Учебная тетрадь

Курьер

Океан бывает не только из воды. Если подняться на тридцать километров над поверхностью Земли, можно увидеть, как волны ослепительно-белых облаков бесшумно разбиваются о невидимые берега атмосферных течений. А если поднять голову — там не будет привычной голубизны. Там будет пронзительно-чёрная, бесконечная бездна, усыпанная бриллиантовой крошкой звёзд. Такой густой и яркой, какой ни один житель поверхности Земли не увидит даже в самую ясную ночь.

Пересадочная платформа «Стратосфера-7» парила на границе этих двух миров. Открытый всем ветрам бетонный перрон, пара устаревших указателей, ряд пластиковых сидений для редких посетителей да будто бы висящие в воздухе стальные рельсы, исчезающие вдали. Разумеется, стоять здесь без скафандра было бы самоубийством, если бы не невидимый стеклянный купол. Он надёжно отсекал космический холод и смертельную разреженность воздуха, оставляя лишь приятную прохладу да лёгкий, бодрящий ветерок, едва шевелящий волосы.

Внутри купола шёл снег. Точнее, это были конденсирующиеся частицы влаги на внутренней поверхности стекла. Они сливались в капли и, оторвавшись от купола, падали вниз. В полёте они замерзали и превращались в снежинки. Они медленно кружились в воздухе и ярко блестели в лучах солнца, словно стая крошечных светлячков. Не долетая до платформы, они таяли и опускались на бетон в виде моросящего дождика. Над платформой, бесшумно взмахивая длинными прозрачными крыльями, кружили изящные высотные дроны, созданные для работы на границе с космосом. Они следили за целостностью купола, изредка поблёскивая ультрафиолетовыми визорами.

Человечество давно пронизало атмосферу нитями транспортных артерий. Грави-поезда соединяли Тропосферу, Стратосферу и Экзосферу в единую транспортную сеть. Мир стал невероятно быстрым, технологичным и… немного скучающим по романтическому прошлому.

На краю платформы, у самого обрыва, шагнув за который окажешься в пушистом море облаков, стояла девушка.

Она была абсолютно одна, но, кажется, её это ничуть не тяготило. Напротив, она словно наслаждалась окружающей тишиной. Внешне она сильно выбивалась из привычного образа жителя двадцать третьего века. Девушка не носила мерцающих тканей, и её не окружали парящие перед глазами голографические интерфейсы. Она была одета в тёмное, слегка потёртое, но сшитое на совесть пальто с расклешённым подолом, бывшее в моде примерно триста лет назад. Горло укутывал объёмный шерстяной шарф, ноги облегали плотные колготки, а обута она была в высокие крепкие кожаные ботинки на шнуровке.

В правой руке девушка держала прозрачный зонт-трость. Он был здесь нужен для защиты от моросящего дождя, рождавшегося из тающих снежинок конденсата. Капли скатывались по пластику зонта и падали на бетон, а девушка задумчиво следила за этой монотонной дробью.

Рядом с ней, у самых ног, стоял чемодан. Массивный, угловатый, тёмно-зелёного цвета, с металлическими уголками и блестящими замками-защёлками. В эпоху, когда любую информацию можно передать через нейролинк, а любой предмет — воссоздать в домашнем молекулярном принтере, этот чемодан выглядел музейным экспонатом, забытым на перроне много-много лет назад.

Девушку звали Майя. И она не была романтичной чудачкой, заигравшейся в реконструктора. Её внешний вид, этот старинный зонт и тяжёлый чемодан были её рабочей униформой.

Майя была Курьером.

В мире победившей цифровизации возникла крошечная, но востребованная профессия — курьеры. Они доставляли настоящие вещи из рук в руки. Они перевозили предметы, которые невозможно оцифровать. И хотя отправить вещь по сверхскоростной пневмопочте было в сотни раз быстрее и дешевле, люди платили деньги за то, чтобы их посылку вёз живой человек.

Электронное табло, стилизованное под старинную вывеску в чугунной рамке, тихо трескнуло диодами и сменило надпись. Приятный бархатистый голос искусственного диспетчера с искренним сожалением в синтезированных интонациях произнёс:

— Внимание пассажирам. Грави-экспресс по маршруту «Тропосфера-Центр — Экзосфера-Орбита» задерживается ориентировочно на два часа. Причина: внеплановое перемещение облаков на тридцать пятом эшелоне, фермеры Канзаса запросили ливень сегодня вечером. Администрация транспортной сети приносит извинения за доставленные неудобства.

Майя не возмутилась и даже не написала разгневанный отзыв на сайте. Она лишь вздохнула, обошла свой зелёный чемодан и направилась к ряду пластиковых кресел жёлтого и синего цветов. Закрепив зонт рядом с сиденьем в специальном держателе, она села, расстегнула висевшую через плечо сумку и достала настоящий раритет — металлический термос. Открутила крышку-чашку, налила горячий чай. Над чашкой тут же поднялся ароматный пар. Майя сделала глоток, прикрыла глаза и улыбнулась. Полчаса отдыха с видом на плавно летящие облака. Разве это не подарок?

Её идиллию прервал скрежет.

Из неприметной двери с надписью «Служебное помещение» на платформу вышел мужчина. Точнее, человек, который когда-то им был в несколько большей степени, нежели сейчас.

Его все звали Старый Тодд. Тяжёлые массивные механические протезы ног — устаревшая модель тридцатилетней давности — издавали при каждом шаге гидравлический шум. Левая половина лица была скрыта грубой металлической пластиной, в центре которой светился красный оптический сенсор, заменявший глаз. Тодд был живым воплощением эпохи ранней кибернетизации: грубым и изрядно потрёпанным жизнью армейским андроидом. А точнее, куском человека, чудом выжившим после взрыва снаряда. Армия прикрутила к нему самые дешёвые манипуляторы и списала на гражданку.

