя ремесел.

Я все-таки уселся на холодный камень крыльца. Дела! Еще можно предположить, зачем не отличающийся особым благочестием Оле зашел в храме Хустри, но что капитану стражи понадобилось от Серого Мастера? Попросить, чтоб руки-крюки наконец к правильному месту приставил?

Я вопросительно оглянулся на Меда. Серый каменный Дракон созерцал зажатый в когтях шар, символ совершенства, и давать объяснения, естественно, не собирался. Хочешь знать истину, думай и доискивайся сам. Чем сейчас и придется заняться. Благо, место, откуда я собираюсь начать поиски, отсюда недалеко.

Наверное, в каждом городе есть такой дом – заброшенный, необитаемый. Хозяева его умерли нехорошей смертью или сгинули без следа, наследники отказались или вовсе не объявились, и вот стоит теперь выморочный домина лет дцать ничейным, никто в нем не селится, но и сносить его не торопятся – все равно ничего путного на этом месте не построишь, не будет здесь счастья ни людям, ни делу, только зря гневить нечисть, обосновавшуюся в пустых стенах.

Даже соседние строения убегают от дома-сироты. Драконы знают, как так получается, но все нехорошие дома, о которых мне доводилось слышать или читать, неизменно стояли на пустыре. Может, зодчий, возводящий одинокое здание, заранее обрекает потомков первых жильцов на несчастливую судьбу?.. Или же тесно стоящие дома защищают друг друга, вместе отражают все зло, а одиночку защитить некому?

Фу, что за фантазии! Это всего лишь дом, строение из камня и дерева, приписанное в городской книге к Шерстяной улице, за отсутствием владельца принадлежащее короне. С чего это я вдруг думаю о нем как о живом существе?

Дом Орма Бъольта стоял на дне не то глубокого оврага, не то просто большой ямы. Сверху он походил на зеленую ягоду хвостовника, лежащую в белой чашке. Трудненько будет ее добыть…

Если бы у меня были друзья среди сверстников, я знал бы о покинутом доме все. Сладко и жутко разглядывать его, притаившись за сугробом, наконец решиться бросить снежок, а потом на спор подойти совсем близко и заглянуть за перекошенные ставни. И после важно рассказывать притихшим новичкам, как ползет по дому огромный шипастый змей, неспешно протягивает могучее тулово по всем комнатам и лестницам и при этом все время глядит на собственный хвост. Говорить, что в подвале хранятся похоронные плиты с датами рождения и смерти всех людей, живущих ныне в Гехте; что в кабинете на втором этаже вечно сияет горючий кристалл, на столе стоит чернильница с пером и разложены чистые листы, а на стуле висит камзол сгинувшего хрониста. Если войти в кабинет, сесть за стол, вдеть руки в рукава, взять перо и написать свое имя, увидишь такое…

Может быть, мальчишки Гехта рассказывали подобные байки, а может, придумывали что-то другое, не знаю. Но они наверняка ведали, как спуститься к дому по крутым заснеженным склонам.

Я огляделся. Шагах в пяти справа снег выпирает длинным узким гребнем, и да отвернутся от меня Драконы, если под ним не скрываются перила заброшенной лестницы.

Недлинный путь по целине дался нелегко, зато когда я наконец добрался до снежного гребня и раскопал его, действительно увидел гладкий камень перил. Если вернуться сюда с лопатой… Пару секунд я изумленно разглядывал собственные сапоги на фоне серого неба, а потом стремительно покатился вниз.

Я лежал в снегу и смотрел на дверь. Обычная серая дверь, ведущая с улицы в дом. А вот куда из дома – непонятно. Стена, в которой на уровне второго этажа была прорезана дверь, была гладкой и ровной. Возможно, раньше здесь был балкон или лесенка, но теперь от них не осталось и следа.

Среди мальчишек Гехта наверняка бытует легенда о том, как некий Нильс или Даг, поспорив с товарищами, поднялся на второй этаж заброшенного дома, чтобы открыть странную дверь. Все слышали его шаги на лестнице и в комнате. Потом дверь распахнулась. А за ней – никого. И больше Нильса или Дага никто не видел.

Существует такая легенда или нет, но если я и дальше буду валяться в снегу, меня тоже больше никто не увидит. По крайней мере, живым.

Снег возле дома был более слежавшимся и крепким, чем наверху, до крыльца я добрался легко. Только вот чего ради? Дверь наверняка заперта, и даже если прежний хозяин оставил ключ под крыльцом, до него уже не доберешься. Остается только полюбоваться запертой дверью и барельефом над ней.

Орм Бъольт происходил из рода вурдов, и искусная резьба являла собой его родовой герб. Гранитный дракон плясал, распустив крылья. В вытянутых лапах он держал ключ. Мастер подобрал очень странный материал для драконьей ноши – темнее камня основы, цветом больше напоминающий бронзу. Интересно… Ой, так это и есть бронза! Потемневший от времени, но самый настоящий ключ был вставлен в выемки под лапами дракона.

Защищенный специальной заслонкой замок открылся легко.

Толкнув тугую скрипучую дверь, я вошел в заброшенный дом.

В доме было темно, жутко. Я хотел зажечь горючий кристалл в стражническом фонаре, но для этого надо было отпустить дверь. Она тут же захлопнется, и тогда мрак поглотит все. Можно было выйти на крыльцо, но мне почему-то казалось, что во второй раз дом меня к себе не пустит. Помявшись и помучившись немного, я все-таки выбрал дом.

Никто не набросился на меня из темноты, не зашуршало скользящее по полу гигантское змеиное тело, не раздался голос, призывающий подняться в кабинет. Все страхи, которые я сам напридумывал и в которые уже успел поверить, оказались пшиком.

Даже темноты я боялся зря. Внутри, за исключением прихожей, дом Орма Бъольта оказался совсем не мрачным. Стены, затянутые беленой тканью, зеркала, развешанные так, чтобы они отражали солнечные лучи. На подоконнике стоят хрустальные сферы. У нас тоже есть такие, если налить внутрь воды, они начинают сверкать и искриться, и кажется, что в доме стало гораздо больше света и воздуха. Если открыть ставни…

Но негоже хозяйничать в чужом жилище.

Я еще раз огляделся. Дом походил на человека, застигнутого страшной вестью посреди беззаботного веселья. Яркие веселые вещи, ставшие вдруг ненужными. Хозяин будто хотел уничтожить все следы своего здесь проживания, но остановился, испугавшись того, каким мертвым и холодным становится дом. В прихожей возле наполовину разоренной вешалки раззявил пасть большой кованый сундук. В открытую дверь кухни видна вычищенная плита, на которой стоит не убранная сковородка. Перила ведущей наверх лестницы украшают два канделябра, в одном столбики горючих кристаллов аккуратно потушены, в другом же погасли, догорев до основания.

На первом этаже, где, как в большинстве домов Гехта, располагаются хозяйственные помещения, мне делать нечего.

Ступени лестницы громко скрипели, будто жаловались – других шагов ждали они.

В коридор выходят несколько дверей, какая из них ведет в кабинет? Очевидно, эта, с драконом. Нарисованный тонкими белыми линиями, он кажется прозрачным. Этой двери ключ не нужен.

Стол стоит у окна, где ему и положено быть. И чернильница с пером на месте, и листы для записей приготовлены. Стул чуть отодвинут, чтобы удобнее было сесть, а на спинке его висит коричневый старомодный сюртук. Кабинет ждет возвращения хозяина. Или появления его преемника.

Хорошо бы нужные мне бумаги нашлись на столе, шарить по ящикам и шкафам в чужом доме стыдно и неприятно.

Чтобы пристроить стражнический фонарь, пришлось отодвинуть стоящую на столе лампу. Надо же, столько лет прошло, а масло и копоть до сих пор не высохли.

Я не особо надеялся найти в бумагах Орма Бъольта что-то важное. Если уж хронист не пожалел вырезать страницы из летописи, то, верно, уничтожил и все черновики, могущие объяснить причины его ухода. Но из записей можно узнать больше о самом Орме.

А он, по всему видно, был веселым человеком. Записи о жизни Гехта перемежали забавные рисунки, необидные короткие стишки, посвященные современникам хрониста, шутливые признания в любви к некой Асгерд Дюлла, заметки о добравшихся из столицы модах. И последние даты – за день, за два до ухода. Человек подсчитывал, во что обойдется новая шляпа, предвкушал, какое впечатление произведет она на подружку, а через день ушел из города на верную смерть…

Я неосторожно задел локтем стопку листов, и они разлетелись по всей комнате. Пришлось собирать, а за одним светло-серым квадратиком даже лезть под стол. Ползать по полу, держа в руках записки, было неудобно, и я, недолго думая, сунул несколько за обшлага. Потом положу на стол.

Последний лист оказался нотной записью. Непонятные непосвященному значки, а под ними слова, и вовсе полная абракадабра. Видимо, Орм Бъольт ленился выучить ноты и, единожды разобрав произведение, записывал, как и куда должны становиться пальцы.

Ведь не будет большой беды, если я перепишу вещицу?

Запись эта не была выделена абзацами или еще как-либо, на взгляд ее нельзя было отличить от прочего текста шпаргалки. Я мог бы скопировать только ноты, но сам грешил расписыванием трудных мест, и мне было интересно, как это сделал Орм Бъольт. Только дописав последнее предложение, понял, что этот отрывок не имеет к музыке никакого отношения.

«Они летают, не могут не летать. Им нужно питаться, нужно разминать тело. Но не в полнолуние, как говорят. Когда светит полная луна, легко заметить, что их нет на месте. На Часовой башне. И возле ратуши. Странный постамент, похож на закрытый колодец. Сегодня ночью луны не будет. Я пойду».

А дальше – снова перечисление ладов и струн.

Человеку пришла в голову неожиданная мысль и он, боясь упустить ее, не стал брать отдельный листок и записал на том, что было под рукой, а потом продолжил свои занятия, решив, что обдумает идею позже, на досуге. Но было ли это «позже» и до чего додумался Орм Бъольт? Вопросов стало гораздо больше, чем когда я только пришел в дом хрониста.

Я еще раз оглядел кабинет. Он уже не казался мне светлым и ждущим. Дом недовольно скрипел, он вдруг рассердился на непрошеного гостя. Дал мне что хотел и теперь прогонял.

Из заколдованных мест надо уходить не оглядываясь, но я нарушил этот закон. Один взгляд, необязательный, через плечо, с порога.

Я увидел прежде не замеченную дверь.

Обычная серая дверь, ничем не примечательная. Уж верно, та самая, которую я заметил с улицы.

Нет приметы хуже, чем возвращаться. Но иначе я промаюсь всю оставшуюся жизнь.

Дверь должна быть заперта или, рассохшись, заклинить намертво. Я взялся за бронзовую ручку и потянул на себя.

Дверь распахнулась. Старый дом охнул. Не успев ничего разглядеть, я полетел вниз.

Прозрачный Дракон Магт очень хорошо заботится обо мне. Судите сами: сначала я кубарем скатился по склону оврага, потом подо мной проломились гнилые доски, я полетел со второго этажа, аккуратно вписался в открытый люк подвала и не только не убился, но и ничего себе не сломал. Даже обрушившаяся следом деревянная балка, которая запросто могла раздробить мне ноги, только придавила их, удачно улегшись на какие-то кирпичи. Повезло, что и говорить. Только теперь из-под клятой деревяхи не выбраться.

Попытки осторожно вытащить ноги, равно как и отпихнуть тяжелый деревянный брус, ни к чему не привели. Остается ждать помощи извне.

Страшно мне не было. Если я не приду домой к обеду, Гудрун рассердится, ближе к вечеру забеспокоится, взбудоражит Хельгу, сестра расспросит обо мне Торгрима, тот вспомнит, что говорил о заброшенном доме, и за мной придут. Может быть, это случится совсем скоро, ведь, скатившись по склону оврага, я оставил в снегу широкий след. Прохожие заметят его, удивятся непорядку и сообщат страже. Нужно только потерпеть несколько часов, ерунда. Вот если бы не было так холодно…

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

В Гехте шел снег. Начавшись вдруг, он валил крупными тяжелыми хлопьями, скрывал улицы и дома. Ездовые кхарны сердито мотали рогатыми головами и отказывались выходить за ворота или же укладывались прямо посреди улицы. Люди, застигнутые непогодой вне дома, торопливо ныряли в первую попавшуюся гостеприимную дверь, будь то жилье их собственное, знакомых, трактир или ратуша. Внутри их встречали смехом и шутками – всякий пришедший с улицы походил на диковинного зверя, с ног до головы покрытого белым пухом.

Снегопад длился недолго, всего-то минут сорок, и прекратился разом, как будто кто-то на небе опрокинул корзину со снегом. Там и тут на занесенных улицах зашевелились пушистые сугробы – невозмутимые кхарны поднимались, отряхивались и неторопливо направлялись к зовущим их хозяевам. Снег достигал косматым быкам до колен.

Снегопад скрыл все следы, ведущие к заброшенному дому хрониста Орма Бъольта.

Глава 8

Глава 8

Ждать в подвале освобождения холодно и скучно. Фонарь дает достаточно света, чтобы оглядеться, но ничего интересного вокруг не наблюдается. Я уже трижды пересчитал в обе стороны камни кладки трех видимых стен, обозрел зияющий надо мной зев люка и подивился меткости, с которой влетел в это не очень большое квадратное отверстие. Кстати, почему люк, ведущий в подвал, оказался открытым? Мысль была интересной, но ни до чего толкового и оригинального додуматься так и не удалось.

Да, скучно непереносимо. И еще холодно. И от стылости этой тоска забирает еще сильнее. Или наоборот, если б было чем заняться, я бы не так мерз?

Перебрав все доступные сейчас развлечения, я вспомнил о собранных с пола разлетевшихся записках Орма Бъольта. Когда меня вытащат отсюда, я непременно верну все листки на стол, но разве не ради них явился я в этот дом? Света фонаря достаточно, чтобы читать.

Разбирать написанное было трудно – озябшие руки ощутимо дрожали и листки прыгали перед глазами. К тому же нестерпимо хотелось спать. Пора бы уже кому-нибудь за мной прийти.

Я, похоже, совсем отупел от холода и скуки. Читал про капитана Свана и не понимал этого. Откуда Орм Бъольт, сгинувший семьдесят лет назад, может знать Оле? А, нет, Олаф Сван. Оле старшие стражники иногда уважительно называют Олафсон.

Небольшой листок коры серого дерева, обычная выписка, хронисты часто делают такие по просьбе горожан, интересующихся делами своих предков.

«В пятый год правления короля Густава Доброго капитан городской стражи Олаф Сван и два его сына, стражник Торкиль и прознатчик Сигурд, погибли в сражении с подснежниками в Кривом переулке…»

Пятый год правления короля Густава… Хельга тогда еще была маленькой девочкой. А чем занимался нынешний капитан Сван? Что мы вообще знаем про Оле? Мы привыкли, что он проводит у нас все свободное время, когда не спит. Оле даже покупки с рынка всегда несет к Гудрун. Мы ничего не знаем о его доме и никогда не спрашивали… А он потерял отца и братьев… Один из них был прознатчиком, им нет нужды лезть в битву с обложенными в «яме» подснежниками. Но ведь и Хельга всегда… А если однажды и сестру тоже?..

На пирушках стражников и служителей Палаты Истины всегда стоит незанятый табурет и лишний прибор. Говорят, что это для смерти, всегда идущей рядом. Если ее уважить, то, может быть, подобреет.

Я вдруг увидел: белое поле кладбища, я стою на коленях у еще не засыпанной снегом каменной плиты и все глажу ладонями лед, а под ним – бледное спокойное лицо Хельги. Нет больше у меня сестры…

Я вздрогнул и заполошно огляделся по сторонам. Ах да… Подвал, балка, черновики пропавшего хрониста. Родичи Оле… Что-то не так в этой записке…

Листок выпал из рук и валялся на полу. Я смог дотянуться до него, но окоченевшие пальцы не слушались. Ох, наконец-то удалось ухватить! Сейчас перечитаю еще раз, только согрею руки. Вот стекло фонаря, теплое. Боясь снова уронить добычу, я сунул записку за обшлаг. Что-то надетое на палец зацепилось и сползло. Нитяное колечко Флорансы. Немного лишнего времени…

Шелест чешуи по полу. Гигантский змей приполз ко мне. У змея две головы, они разговаривают друг с другом.

– Он еще не понял, что умирает.

– Жалко. Такой молодой.

– Люди вообще живут мало.

– Ему сейчас больно, страшно?

– Нет. Он уже не чувствует ничего этого.

– Можем ли мы что-нибудь сделать?

– Ты же знаешь, нам нельзя. Если только…

Если свернуться калачиком, становится уже не так холодно.

– Ларс! Открой глаза! Ну же…

Сквозь толщу стылого льда вижу лицо Хельги. А за ним белое небо Фимбульветер.

Вот тут у меня всегда сбой. Ничего, казалось бы, сложного – быстро пробежать по соседним ладам, но ведь обязательно запутаюсь, если не в пальцах, так в струнах.

Лежащий у ног Вестри поднял голову и заколотил хвостом, приветствуя Оле и Хельгу.

Они вошли радостные, румяные, не сняв припорошенных снегом плащей. Ой, будет им от Гудрун за то, что наследили.

– Ларс, смотри!

Оле приподнимает руку Хельги и гордо показывает мне. На пальце сестры поблескивают все три кольца Хустри.

– Муж капитан стражи и жена главный прознатчик, – весело говорит Сван. – Представляешь, какие у нас будут дети.

Мордочка Вестри похожа на подгоревший пряник, который пытался отскоблить нерадивый повар, – черные и коричневые пятна вперемешку. Чуть наклонив голову, он с надеждой заглядывает мне в лицо. Эй, хозяин, все хорошо?

Хельга говорит, что именно Вестри нашел меня в подвале заброшенного дома. Снег засыпал все следы, но наш пес оказался хорошей ищейкой.

Хельга и Оле появились очень вовремя. Доктор Трюг утверждает, что за то время, что я провел в холодном подвале, точно должен был замерзнуть или простудиться насмерть. Еще немного, и меня пришлось бы укладывать не под одеяло, а под могильную плиту. А так, воля Драконов, «удачно» отделался воспалением легких.

Я пролежал в бреду две недели. В беспамятстве часто видел Флорансу, с человеческим лицом и руками, но с длинным чешуйчатым змеиным телом. Она расстегивала мне рубашку, клала пальцы на грудь, острые прозрачные когти пронзали плоть и скоблили легкие. Было больно, но жестокий кашель на время пропадал, становилось легче дышать. Доктор Трюг исчезал и появлялся то с одной, то с другой стороны. Печальная Хельга поила меня какой-то горькой гадостью, я отбивался, а потом хватал сестру за руку, спрашивая, почему она не носит колец Хустри и не рада браку с Оле. Сам Сван истуканом сидел в обнимку с Вестри и тоже не выглядел счастливым. Мелькала заплаканная Гудрун, все время хотелось сказать ей, чтобы не ревела. Иногда я видел Торгрима. Он сидел в кабинете в заброшенном доме и записывал то, что диктовал ему человек в старомодном коричневом камзоле. Лица говорящего не было видно, но я точно знал, что это Орм Бъольт. Я подбирал с пола исчерканный черными строчками лист, пытался прочесть, что на нем написано, но буквы превращались в маленьких крылатых дракончиков, разбегались, играя, прятались друг за друга. Все видения были зыбкими, колеблющимися, будто я смотрел на них сквозь марево над костром.

А потом Вестри начал вылизывать мне лицо, и я очнулся.

Можно подумать, что со времен сотворения мира не было более радостного события. Хельга повернулась от стола, увидела, что я открыл глаза, и, уронив мокрую тряпицу, кинулась обнимать и целовать любимого брата. Снизу на шум примчалась перепуганная Гудрун. Уразумев, что младший Къоль не умер, а совсем наоборот, шикнула на сестру, чтоб унялась и не придушила ненароком хворого, и тут же разревелась в голос. Вестри возбужденно лаял. Для полного безумия не хватало только Оле и Торгрима.

Но постепенно страсти улеглись. Вестри влез на постель и улегся в ногах, всем видом показывая, что он-то уж точно проследит за благополучием хозяина. Гудрун и Хельга поправляли подушки, одеяло и заботливо спрашивали, чего бы мне хотелось. Ягодного взвара. Чтобы вы все были рядом. А больше всего – вытащить из-за обшлага камзола записку, найденную в заброшенном доме хрониста, ушедшего из города семьдесят лет назад. Внимательно взглянуть на нее и наконец понять, привиделось мне на пороге смертельного сна или действительно запись о родичах Оле сделана рукой Торгрима Тильда.

Капитан Сван с отрядом отправился на Южный тракт, где объявилась очередная разбойничья шайка. Торгрим, следуя долгу хрониста, увязался за стражей. Хельга вдруг вспомнила, что главный прознатчик должен не гоняться за преступниками по сугробам, а ждать в городе, пока арестованных лиходеев представят пред ее грозные очи. Могла бы и поехать, доктор Трюг говорит, что дела мои идут лучше, чем можно было ожидать. Я уже могу сидеть в постели, опираясь на подушки. Но Хельга и Гудрун, препираясь, тем самым защищают меня от излишней опеки одной или другой. Да и вообще…

Хельга в домашнем платье сидит в кресле у окна. Задумчиво чертит пальцем по запотевшему стеклу. Раскоряченные придорожные елки встают в строй одна за другой. Если я спрошу сестру, о чем она сейчас думает, она ответит прямо и честно. Мысли ее наверняка заняты какой-нибудь праздной ерундой. И уж точно Хельга не позволяет себе думать о том, что и без нее на тракте справятся, но если бы не болезнь младшего брата…

Хельга задумчиво проводит между елок прямую линию. Это похоже на дорогу, идущую сквозь лес. А еще – на поднявшего крылья дракона. Хесса Къоль, только ли из-за меня остались вы в городе?

– Хельга… А дай мне мой камзол.

Сестра поднимается с кресла и, сунув руку под подушку, подает сложенную записку из дома Орма Бъольта.

– Ларс! Если уж хочешь копать прошлое, хотя бы предупреждай, куда идешь и что задумал.

– Хельга… Ты… читала?

– Не стыдно такое про сестру думать? Чужие письма читать нельзя. Когда ты бредил, то постоянно просил дать тебе эту записку. А насчет содержания… Если горе или радость когда-нибудь захватят меня настолько, что я перестану замечать очевидные вещи, я пулей вылечу с поста главного прознатчика, да и вообще из Палаты Истины, и, не снижая скорости, устремлюсь в Къольхейм, до скончания дней сидеть на шее у родителей и братьев, ибо ни хозяйки, ни вообще чего-либо путного из такой растыки не получится. У тебя нет приятелей, которые могли бы запиской приглашать совершить какую-нибудь шалость. Если мой брат поразит сердце некой красавицы, будь уверен, я узнаю об этом даже раньше тебя. Колечки Флорансы не в счет. Она дарила такие мне, Оле, всем, кто когда-либо делал ей добро. Жаль, что ее плетенки рвутся, стоит попасть в сколько-нибудь серьезную передрягу…

– И всякий раз у вас оказывалось несколько лишних минут? Как раз достаточно, чтобы спастись? Успеть оглянуться, увернуться, спрятаться, дождаться подмоги?

– Ларс, хотя бы ты избавь меня от сказок о подаренном времени! Кстати, почему ты решил замерзнуть в подвале? Там ведь была лесенка наверх, к открытому люку.

– Лесенка! Мне же ноги прижало, не выбраться было! Балка на камни упала, иначе бы все.

Хельга странно посмотрела на меня.

– Ларс, когда мы нашли тебя, ты был без сознания, но свободен. В углу действительно лежал здоровенный брус. Оле хотел подтащить его под люк и встать, как на ступеньку – лесенка сперва показалась Свану слишком хлипкой. Но даже вдвоем мы не смогли поднять фунсову балку.

– Не веришь мне?

– Верю. Слишком много странного происходит сейчас в городе, брат, чтобы позволить себе во что-то не верить. Ларс, зачем ты ходил в заброшенный дом?

Вот и пришлось рассказать сестре все. Хельга не знала почерк Торгрима так хорошо, как я, но поверила на слово.

– До того, как я догадалась взять с собой Вестри, мы с Оле бегали по городу, искали тебя в «Трех петухах», поднимались на Часовую башню. Само собой, побывали в ратуше. Я из Торгрима чуть душу не вытрясла, думала, он тебя куда-нибудь отправил. Тильд только что Драконами не клялся, что не видел тебя с самого утра и даже представить не может, где ты. Мог бы и припомнить, что говорили о заброшенном доме, тем более что сам туда ходит… Ну погоди, Торгрим, вернись только! Что он потерял?

Присев на край кровати, Хельга внимательно прочитала записку.

– Сражение с подснежниками… Он и в хрониках так пишет? Хоть бы спросил, как правильно… Подожди, Кривой переулок? Штурм дома Лидингов?

Дом Лидингов. Обычный житель Гехта вряд ли с ходу припомнит, что же произошло в Кривом переулке двадцать семь лет назад, но студентам факультета юриспруденции и молодым стражникам об этом рассказывают обязательно, разбирая случившееся в деталях. Лидинги были самой обычной семьей. Никто и предположить не мог, что преследуемая стражей банда подснежников ворвется в их жилище и сделает ни в чем не повинных людей заложниками. Дом брали штурмом, как настоящую крепость. Были призваны не только стражники, но и все служащие в Палате Истины, способные носить оружие. Именно они пошли в стремительную лобовую атаку, стремясь задавить врага числом, отвлечь, дать время нескольким умелым стражникам незаметно пробраться в дом через кухонное окошко. Лидингов тогда спасли. Подснежников истребили всех. О потерях среди стражи много говорить не принято.

– Я не знала, что у Оле… Помнишь, мы с ним повздорили? Сван говорил, что если найдется человек, который будет убивать преступников, он, капитан городской стражи, будет ему благодарен. Что не следует мешать мстителю. Оле, Оле…

Сложенные на коленях руки сестры белели на фоне темно-синего домашнего платья. Красиво смотрелись бы на ее пальце кольца Хустри. Два потемнее и светлое, серебряное, между ними. Если бы можно было разорвать союз побратимства. И поправить кое-что еще.

– Хельга, – я добрался до руки сестры. – Оле, он… неплохой…

– Да кто ж его ругает, – вздохнула Хельга. – Ларс, давай когда ты поправишься и… все это кончится… поедем в Къольхейм. На неделю, не меньше. И возьмем с собой этого фунсова Свана. Давно пора нормально познакомить его со всеми нашими.

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

На самом краю обитаемой земли, на берегу сурового серого океана стоит храм Багряного Дракона Дода. Редко приходят сюда люди, не облаченные в алые одежды истребителей зла. И еще реже являются они добровольно.

В семи версе от храма черный кхарн остановился. Хозяин попробовал снова послать его вперед, но косматый бык широко расставил ноги, упираясь в снег копытами, и низко опустил голову, словно готовясь принять на рога невидимого противника.

– Думаешь, мне так уж хочется идти туда? – проворчал человек, спешиваясь.

Проваливаясь по колено в рыхлый сыпучий снег, он зашагал к храму.

Когда до святилища оставалось не больше пяти шагов, ворота открылись.

Глава 9

Глава 9

Отряд стражи, посланный на Южный тракт, вернулся неделю назад. Оле и Торгрима среди доблестных поимщиков разбойников не было. Стражники отчаянно темнили, нипочем не желая сознаваться, куда делись капитан и хронист. Живы, скоро вернутся, куда поехали – не знаем. Хельга тихо злилась первые пять дней. Потом гнев сестры стал явным. Не завидую я Оле и Торгриму.

В отсутствие капитана стражи его обязанности делят между собой старший из капралов и главный прознатчик. А хронист может полагаться только на своего ученика. Полдня ушло на то, чтобы втолковать эту истину Гудрун, но наконец, услышав третью клятву, что я не упаду на улице от слабости и дурноты, а если упаду, то сразу пойду домой, нянька наконец отпустила меня в город. Хельга только рукой махнула. Къоли всегда знают, что делают и на что способны.

Я и не думал, что так соскучился по нашей сбегающей вниз от Ратушной площади Замковой улице, по чуть покачивающейся на ветру жестяной вывеске сапожника Андреаса, по пузатым, похожим на бутыли столбикам у калитки аптекаря Магнуса Табла, по черному коту, изваянием застывшему в окне хессы Кёб, по важно расхаживающему от дома к дому метельщику Кори. Как же мне не хватало искрящегося мелкого снега на брусчатке, тающего в руке снежка, морозного воздуха, в который вдруг вплетается запах свежей выпечки, донесшийся из расположенной в конце улицы булочной Торы Хольм. Воровато оглянувшись, я отломил бугорчатую прозрачную сосульку. Вроде бы та же вода, что пьем дома, но до чего же вкусно…

С удовольствием грызя сосульку, я двинулся к заброшенному дому. Все-таки смущает меня эта балка в подвале…

Возле бывшего жилища Орма Бъольта многое изменилось. Вниз по склону оврага ведет теперь тщательно расчищенная лесенка. Вспомнив, как катился вниз, я тихо порадовался, что не расшиб хребет о ступени.

Подход к дому так же тщательно расчищен и утоптан. Крыльцо избавлено от снега. Дверь… Дверь закрыта цепями крест-накрест. Шляпки вбитых в дверные косяки железных костылей скрываются под черными сургучными печатями Палаты Истины.

Я очень удачно открываю дверь караулки – как раз чтобы услышать конец фразы:

– …я ему не сторож!

Хельга и Оле стоят друг против друга, как в тот раз, когда я случайно услышал их разговор под лестницей. Только сейчас руки Свана не лежат на плечах сестры, а сердито засунуты за стражнический пояс.

Хельга поворачивается так резко, что коса выскальзывает из-под шпильки, утрачивает форму розы и повисает петлей.

– Ларс, Торгрим пропал.

Торгрим отделился от отряда три дня назад. Сказал, что возвращается в Гехт. Стража на воротах не видела, как он въезжает в город; ни в ратуше, ни дома Тильд не появлялся. Эмиль Кеккен его тоже не видел. Ни в городе, ни в округе в это время не происходило ничего, что могло бы увлечь и надолго задержать хрониста.

Когда человек не появляется два дня и одну ночь, его начинают разыскивать. Патрули стражи расспрашивают людей на улицах, заходят в подозрительные дома. Пусть потом разгневанная жена колотит скалкой неверного мужа, а тот клянет стражу, лезущую не в свое дело, пусть вздорная девица, поссорившаяся с родителями, визжит, что никогда не вернется домой, это лучше, чем знать, что они, попав в логово подснежников или гнездо нежити, так и не дождались помощи и спасения.

Сейчас Хельга и Оле споро организовывали поиски Торгрима. Меня, как не способного помочь чем бы то ни было, а значит, мешающего, из караулки прогнали.

Растерянно поглаживая в кармане сложенную записку из дома Орма Бъольта, я вышел на крыльцо.

Ты права, Хельга, странные дела творятся в Гехте. Слишком много странного за так мало времени.

Куда исчез Торгрим? Он приходил в дом Орма Бъольта, искал там что-то. Может быть, обнаружил нечто, что заставило теперь уже его уйти из города? Что?

Это может знать старый Пер, но раньше в ответ на все вопросы звонарь только махал руками и твердил, что не надо идти за мертвыми. Так и не рассказал ничего о людях, живших в Гехте семьдесят лет назад. Легче горгулий расспросить…

Горгульи. «Собачки знают». «Они летают по ночам, они не могут не летать».

Рэв Драчун, вор, в ужасе бежит за спасением к дому главного прознатчика Гехта и погибает на пороге. Раны его нанесены как будто огромными острыми когтями.

Флоси Кислый настолько боится драконов, что умирает от ужаса, только увидев изображение на стене.

Странная крылатая тень, подхватывающая упавшего ночью с Часовой башни.

Ларс Къоль, ты спятил? Спятил. Этого не может быть! Но почему чист постамент возле лап сидящей напротив ратуши горгульи, а ведь вчера шел снег? Минувшая ночь была третьей из пяти, когда на небе нет луны. Сейчас они должны летать.

Пока поднимался на Часовую башню, запыхался, пришлось несколько раз останавливаться, отдыхать. Но вот наконец и смотровая площадка.

Пера на верхотуре не оказалось, сидит, наверное, в своей комнате. Пожалуй, я даже рад этому. Обязательно зайду поговорить со звонарем, но сейчас у меня есть дело к другим жильцам башни.

Зажмурившись, чтобы не закружилась голова, я улегся грудью на парапет и высунулся как мог далеко. Обледенелый камень пробирает холодом даже сквозь одежду, зря я снял шарф, которым Гудрун обмотала меня под камзолом. Хрустальный дракончик выскользнул из-за пазухи. Испугавшись, что верная чернильница сорвется с цепочки, я быстро схватил ее и открыл глаза.

Совсем близко увидел я свою руку, а за ней, под ней, в невероятной дали – снег и брусчатку Ратушной площади, серо-белый круг. Он странно качнулся, и на секунду показалось, что я лечу вниз. Вздрогнув, я судорожно вцепился в когти сидящей на парапете горгульи.

Горгулья. Да.

Я осторожно поворачиваюсь в сторону, пытаясь заглянуть в морду сидящего на парапете каменного чудища.

– Если вы вправду летаете по ночам… Вы ведь должны были видеть… Вы ведь знаете… Кто убил Рэва Драчуна? И почему Флоси Кислый так боялся драконов? Семьдесят лет назад в городе гибли люди. И теперь снова. Если вы знаете что-то, скажите. Пожалуйста…

Каменное изваяние немо и бесстрастно.

– Ларс Къоль!

С перепугу я чуть не перекувырнулся через парапет. Надеюсь, фунсы не примут всерьез все то, что я сейчас пожелал старому Перу.

– Уф… Здрасте…

– Ларс Къоль. У тебя изменилось дыхание. Но теперь я узнал тебя.

Узнал – значит, слышал. Теперь решит, что меня еще рано выпускать из дома, раз болезнь захватила не только легкие, но и голову. Хотя Пер сам разговаривает с «собачками»…

– Ларс, они нашли тебя?

– Кто?

– Хесса Хельга и ее спутник. Они приходили луну назад, днем, спрашивали о тебе. Я узнал твою сестру и того, кто был с ней. Я слышал его в ту ночь, когда хесса Къоль тоже искала тебя. Но тогда он поднимался на мою башню один. А теперь пришли вместе, твоя сестра и этот человек. Хельга называла его Оле.

Всякий вурд должен иметь шпагу. В столице отпрыску благородного рода и на улицу без нее выйти зазорно, а моя спокойно висит на стене. Не люблю просто так тягать боевое оружие. Да, боевое. Прочная, гибкая, в меру легкая, моя шпага не украшена драгоценными камнями, как у городских щеголей, зато обладает удобной глубокой гардой, хорошо защищающей руку. Оружие подарил мне отец.

Пистолеты тоже отличаются не роскошью, а надежностью. Лучше бы был арбалет, но он признан жестоким оружием и разрешен только в армии и Палате Истины. Ничего, из пистолета я хорошо стреляю, даже Оле признает…

Капитан Сван, фунс тебя побери, я ведь отправляюсь в этот ночной поход еще и ради того, чтобы понять, можем ли мы с Хельгой верить тебе, как прежде!

Странная смерть Рэва Драчуна. Ужас Флоси Кислого. Уход Орма Бъольта. Записки из его дома. Исчезновение Торгрима. Все это волоски из одного хвоста, кончик которого высовывается из охраняемого горгульей колодца возле ратуши. Но кому этот хвост принадлежит?

Перевязь со шпагой через плечо, заряженные пистолеты за пояс. Я похож на разбойника с большого тракта, не хватает только шляпы с петушиным пером и устрашающих усов. Ох, как будут потешаться стражники, которые остановят меня если не по дороге туда, то на обратном пути точно, после того как полюбуюсь на горгулью, мирно сидящую на своем постаменте.

Ночь запорошила окно угольной пылью. Город спит, и дом спит. Только мне неймется…

Дверь слегка приоткрылась. Вестри! Не удастся мне уйти незамеченным.

– Хельга?!

– А ты думал, лунный волк за тобой явился? – ворчит сестра, плотно притворяя за собой дверь. – Ухватит и утащит? Спать по ночам надо! – Хельга усаживается на кровать. – Гудрун тоже все никак не угомонится. Подождем немного, потом пойдем.

Хельга тоже снарядилась, как в поход. Бригантина поверх куртки, шпага. И знак главного прознатчика Гехта. С кем бы ни пришлось нам столкнуться этой ночью, все будет по закону.

Сидим молча. Хельга задумчиво выщипывает нитки из покрывала. А ведь меня за такие дела она неизменно хлопает по рукам… Девять Драконов, как же сестре не хочется никуда идти! А еще больше не хочется, чтобы шел я. Но знает, что если попросит или прикажет остаться, то смертельно обидит. И я оскорблю сестру, если предложу остаться ей.

– Ты сказала Оле?

– Нет.

Ясно.

Дверная ручка задребезжала, как если бы по ней со всей силы ударили рукой или лапами. Дверь распахнулась, и в комнату вошел Вестри. Уселся напротив нас и, закатив глаза, принялся раскачиваться. Все понятно: «Я умираю спать хочу, а вы тут невесть зачем сидите, нет бы кто-нибудь улегся, чтобы песику расположиться у него в ногах, выдохнуть через нос и наконец-то сегодня успокоиться! Идемте спать, а?»

Не дождавшись ответа и разочаровавшись в хозяевах и этом мире, Вестри мрачно убрел в комнату Хельги. Судя по звукам, забрался на кровать сестры. Наверняка улегся посередине и вытянулся во всю длину поперек. Хорошо ему.

Сколько времени прошло, прежде чем по изменившимся звукам дома мы поняли, что Гудрун и Вестри наконец уснули?

– Пора.

Тихо-тихо спускаемся по лестнице. Смазанная дверь не скрипит, не хлопает.

Достаю припрятанный у крыльца фонарь. Хельга одобрительно кивает.

Выйдя за калитку, мы разом оборачиваемся. Кто знает, быть может, сейчас мы видим наш дом в последний раз.

Идти недалеко, и улица знакома. Мы не стали зажигать огонь, чтобы не привлекать к себе ничье внимание. И потому заметили поджидающего нас, только когда он открыл потайной фонарь, осветив лицо.

– Куда без меня собрались?

На постаменте вместо каменной горгульи сидел Оле Сван.

– Странно, да, Къоли? Я тоже чуть не свихнулся, когда увидел, что чудища нет на месте.

– Давно это было? – до чего же растерянно и обиженно звучит мой голос!

– Это было меньше часа назад! А до того я с самого вечера каждые пятнадцать минут высовывался в окно, пытаясь понять, что же задумали мои друзья и почему они не хотят рассказать об этом мне.

– Догадался, что ночью надо прийти сюда? – Хельга холодна и спокойна.

– Ну, Къоли, многого ожидал от вас, но не думал, что вы считаете меня законченным идиотом. Сначала Ларс крутился вокруг статуи, как горностай возле птичника. Потом ты, Хельга, смотрела на нее с умным лицом. Откуда вдруг такой интерес к чудищу? Что вы задумали? Хотя рассказывать наверняка долго, а отговаривать бесполезно. Вот запереть бы вас обоих… Но навечно не замуруешь, и вы все равно полезете куда не просят. И что мне тогда, каждую ночь вас караулить? Рядом с этой горгульей навечно усесться? Понимаю еще, почему Ларс по ночам носится по городу, будто дня мало, и сует нос куда не следует. Хронист, ему неймется. Но ты, Хельга… Эх, Къоли, Къоли. Думаете, Торгрим ушел туда? Или его утащили? В колодец? А крышка?

Это напоминало сон. Мутный и странный, в котором тебе, вопреки логике, удается все. Крышка люка поднялась на удивление легко, стоило сунуть в паз на крае древко алебарды. Оле развернул обмотанную вокруг пояса веревочную лестницу.

Почему опытнейший капитан стражи и отнюдь не глупая хесса главный прознатчик не позвали никого, кто остался бы караулить у постамента-колодца? Я не знаю и думаю, что если бы спросил у Хельги и Оле, они не смогли бы ответить. Что-то странное было в этой ночи, когда люди боятся выходить из домов и выглядывать в окна и даже луна словно робко прячется за черной занавеской. Как будто перед нами, пригласив по отдельности, но к одному времени, наконец решили открыть некую дверь, но подойти к ней могут только званые.

Еще одна странность: Оле и Хельга допустили, чтобы в открывшийся колодец спустились все трое. Сван первый, я за ним, сестра замыкающей. Как только ее сапог коснулся пола, наверху, на фоне черного неба мелькнула еще более темная крылатая тень и крышка захлопнулась.

Оле опомнился первый. Словно преследуемый огнем, взлетел он вверх по лестнице, сильно ударил в крышку люка. Поминая злобных тиллов, потряс ушибленной рукой, повторил попытку. Безрезультатно.

– Поделом разиням! – проворчал капитан Сван, спускаясь. – Фунсова горгулья не только закрыла люк, но и, похоже, уселась на него сверху. Ну ничего. Сейчас рваться бесполезно, а днем я поднимусь и устрою такой шум и стукотню, что кто-нибудь точно услышит. Сковырнут статую. Ларс, у тебя пистолеты заряжены? Ну! Еще и пальнем пару раз. Услышат. Да и алебарда моя у колодца осталась. Если никто не заметит и не заинтересуется, так на плацу загоняю, стражнички! А пока пойдем, поглядим на чудеса подземные да разузнаем, что к чему. Чего ради лезли-то…

Чудес, на которые стоило посмотреть, не наблюдалось. Мы стояли на дне колодца, просторного, но неглубокого. Узкая – широкоплечий Оле недоверчиво измерил ее руками – и невысокая, едва в рост человека арка вела в темный коридор. Другого пути не было.

В полого уходящем вниз коридоре распрямиться в рост мог только коротышка Оле. Мы с Хельгой шли то наклонившись, то, когда совсем уже затекала шея, согнув колени. А бедняге Свану приходилось двигаться плечом вперед. Фонари давали достаточно света, но разглядывать в узком уходящем вниз коридоре было решительно нечего.

– Ларс, а Ларс, – позвал вдруг идущий впереди Оле. – Бери Хельгу и двигайте назад, пока еще можно. Она сейчас ругаться будет, упираться, может, драться. Но ты ничего, тащи ее. Вы худые, выберетесь. А вот мне, похоже, уже не развернуться.

Белая рука Хельги, мелькнув из-за моего плеча, огрела капитана по затылку. Слов сестрица предпочла не тратить. Сван тяжело вздохнул и замер на пути непреодолимой преградой. Похоже, он решил любым способом выгнать нас из тоннеля.

– Оле, – протянул я скучным голосом, – а что, если лестницы уже нет?

– Как нет?

– Если горгулья или еще кто-то оборвал ее? Втроем с тобой мы можем попытаться, встав на плечи друг другу, достать до крышки. А вдвоем точно не дотянемся. Два выстрела – это слишком мало, их могут не услышать или не обратить внимания.

– Акробаты на ярмарке! – буркнул Сван. – И что предлагаешь?

– Пойдем вперед, может быть, там будет место попросторней. Развернешься, и тогда назад все вместе.

– А если сами застрянете? Дайте слово, что как только шкуродер хоть на ноготь сузится, пойдете обратно.

Фунсова капитана не переупрямить. Но, Оле, мы вытащим тебя отсюда, даже если действительно придется ободрать о стены тоннеля всю твою шкуру.

– Слово вурда.

– Хельга, не слышу.

– Да, слово, – отвечает сестра деревянным голосом.

– Лезем прямо к тиллам в жаровню, – ворчит Оле, снова устремляясь вперед. – Вон, даже теплом навстречу тянет.

Мы все-таки добрались до места, где было просторно. Оле, вдруг громко помянув Драконов, сделал шаг в сторону (в сторону?!) и пропал. Рванувшись вслед за ним, я оказался в большом подземном зале. Центр его был свободен, а по краям возвышались голубоватые прозрачные колонны. Они казались высеченными изо льда, но в зале было жарко, как возле натопленной печки. Было светло, но от колонн ли исходил этот свет, от другого ли источника – непонятно.

Стоя рядом, мы трое растерянно озирались кругом.

Первой его заметила Хельга. Я еще успел удивиться, перед кем здесь сестра столь почтительно припадает на колено.

Он стоял, сложив руки на могучей груди, и пристально разглядывал нас алыми глазами с узкими вертикальными змеиными зрачками. Намного выше человеческого роста, и фигура гораздо массивнее. Голова похожа на собачью – длинноносая, с черным блестящим «пятачком», два острых выступа гребня показались сначала стоящими торчком ушами. Крылья сложены за спиной, но если их расправить, займут, наверное, половину этого зала. Черные чешуйки брони, блестящие и матовые, чередуясь, составляют странные и удивительные узоры. Он не похож на изображающие его храмовые статуи, но не узнать его нельзя. Троппер, Черный Воин, Дракон Полуночи.

– Встаньте.

Голос его похож на шорох песка в колбе часов. Таким может говорить само время.

Мы неуверенно поднялись.

Троппер перешагнул через собственный хвост, кольцом лежащий вокруг его ног, и присел на каменный выступ. Он совсем по-человечески оперся локтями о колени. Изогнутые когти касались нащечных пластин.

– Очень плохо, что вы пришли сюда.

Как же он… Так просто…

Это было как когда поскользнешься на горке – еще надеешься удержаться, бестолково размахиваешь руками, но тело, а главное – разум – уже знают: сейчас рухнешь и покатишься вниз, быстро, безнадежно.

Я растерянно огляделся. Оле взирал на сидящего Троппера с выражением ужаса и недоумения. Не внешность Дракона была тому причиной. Хельга закусила бледную губу и, пригнув голову, словно двигалась против ветра, сделала шаг вперед.

– Мы пришли, чтобы спросить. В Гехте… В нашем городе… Там, наверху… В прошлое новолуние был убит человек. Его раны выглядели так, будто были нанесены когтями.

Хельга выразительно уставилась на пятипалые лапы Троппера.

– Это был хороший человек? – невозмутимо спросил Дракон.

– Дрянь, ворюга! – буркнул Оле. Он тоже решил приблизиться. К Хельге. Даже поднял руку, намеревался взять сестру за плечо. Хельга покачала головой и отстранилась.

– Дрянь, ворюга, – задумчиво повторил Троппер. – Этот человек входил в вашу семью?

Я почему-то понял, что, говоря «семья», Дракон имеет в виду не только кровных родственников.

– Нет.

– Тогда зачем?

Мы молчали, все трое. Нельзя же, воочию увидев хранителя нашего мира, легенду, попросту спросить: «Это вы убили Рэва Драчуна? А хронист Торгрим сейчас не у вас?»

Тропперу, похоже, надоела наша растерянность.

– Этот человек украл детеныша. Горгульи нашли и убили вора.

– Зачем этот человек украл детеныша? Есть наверху люди, которые знают о вас? Три дня назад пропал еще один человек. Он… входит в нашу семью.

– Детеныш поднимался наверх и был неосторожен. Раньше к нам приходил один человек. Его звали Орм Бъольт. Он разыскал нас, сам не зная зачем. Он вернулся в верхний мир, и люди больше не тревожили нас.

– В тот год несколько человек в городе погибли странной смертью…

– Мы непричастны. Это все, что вы хотели узнать? Возвращайтесь. Вас выпустят.

Оле и Хельга снова почтительно припали на колено. А я… Я остался стоять. Задыхаясь от обиды на неправильность происходящего. Это же Троппер, один из Девяти Драконов! Он есть, есть на самом деле! Пусть мы растерялись, пусть почти не верим в то, что все происходящее не сон, но нельзя говорить с Черным Воином, будто со сварливым соседом, случайным свидетелем уличной драки!

– У меня еще много вопросов, грозный Троппер.

Черная лапа рванулась вперед. Дракон когтем зацепил меня за отворот камзола и притянул к себе. Все так быстро, что я даже не успел заметить движения.

За спиной коротко вскрикнула Хельга. Они с Оле бросились ко мне, но гибкий хвост ловко подсек под колени обоих сразу.

– Сидеть! Я не причиню ему вреда.

Дракон приподнял меня так, чтобы удобнее было рассматривать. Приходилось тянуться, подниматься на носки.

– Забавный человек. Детеныш. Хочешь знать больше всех?

Я с трудом кивнул.

– Спрашивай.

Вопросов было много, слишком много. Я замешкался, пытаясь выбрать главные, которые надо успеть задать прежде, чем Дракону надоест пустое человеческое любопытство.

– Я понял. Смотри.

Алое око Троппера приблизилось, заслоняя мир. Вертикальный зрачок словно приоткрытая дверь. Она отворяется… Шире… шире…

Я смотрю на этот мир словно с высоты Часовой башни. Нет, по-другому. Под ногами нет опоры, только ветер поддерживает меня, и я легко скольжу вверх и вниз, с потока на поток.

С любопытством оглядываюсь. Неужели это небо? Цвета такого, что и слов не подобрать и сравнить не с чем. Хочется потрогать его рукой, погладить, как драгоценный шелк. А это, белое, пушистое, словно шерсть новорожденного кхарненка? Облако? Облако… Как все здесь не похоже на бледное небо Фимбульветер, по которому ветер гонит грозные темные тучи.

А там, внизу? Неужто гигантский зверь разлегся, подставив солнцу косматую пятнистую шкуру? Спускаюсь, лечу совсем низко. Незнакомые слова возникают из ниоткуда. Трава… Цветы…

Я снова поднимаюсь выше и устремляюсь к океану. Я никогда не видел его в Фимбульветер, но знаю, что это темная застывшая масса воды, по которой скользят сумрачные льдины. Где-то в непроглядной глубине есть своя жизнь, но мы не знаем ее, и даже отважные люди корабельных кланов не решаются отходить далеко от берега и рассказывать, что или кто попадается порой в их сети.

Океан, расстилающийся подо мной, живой, подвижный, искрящийся. Вот словно хрустальная сфера лопнула – рассыпая вокруг радужные брызги, из-под воды вынырнул и устремился ввысь золотистый дракон.

– Таким был наш мир, – сказал Троппер. – Нас, живущих в нем, было девять. Достаточно, чтобы не испытывать тоски и одиночества, но при этом не мешать друг другу. Люди тоже жили здесь. Они еще многого не умели и не знали, им не надо было бороться за свою жизнь. Так было до самого времени холода.

Драконы живут долго. Так долго, что человек и представить себе не может. У них другое чувство времени. То, что происходило десятилетия, я увидел в несколько минут. Облака потемнели, уплотнились. Солнце смотрело сквозь них бледным призраком. Серый язык ледника наползал медленно, но неумолимо.

– Люди смогли выжить, приспособиться к новому миру. Они многому научились. Но драконам нужно тепло. Без него мы становимся медлительными и сонными, не можем летать. Холод убивал нас. Мы ушли вниз, к горячему сердцу земли, ушли путями тех, кто жил в этом мире прежде нас. Пять драконов и три драконессы.

– Драконессы?

– Да. Хустри, Берне и Леге. Как странна людская память: вы знаете имена, но забыли, что три из нас – те, кого вы называете женщинами. Дод остался в верхнем мире. Он так отчаянно любил полеты, зеленые луга, морские купания. Сперва он искал место, до которого еще не добрался холод. Потом пытался подняться выше. Дод верил, что там, за облаками, еще есть старое солнце. Однажды мы перестали получать от него вести. Леге поднялась в верхний мир и принесла Дода. Холод почти убил его. Тогда мудрый Веден сказал: надо сделать так, чтобы никто из нас, даже если очень захочет, не смог подняться на поверхность. Мастер Мед сузил проходы, и Дракону уже не протиснуться в них.

– Вы не хотите, чтобы люди знали о вашем убежище?

– Если люди узнают, они будут приходить сюда. Когда вы молитесь тем, кого считаете своими покровителями, неужели никогда не думаете, что если б можно было просить не статую, а живого Дракона, стоя рядом с ним, он бы точно вас услышал? Вы думаете, что мы всемогущи. Давно, еще с тех пор, когда мы вместе жили под солнцем. Но мы не вмешиваемся в дела людей. Горгульи, порождения живого камня, и верные кожекрылы рассказывают нам о том, что делается наверху. Это уже не наш мир. И мы не хотим туда возвращаться. Ты узнал все, что хотел?

– Д-да…

– Возвращайся.

Вопросов осталось еще много, но после сказанного все они лишь суетное любопытство. Драконы отказались от нашего мира…

Напоследок я увидел: они, все девять, сложив крылья, стоят и сидят у края высокого обрыва, перед и под ними разноцветие трав, а дальше – сверкающие воды, и солнце, опускаясь в океан, бросает на него яркую дорожку.

Темнота надвинулась с двух сторон, поглощая зримое, и вот уже я вижу только черный зрачок, пересекающий алый глаз Дракона, потом чешуйчатое лицо ящера, и Троппер отстраняет меня.

Снова подземелье со светящимися колоннами. Я оглянулся. Хельга и Сван стояли рядом, капитан обнимал сестру за плечи.

– Ларс, мы тоже теперь знаем все.

Я снова оглянулся на Троппера. Черный Дракон поднялся на ноги и, склонив голову, разглядывал нас.

– Даже удивительно, до чего старые боги похожи на вас.

– Разве они существуют?

– Они были. Вы называете их фунсами. Боги, которые утратили веру, мельчают и становятся нечистью.

Заметки на полях

Маленький – с человеческого ребенка – лиловый дракончик прицепился к потолку в тени колонны и внимательно следил за разговором старшего Троппера с людьми. Баккен появился в семье уже в подземельях, и ему было интересно все, что связано с верхним миром. Пользуясь тем, что еще не вырос, лиловый баловень часто поднимался наверх по туннелям, недоступным для взрослых драконов. За что однажды и поплатился. Человек схватил Баккена, когда тот ненадолго замешкался у лаза-колодца. Это было не лучшее время в жизни маленького дракона. Пленитель держал его в мешке, со связанными лапами, притянутыми к телу крыльями и головой, обмотанной грязной тряпкой. Злодей любил порассуждать сам с собой, и Баккен слышал, что его собираются «сбыть Кислому за хорошую цену». Что бы это ни означало, радоваться явно не следовало.

Драконы долгожители и плохо различают малые части времени. Баккен не знал, сколько провел он в плену, прежде чем мешковину разорвали острые когти горгульи.

Они полетели над ночным городом к тому, что горгулья безмолвно назвала по-человечески – «дом». В «доме» этом тоже был лаз, к которому удобно было подлетать, но крышка его стояла дыбом. Внутри «дома» было тесно, но интересно. Если бы горгулья не торопила, Баккен рассмотрел бы все. Он запомнил туннель, ведущий к основанию «дома» и однажды вернулся туда.

Там, под «домом», был человек. Один из тех, кто пришел сейчас. Тогда он попал в ловушку и умирал. Так объяснил мудрый Виден, которого пришлось позвать. Старший сказал, что этот человек способен слышать и понимать не только речь, обращенную к нему, но и безмолвные разговоры драконов между собой. Раньше он заинтересовал бы мудреца северо-запада, но сейчас драконам нет дела до людей и верхнего мира. Жаль. Теперь мастер Мед, наверное, закроет ход под «дом», но Баккен умеет находить новые пути наверх.

Человека он тогда освободил.

Троппер ушел. Подождав еще немного, Баккен оторвался от потолка и полетел вслед за старшим туда, где каменные коридоры обрывались вниз широкими отвесными шахтами, ведущими в просторные пещеры жаркого нутра земли. Новое прибежище драконов.

Глава 10

Глава 10

Возвращались мы другим путем. Троппер указал нам каменную лестницу, круто, почти отвесно уходящую вверх. Ступени были стертые, но почему-то казалось, что по ним давно никто не ходит. Кто бы ни построил эту гигантскую лестницу, Драконам она была не нужна.

Не зная, сколько времени придется подниматься, мы решили беречь фонари и погасили все, кроме одного. Его нес идущий впереди Оле.

Сначала я пытался обдумать случившееся. Потом – считать ступени. Скоро сбился и дальше шагал уже бездумно, как марионетка на веревочках кукольника, тяжело поднимая болящие от усталости ноги, не в силах даже оторвать взгляд от едва различимых в темноте ступеней. Так, пока короткое удивленное ругательство Оле не дало понять, что капитан наткнулся на нечто, могущее означать конец пути.

Тоннель перегораживала куча всяческого хлама и старья. Мы с Хельгой тихо застонали. Оле с яростным рыком рванул что-то похожее на рукоять старого заступа. Добыча осталась в руках у Свана, потянув за собой еще несколько непонятных штуковин. А в преграде образовалась дыра. Сквозь которую проникал серый утренний свет.

Раскидав завал, мы наконец выползли на поверхность. Городская свалка, место, куда попадало все, что не могли утащить или чем брезговали кожекрылы, предстала во всей красе. Несколько бродяг, жгущих неподалеку хилый костерок, тревожно уставились на нас.

– Вот же ведь, – горестно прошептал один из бездомных, – истинники уже из-под земли лезут.

Хельга отвернулась. Пока не нарушаете закон, можете жить как вздумается. Оле махнул оттопыренным большим пальцем в сторону норы, из которой мы явились, и тут же, сформировав кулак, показал его бродягам. Те торопливо закивали: поняли, хеск стражник, близко не подойдем.

Сван огляделся и, с кряхтением подняв снятую с печи чугунную плиту, закрыл ей дыру. Как всегда здесь лежала.

Мы пошли со свалки туда, где высоко в небе виднелась верхушка Часовой башни. Вслед неслось приглушенное шушуканье.

– Воля Драконов! – пискнул кто-то из бродяг и тут же замолк, испугавшись громкости своего голоса.

На площади мы расстались. Хельга и Оле пошли в казармы, я – в ратушу. От сильных душевных потрясений нет средства лучше, чем привычные повседневные дела. Домой сговорились идти все вместе. Смешно сказать, но каждый боялся в одиночку отбивать ярость и расспросы Гудрун.

Возле статуи горгульи я ненадолго задержался. Алебарду уже успели подобрать, и теперь Оле надо придумать убедительное вранье, прежде чем капралы начнут разыскивать нерадивого стража, разбрасывающего оружие.

– Нас отпустили…

Горгулья смотрит мимо меня неподвижными каменными глазами. Ей все равно.

Я шел по коридорам ратуши, приветствуя ранний служилый люд, отвечал на вежливые доброжелательные вопросы, и мне казалось, что этот насквозь привычный, знакомый мир чужд и странен, как сон или морок. Что настоящий остался там, глубоко внизу, в охраняемых горгульей подземельях. Или еще дальше, и дело не только в расстояниях, истинный мир – тот, на который смотрели девять молодых драконов, еще не нареченные людьми хранителями и не успевшие отречься…

В задумчивости я не заметил, что дверь в кабинет оказалась незапертой.

– Доброго утра, Ларс. Что случилось в Гехте за время моего отсутствия?

За столом сидел Торгрим Тильд.

Я думал, что учитель не поверит мне, решит, что я валяю дурака, а то и просто издеваюсь. Но Торгрим слушал так, будто сам отправил меня в подземелье. Только качал головой, разглядывая хитро сложенные пальцы.

– Значит, они все-таки существуют, – задумчиво произнес Тильд, когда я закончил.

– И они отреклись от нас…

– Что с того, Ларс? Ты перестанешь клясться Драконами? Или раньше, помолившись кому-нибудь из них, ты сидел и ждал, пока крылатый благодетель сделает за тебя всю работу? Твои хорошие поступки или то, что не совершаешь плохих, зависят от того, что ты ждешь награды или наказания свыше? Ты знаешь хотя бы одного человека, за которого на самом деле заступился или которому помог Дракон? К тому же они не могли отречься, потому что никогда не брали на себя заботу о нас. Это людям хочется, им нужно верить, что есть кто-то, кто поможет, защитит, рассудит по справедливости. Эта вера даже не требует подтверждения.

Я представил: в высоком небе невыразимого словами цвета, в лучах восходящего солнца расправляет крылья прекрасный и могучий дракон. Людям, глядящим с земли в недоступную для них высь, так хочется, чтобы стремительный летун действительно мог все…

– Надо сделать запись, – я потянул к себе том хроники.

– Подожди, – Торгрим быстро прихлопнул летопись ладонью. – Это событие касается не только Гехта, но и всей Фимбульветер. Если сделать простую запись, большинство людей сочтет ее ложью или святотатством. А те, кто поверит… Им это счастья тоже не прибавит.

– Но что же делать?

– Думать! А прежде всего успокоиться. Все равно ты сейчас ничего не сможешь записать в хронику, вон, руки дрожат. Еще клякс насажаешь… Иди домой, Ларс Къоль, ученик хрониста. Завтра решим, как поступить. И будет лучше, если ты, Хельга и Оле пока не будете никому ни о чем рассказывать.

С умным человеком не поспоришь. И я отправился домой.

По пути я заглянул в караулку. Но Оле был занят на плацу, а Хельга сидела, зарывшись в бумаги. Подняв глаза, она виновато улыбнулась мне. Я понял. Дела для меня в караулке не было, а отвлекать своим присутствием занятых людей не хотелось. Ободряюще махнув рукой, я отправился домой.

Обхитрить Гудрун не составило труда. Не особо даже задумываясь, наплел что-то о том, что Хельге понадобилось по срочному делу, а я не мог отпустить сестру… Да ничего особо не случилось, ошиблись просто… А я сейчас очень хочу спать!

Не слушая причитаний няньки, я улизнул в свою комнату.

Действительно, поспал. Поиграл с Вестри. Посидел на подоконнике, глядя на улицу. Дома тоже все было не так.

Время заледенело. Скорей бы уж завтра, тогда Торгрим…

А почему завтра и почему Торгрим? Будто я сам не знаю, что нужно делать.

Хронист должен записывать все, чему был свидетелем или о чем имеются достоверные сведения. Но где должны оставаться записи? Обязательно в родном городе хрониста? Или в храме багряного Дода, забирающего все, что может угрожать этому миру? Не туда ли ушел Орм Бъольт, узнавший правду о Драконах?

Снизу раздался голос Хельги. Боясь передумать, я вышел из комнаты и позвал сестру.

Ночью улицы Гехта освещают фонари. Не знаю, случайность это или чья-то хорошая придумка, но стекла у них разного цвета – чуть желтые, голубые, розоватые. В детстве я подолгу бродил вечерами между цветных пятен, поджидая, когда вернется со службы Хельга.

Когда я рассказал сестре о том, что решил, она не стала меня отговаривать. Откинулась к стене и заплакала, негромко и безнадежно. Потом затихла. То ли уснула, как ребенок спасаясь в милосердной дреме от непосильных тревог минувшего дня, то ли давала мне возможность уйти достойно.

Я хотел поцеловать сестру, но не решился – это был бы поцелуй мертвеца. Ушедших в храм Дода оплакивали, как покинувших мир живых.

Спустился в кхарню. Хотел разбудить только своего Скима, но проснулись оба быка. Серый мотал головой, не давая взнуздать себя, рыжий Рёд поднялся и сердито бил копытом.

Наконец я вывел кхарна на предрассветную улицу. А там – фонари…

Ведя Скима в поводу, я шагал по нарядно раскрашенному снегу. Днем он тоже везде разный. Когда люди называли цвета Драконов, помнили ли они еще настоящие или просто смотрели на переливы снегов и льда?

– Ларс! Куда собрался?

Словно воплощение праведного гнева, приближался впереди патруля Оле Сван.

Не дойдя пары шагов, капитан городской стражи остановился, как если бы споткнулся о мое молчание.

– Так, – Оле обернулся к патрулю. – Пройдете по Каменной, потом по Кривому переулку к храму Хустри. Дальше как обычно. А я пока Ларса провожу.

Уходящие стражники поглядывали на меня с сочувствием.

– В ратушу? – коротко спросил Оле, когда патруль скрылся за углом.

– В ратушу.

– Пойдем.

Когда два человека ведут одного кхарна, находиться им полагается по разные стороны от быка. Но Оле пошел рядом со мной.

– Торгрим знает?

– Да, я рассказал.

– Что теперь?

Я пожал плечами. Хотелось бы, чтобы этот жест выглядел спокойным и безразличным.

– Сейчас запишу все в хронику. Потом уйду вместе с ней в храм Дода. В конце концов, я уже пять лет как должен быть там.

– Хельга как? Ревет?

– Плакала. Теперь спит… Спала, когда я уходил. Оле, я…

– Ты мне еще объяснять будешь! – фыркнул Сван. – Торгрим не рассказывал тебе, как началась Смута? Хронист узнал и записал что-то плохое про тогдашнего короля. Сейчас уже никто и не помнит про эти грехи, но тогда народ перестал верить правителю. Всю Фимбульветер три года трясло, кочевники доходили до столицы. Не всякую правду можно выпускать в мир. Нельзя ломать веру целого народа. А если… Ты же сам знаешь – судьба хрониста. Сожрет какая-нибудь нечисть, прирежут подснежники, просто сгинешь без следа. Кто беспокоится о пропавших людях? Семья, друзья. А хронисты, как правило, одиноки. Даже родичи стараются их забыть. Хроника тоже пропадает без следа. Это легче и лучше, чем затевать судебный процесс о ереси или измене. Суд дело долгое, слухи могут просочиться.

Оле вдруг ускорил шаг, устремляясь к высокому фонарю.

К утру горючие камни в светочах почти прогорели, светили тускло. Но этот сиял во всю мощь. Цвет стекол и горючего камня смешивался странно и неприятно, снег под фонарем был красный, будто пропитанный кровью.

– Зря мы полезли к Драконам, Ларс, – сказал Оле, останавливаясь. – А ведь я уже обегал все храмы, выяснил, что жрецы ни при чем, и рассказал об этом Хельге. Она была готова отступиться. Как же тебя угораздило поверить, что Девятеро существуют на самом деле? – капитан Сван потянулся к голенищу, за которым носил засапожный нож. – Пять лет назад сестра загнала тебя в ученики хрониста, лишь бы не отдавать Доду, а сейчас ни словом не попыталась отговорить. И я провожаю тебя, хотя за одну слезу Хельги готов удавить всех Девятерых. Но уж лучше ты будешь живой в храме Багряного, чем под его же крылом – мертвый. Но ты, похоже, решил сгинуть еще по дороге! Лезть в Белое Поле без оружия… Возьми, – Оле протянул мне нож и принялся расстегивать перевязь с палашом. – Твоя шпага хороша в столице…

– Оле… А как же вы с Хельгой? И Торгрим? Вы ведь тоже знаете правду про Драконов.

Сван невесело усмехнулся.

– Даже если мы начнем бить в барабан на главной площади и хором кричать о том, что узнали в подземелье, нам ничего не будет. Если только скрутят и отправят в дом умалишенных. Нам просто не поверят, Ларс. В этом мире силу правды имеет только то, что внесено в хроники. А у Торгрима хватит ума счесть твою запись достаточной и не портить больше пергамент и свою жизнь.

Улица плавно вонзилась в ратушную площадь. Мы с Оле не сговариваясь посмотрели на постамент-колодец. Горгульи не было.

– Оле, неужели ты раньше никогда не замечал, что ее нет на месте? И никто?..

– Да кто ж на нее, образину каменную, смотрел! А если и замечали, что улетела, никто об этом не говорил. Должна горгулья сидеть у ратуши, значит, сидит. А утверждать обратное себе дороже. Дураков и вралей нигде не любят. Слушай, Ларс, а разве эти чудища, горгульи то есть, летают и днем?

– Нет, с чего ты взял?

– Помнишь ночь, когда мы искали тебя? Я поднимался на Часовую башню. Людей там не было, только сидели две горгульи, побольше и поменьше, черная и серая. А потом, когда ты застрял в заброшенном доме и мы опять искали тебя, на башне был этот странноватый дед. И только одно чудище. Так что, старикан знает об их проделках?

– Знает, знает… Ночью ты не подходил к горгульям?

– Нет, живых на башне не было, а от статуй какой прок? Посмотрел от люка и двинул вниз, дальше тебя искать.

В темноте, да если быстро озираешься, нахохлившегося на парапете Пера в его сером плаще со спины действительно можно принять за сложившую крылья горгулью. Теперь понятно, почему Оле поднялся на площадку и ушел молча. Но кто же все-таки падал с Часовой башни?

Мы наконец дошли до ратуши. Я завел Скима в общее стойло. Оле нерешительно переминался с ноги на ногу.

– Ну что, Ларс, я тебя здесь подожду? Потом провожу до ворот.

– А хлына тебя не схватит?

– Сейчас шли не глядя, не схватила же! Фунс ее забери, Ларс, а мы ведь и не вспоминали о хлыне, топали себе, как днем!

Общий смех взлетел над площадью и тут же оборвался.

– Так что, подождать? Или все же с тобой в ратушу пойти?

– Не надо, Оле, я справлюсь.

Несколько минут Сван молча смотрел на меня, будто что-то обдумывал. А потом протянул руку.

Руку пожимает только равный равному. Есть множество способов выразить свое уважение и симпатию старшему или младшему, но рукопожатие только для тех, кто одинаков с тобой по возрасту, званию, положению в обществе. По мыслям и поступкам. Или для того, кто признан таковым. Для Оле я всегда был младшим.

Я ответил на пожатие капитана Свана. Друга, учителя, названого брата. Человека, преданно и безнадежно влюбленного в мою сестру, недоступную для него женщину. Я мог бы о многом попросить Оле, но я промолчал.

Когда я уже подошел к двери ратуши, Оле окликнул меня:

– Ларс! За сестру не тревожься.

Второй раз в жизни шел я по коридорам ратуши ночью. И в последний – шел к кабинету. Надо будет на прощание посидеть на любимом подоконнике, посмотреть на площадь, на Часовую башню…

На прощание… На прощание!

Отчаяние арканом сдавило тело, причиняя почти физическую боль. Чтобы не упасть, я оперся о стену. Я больше никогда не увижу сестру, Вестри, Торгрима, Гудрун, старого Пера, может быть, Оле. Не пройду по нашей улице, не поднимусь на Часовую башню, не буду сидеть в «Трех петухах». Мы с Хельгой уже не поедем в Къольхейм. Я даже не простился с родителями и братьями!

Я готов был завыть, как выл однажды Вестри, когда его, еще щенка-подростка, оставили ненадолго одного в запертом доме. С тех пор наш пес все время был с кем-то. А я один…

Съехав спиной по стене, я обхватил руками поднятые колени и прижался к ним лбом. Совсем как тогда в Къольхейме… Но теперь некому было прийти изменить мою судьбу.

Не знаю, сколько я так просидел. А потом поднялся, сердито вытер слезы рукавом и пошел записывать в хронику то, что узнал в подземелье Драконов.

Торгрим как-то сказал, что время свернуто во множество спиралей, разных по величине. Все, пережитое однажды, повторится, а с тобой или твоим внуком, зависит лишь от того, на какой, большой или маленький виток, попало событие. Мои ночные хождения в ратушу оказались на совсем крохотном колечке.

Подняв лампу, я оглядел кабинет. Ничего здесь не изменилось. Полки с летописями прежних времен, кресло с высокой спинкой, стол, на котором лежит том хроники… А на темном переплете светлым пятном сложенный листок коры серого дерева. Наискось рукой Торгрима выведено: «Ларсу Къолю». Чернила учитель выбрал красные, какими спокон веков хронисты отмечали в летописях наиважнейшее.

Я осторожно развернул письмо. И несколько минут не мог разобрать четкий почерк Торгрима.

«Ларс, как только ты прочитаешь это письмо, уничтожь его вместе со всеми записями о подземелье Драконов и Орме Бъольте. Людям не должно и опасно ходить этими путями. Мы не нужны Девятерым, а они – такие, как есть на самом деле, – не нужны нам.

Я тоже искал их, Ларс. С того самого дня, как услышал от своего учителя об Орме Бъольте, ушедшем хронисте, и понял, что он связан с Драконами. Тебе повезло больше. Хотя можно ли назвать это везением? Или же это плата за наше неуемное любопытство и тягу к правде, за которые тоже приходится рассчитываться?

Я ухожу, Ларс. Я столько лет разыскивал Драконов, не зная наверное, остались ли они еще в этом мире. Могу ли я теперь не удостовериться лично?

Все, что ты рассказал о вашем походе, я уже занес в хронику. Я беру ее с собой, чтобы продолжать. Если мне удастся встретить Девятерых и они отпустят меня, я унесу летопись в храм Дода. Там ей самое место.

Ларс, теперь ты хронист Гехта. Начинай записи с завтрашнего утра. Я бы посоветовал тебе уже сейчас выбрать преемника, но помехой твой возраст. Лучшая разница между учеником и учителем – пятнадцать-двадцать лет. Такая вряд ли получится, но подожди еще хотя бы лет пять. Пока что можешь присматриваться.

Посвящение в хронисты огласишь сам. Его текст и мои тебе советы найдешь в верхнем ящике стола.

Прощай».

Выронив письмо, я принялся судорожно листать хронику.

Последняя запись, что-то о приплоде на общественной кхарне, заканчивалась аккуратной точкой как раз на краю листа. Дальше шли чистые страницы. Если вырезать из хроники несколько листов, порчу можно заметить. Если один – нет.

«С завтрашнего утра». Торгрим все решил, уже когда отправлял меня домой. Сидел тут, спокойно составлял указания, сочинял письмо, вырезал страницу из хроники. А потом, когда стемнело и горгулья снялась со своего насеста, ушел навсегда. Но ведь это… несправедливо! Ему-то зачем? За что?

Я бросился к окну. Черная крылатая тень непоколебимо замерла посреди площади. Каменный страж колодца-лаза вернулся на свое место.

Глава 11

Глава 11

Трактир «Три петуха» любим в Гехте не только за кухню, чистоту и степенность, но и за неприставучесть хозяина. Если кому-нибудь вдруг захочется, навалившись грудью на стойку, излить душу в волнующем рассказе, почтенный Эмиль Кёккен бедолагу выслушает и, несомненно, посочувствует. Но чтоб самому лезть к посетителям – это ни-ни. Ни за что не станет спрашивать он, почему главный прознатчик Гехта хесса Къоль, ее брат, ученик хрониста, и капитан городской стражи сидят молча, не притрагиваясь к заказанному пиву, и только грустно смотрят на придвинутый к столу четвертый, пустой табурет. Нет-нет, хессе имеют полное право. Захотят, сами все расскажут почтенному Эмилю. Ну, или другие добрые люди…

А добрые люди весьма удивились бы, увидев на рассвете, как капитан стражи и ученик хрониста, взобравшись на пьедестал напротив ратуши, неистово тянут и толкают каменную горгулью, будто хотят сдвинуть чудище с места. Но разве это в силах человеческих?

Когда пришли Хельга и Вестри, мы с Оле устало сидели возле когтистых лап статуи. Сестра молча опустилась рядом, обняла меня, уткнулась лицом в плечо. Вестри деловито улегся на мой сапог. Если уж хозяин взял дурную привычку где-то шляться по ночам, то надо его караулить. Вот так! Шагу теперь не сделает без ведома верного пса.

– Торгрим ушел туда, – сказал Оле.

Какой-то ранний служитель ратуши, вывернув с Рогатки, удивленно уставился на нас. Гехт просыпался.

И вот мы сидим в трактире. Втроем. Четвертый табурет теперь всегда будет не занят.

Первым не выдерживает молчания Оле.

– Фунс возьми, Къоли! – рычит он, со стуком опуская кружку на стол. – Да вы, похоже, думаете, что виноваты в том, что Торгрим ушел? Кхарна лысого вам на двор! Тильд сам сделал свой выбор! Сам! Ушел, потому что так захотел, а не потому, что был кому-то или чему-то обязан или так было угодно здоровенной крылатой ящерице!

– Оле, не надо, – тихо попросила Хельга.

С утра сестра выглядит усталой и расстроенной. Одета и причесана она безупречно, но глаза и нос покраснели от слез, Хельга зябко поеживается.

Воинственный пыл Оле тут же угас.

– Ну, Хельга…

Оле осторожно и ласково взял сестру за руку.

– Что ты, милая…

Пять лет назад, когда сестра и Торгрим Тильд еще только привезли меня в Гехт, я сидел на подоконнике в кабинете Хельги. Хронист еще не знал, чем занять вдруг обретенного ученика, а оставаться дома с обустраивающей новое жилище Гудрун… Нет, лучше уж маяться от скуки на службе у сестры.

– О Хельга, украшение нашего мира!

Дверь распахнулась, и в кабинет ввалился незнакомый широкоплечий дядька в стражнических доспехах. Держа в вытянутой руке опечатанный сургучом свиток, он промаршировал к столу и вручил принесенное Хельге.

– Прими!

– Спасибо, Оле.

– Для тебя что угодно.

Стражник лениво оглядел кабинет и с изумлением уставился на меня.

– О. А это чье?

– Мое, Оле, мое, – ответила Хельга, разворачивая свиток.

– У тебя ж вроде девочка. И маленькая.

– У меня еще и братья имеются. Это младший. Ларс. Будет учеником у Торгрима.

– За что ж ты его так? Сестра-злыдня. А остальных братьев куда дела?

– Оле, – Хельга спихнула стражника с угла стола, на котором тот вольготно устроился. – Ты так интересуешься моей семьей, будто собираешься посвататься.

– Да я б хоть сейчас, – вздохнул вдруг погрустневший стражник.

Хельга, низко опустив голову, перебирала листы.

– И эх! – вздохнул Оле. – Есть вещи, которые и Драконы изменить не в силах. Ну что, брат Хельги, – повернулся он ко мне, – если уж твоя кровная, а моя названная сестрица устроила тебе судьбу хрониста, то надо постараться, чтобы ты служил людям как можно дольше. Идем.

Незнакомый дядька сгреб меня в охапку и потащил на первый урок фехтования.

Они препирались и подкусывали друг друга, а то вдруг начинали советоваться о чем-то совсем по-семейному. Вся Палата Истины помирала со смеху, слушая, как Оле шутливо признается Хельге в любви. Такое поведение стало привычным, как застарелая рана, которую нельзя залечить, только привыкнуть жить с ней, не смущая людей плачем и стонами. Им это хорошо удавалось, моей кровной сестре Хельге и нашему названному брату Оле.

Многое на этом свете не могут изменить даже Драконы. А люди?

Вытащив сапог из-под бока недовольно заворочавшегося Вестри, я встал.

– Оле Сван!

– Чего?

– Оле Сван, семь лет назад в Белом Поле ты ударил мою сестру!

Хельга и капитан смотрели на меня в полнейшей растерянности.

– Ларс, тогда… – начала сестра, но я не слушал, торопясь договорить.

– Тому, кто способен ударить женщину, нет места в клане Къолей! Ты больше не брат нам.

И тут Хельга засмеялась. Не пристало благородной даме хохотать, как стражнику в казарме, но сестрица заходилась смехом, била по столу ладонью, а другой вытирала выступившие слезы.

– Ларс! – наконец выдохнула она. – Ты величайший хитрец Фимбульветер.

– А, – до Оле наконец дошел смысл происходящего. – Так, значит, ты изгоняешь меня из семьи, Ларс Къоль? – спросил он вкрадчиво. – И никто больше не назовет меня братом хессы Хельги? Прекрасно! Невелика радость иметь в родне таких умалишенных, как вы. Хотя если за Хельгой хорошо присматривать… Кто знает, златокузнец возьмет за три кольца меньше, чем оружейник за новую кирасу?

Покрытый пеплом прогоревший горючий камень в камине похож на заснеженные хребты близ Барсова перевала. Я отправил в огонь все, даже свои дневниковые записи, и теперь история, начавшаяся в то утро, когда был убит вор Рэв Драчун, осталась только в нашей памяти. Над памятью не властен никто, кроме времени. И еще, может быть, Прозрачного Дракона Магта.

Хрустальный дракончик-чернильница кусает перо. Вверху нового чистого листа хроники я пишу:

«Седьмой год правления Хрольва Ясного, 17-й день зимы. Хронист Гехта Торгрим Тильд ушел из города».

Я еще многое хотел бы и мог написать об этом человеке, но каждое лишнее слово может привести к новому открытию тайны Драконов, а значит, предать Торгрима. Прощай, учитель. Верной тебе дороги. Мы будем молчать.

За окном вечер. Фонарщик зажигает фонари, и снег покрывается разноцветными причудливыми пятнами.

Завтра я начну искать ученика.

Следующая книга цикла - Время щенков

https://author.today/work/344463

Глоссарий

ГЛОССАРИЙ

Безмолвная Бездна — место посмертного наказания грешников.

Вурды — знать земли Фимбульветер, родовая аристократия.

Дево – у людей корабельных кланов ласковое обращение старших к младшей родственнице.

Драконьи вурды — представители семи старейших кланов, потомки сподвижников короля Хлодвига Великого. Имеют в гербе изображение дракона.

Дротнинг – предводительница клана.

«Завещание Драконов» - сборник текстов, содержащих рассказы о Девяти Драконах, сотворении и конце мира, правила жизни, список праздников, описания обрядов, а также сведения по выращиванию растений в оранжереях, уходу за домашними животными, строительству домов и пр.

Клан — община, состоящая из кровных родственников (семья) и примкнувших к ним вассалов и их потомков, занимающаяся неким делом или промыслом. В отличии от ремесленных цехов, всегда возглавляется вурдом. Вассал приносит сюзерену (старшему в семье, главе клана) клятву верного служения, а тот взамен обещает помощь и защиту. Браки внутри клана разрешены, но не между кровными родственниками. Все дети, рожденные в клане, считаются его членами, но могут выйти из него, разорвав договор, отрекшись от семьи или же будучи изгнаны.

Кольца Хустри — символ семьи и брака. Взяв бронзовое колечко, девушка принимает ухаживания кавалера, серебряное надевают во время помолвки, золотое — свадьбы. Женщина носит все три кольца, мужчина одно, в соответствии с семейным положением.

Острова Радости — место посмертного воздаяния. Туда отправляются души хороших добрых людей.

Палата Покоя — служба, в ведении которой находится личная безопасность короля.

Побратимство — старинный обычай, по которому люди, чья текущая кровь смешалась, случайно или преднамеренно, считаются родичами. Семья может отречься от опозорившего себя или род побратима, тогда союз расторгается.

Праздники — бывают храмовые, посвященные Драконам, отмечаются в середине каждого мене, и сезонные, например, Нюсне — день нового снега; Сольверст — праздник летнего солнцестояния. Кроме того, жители земли Фимбульветер любят устраивать торжества в честь событий, происходящих в родном городе и их собственной жизни.

Свободные горожане — совершеннолетние граждане Фимбульветер, постоянно живущие в каком-либо городе, не принадлежащие к кланам, не имеющие проблем с законом.

Хейм – изначально любое поселение. Ныне жилище корабельных кланов.

Херред – земельный надел, находящийся во власти вурда – предводителя клана. Право на владение жалуется королем. В херреде, с разрешения его властителя, могут проживать и другие кланы.

Хеск, хесса, хессе — вежливое обращение. Особая мера уважения — хессир, применяется к придворным и чиновникам высокого ранга.

ДРАКОНЫ

Виден. Прозвище – Мудрый. Цвет синий. Дракон северо-запада. Покровительствует наукам, ученым, книжникам и студентам.

Троппер. Прозвище – Черный Воин. Цвет черный. Дракон севера. Покровительствует воинам, стражникам и прочим «мужам силы».

Хустри. Прозвище – Верный. Цвет золотистый. Дракон северо-востока. Покровительствует любви, семье и браку.

Берне. Прозвище – Благой. Цвет жемчужно-розовый. Дракон востока (восхода). Покровительствует рождению, детям до десяти лет.

Мед. Прозвище – Мастер. Цвет серый. Дракон юго-востока. Покровительствует ремеслам и искусствам.

Ханделл. Прозвище – Тароватый. Цвет желтый. Дракон юга. Покровительствует торговле и путешествиям.

Леге. Прозвище – Милосердный. Цвет зеленый. Дракон юго-запада. Покровительствует лекарям, благотворителям.

Дод. Прозвище – Истребитель Нежити, Беспощадный. Цвет багряный. Дракон запада (заката). Защищает землю Фимбульветер от всего, что может причинить ей вред, посмертный судья людей.

Магт. Прозвище – Изначальный. Цвета не имеет, прозрачен. Дракон центра мира. По легенде именно он своим дыханием выплавил этот мир из глыбы льда, и он же разрушит его, когда придет время. Покровитель властителей и хронистов.

ВРЕМЯ

Год — состоит из 361 дня, разделенных на 8 месяцев, каждый из которых посвящен одному из Драконов. Прозрачный Магт, Властитель времени, покровительствует всему году, ему посвящен не входящий ни в один месяц день Магдрот. Сезоны не равные, на лето и зиму приходится по три месяца, на весну и осень по одному.

Время Совы - от часа до двух часов ночи.

Время Кожекрыла — от 2 до 3 часов ночи.

Время Кошки — от 3 часов ночи до 4 утра.

Время Петуха — от 4 до 5 часов утра.

Время Песца – от 5 до 6 часов утра.

Время Собаки — от 6 до 7 часов утра.

Время Овцы - с 7 до 8 часов утра.

Время Рыб — с 8 до 9 часов утра.

Время Мыши — с 9 до 10 часов утра.

Время Гуся — с 10 до 11 часов утра.

Время Орла — от 11 до 12 утра.

Время Солнца (Полуденный час) — с 12 утра до 1 дня.

Время Тюленя — с 1 до 2 часов дня.

Время Лемминга — с 2 до 3 часов дня.

Время Кхарна — с 3 до 4 часов дня.

Время Полоза — с 4 до 5 часов дня.

Время Медведя - с 5 до 6 часов вечера.

Время Росомахи — с 6 до 7 часов вечера.

Время Лисы — с 7 до 8 часов вечера.

Время Горностая — с 8 до 9 часов вечера.

Время Ворона — с 9 до 10 часов вечера.

Время Волка - с 10 вечера до 11 часов вечера.

Время Луны — с 11 часов вечера до полуночи.

С 12 ч до 1 часа ночи — Полуночный час.

МЕРЫ ДЛИНЫ

Версе — расстояние от рогов до хвоста кхарна, примерно 1,70 метра.

Станд — расстояние, которое человек может пройти за час, примерно 4 километра.

Стеде — расстояние, которое преодолевает за час бегущий рысью кхарн, примерно 10 километров.

Финге — длина, равная указательному