Он остановился, опёрся на перила и хмуро посмотрел на облака внизу, затем перевёл взгляд единственного человеческого, выцветшего голубого глаза на Майю.

— Вот скажи мне, молодёжь, — скрипучим голосом начал Тодд. — Неужели тебе не холодно? Вон там, внизу, есть зал ожидания с кафетерием. Так какого дьявола ты сидишь здесь и морозишь… свою задницу?

Майя открыла глаза, посмотрела на сердитого киборга, и её улыбка стала только шире. Она не почувствовала враждебности в его голосе — лишь старческое ворчание одинокого человека, которому хочется с кем-то поговорить.

— Здравствуйте, — мягко ответила она. — В зале ожидания не видно такое красивое небо. А еда в кафетерии, сделанная в синтезаторе, никогда не сравнится с чаем, который заварили настоящими руками. Хотите? У меня есть ещё одна кружка.

Тодд опешил. Его оптический сенсор тихо зажужжал, фокусируясь на девушке, словно он увидел пришельца из другой галактики.

— Чай? Настоящий? — недоверчиво буркнул он. — Не из ароматизаторов?

— Листовой. С чабрецом и бергамотом. Собирала я сама, на склоне горы на Цейлоне пару месяцев назад, когда была там проездом, — Майя уже достала из сумки складной походный стаканчик, плеснула туда янтарной жидкости и протянула киборгу-уборщику.

Тодд тяжело вздохнул, лязгая суставами, подошёл ближе и неуклюжими металлическими пальцами взял стаканчик. Понюхал. Его единственный живой глаз удивлённо расширился.

— И правда… настоящий чай, — пробормотал он, делая осторожный глоток. Замер, смакуя давно забытый вкус, и его суровое лицо на мгновение разгладилось. С громким кряхтением он опустился на соседнее пластиковое сиденье, вытянув вперёд свои скрипучие механические ноги.

— Спасибо, дочка. Давно я такого не пил. А то эти современные технологии… — он пренебрежительно махнул рукой. — Поезда, которые летают на невероятных скоростях, но ждут два часа, пока пролетят облака в сторону Канзаса! Ну смешно же! Чуть что — и сбой в расписании. Да и питание стало другое. В кафетерии вся еда синтезируется, ничего оригинального нет! Тьфу!

Майя слушала его внимательно, не перебивая, грея руки о горячую чашку-крышку.

— Зато мир стал безопаснее, Тодд. Разве это плохо? — тихо возразила она. — Теперь можно запросто подняться на тридцать километров вверх, просто чтобы попить чаю и посмотреть на звёзды. Поверьте мне, я много путешествую.

Тодд скосил на неё оптический сенсор. Зрачок-камера сузился, изучая её.

— Путешествуешь? Да на тебе же ни одного импланта нет. Ни терморегулятора, ни даже простенького инфо-чипа на виске. Ты словно попаданка из прошлого. А это что такое? — он кивнул на зелёный чемодан. — Кто в наше время таскает с собой багаж? Все нужные вещи можно напечатать по прибытии в любой гостинице за пять минут. Кому нужен этот хлам?

— Мне нужен, — спокойно ответила Майя. — И тем, кто меня нанимает. Я Курьер.

Тодд поперхнулся чаем и закашлялся.

— Курьер?! Да ты с ума сошла! Вас всех давным-давно заменила пневмопочта. Зачем тащить что-то руками в чемодане, если можно отправить по трубе?

— Вы правы, — Майя чуть склонила голову. — Большинству хлам не нужен. Но иногда вещь очень ценна. И тогда люди нанимают меня.

Тодд хмыкнул, допил чай и вернул стаканчик.

— Романтики... Да чушь это всё! Игры детей в прошлое!

Майя ничего не ответила. Она лишь смотрела на медленно плывущие облака.

Внезапно в её голове раздался звоночек внутреннего ИИ-помощника. «Майя, время наступило. Условия доставки заказа выполнены».

Девушка едва заметно улыбнулась. Она закрыла термос, убрала его в сумку и встала. Подошла к своему зелёному чемодану, опустилась перед ним на одно колено и положила руки на холодные замки.

— Знаете, Тодд, — произнесла она не оборачиваясь. — Возможно, вы подумали, что я жду экспресс до Экзосферы. А на самом деле нет.

— Да? А куда тебе? Если вниз, то это с третьей платформы. Ты заблудилась, дочка.

— Я никуда не еду. Моя конечная станция — «Стратосфера-7». Я приехала сюда к вам.

Щёлк. Щёлк.

Тяжёлые замки откинулись с металлическим звуком. Майя открыла крышку. Чемодан внутри был обит мягким бархатом, разделённым на ячейки. В одной из них лежал предмет, тщательно завёрнутый в плотную упаковочную бумагу и перевязанный грубой бечёвкой.

Она достала свёрток, закрыла чемодан и подошла к опешившему уборщику. Протянула посылку ему.

— Это вам.

Тодд не шелохнулся.

— Мне? От кого? Я здесь уже пятнадцать лет торчу. Мне никто ничего не присылает.

— Возьмите, Тодд. Это моя работа — доставлять лично в руки.

Дрожащими, неуклюжими металлическими пальцами старый киборг принял свёрток. Он был лёгким, но Тодд держал его так, словно это была неразорвавшаяся бомба. Он потянул за бечёвку. Та легко поддалась. Бумага зашуршала, разворачиваясь.

Внутри лежала шкатулка. Небольшая, деревянная, покрытая тёмным лаком. На крышке была инкрустация перламутром — птица, расправившая крылья. Углы шкатулки были изрядно потёрты, лак кое-где потрескался от времени, но было видно, что предмет недавно и с огромной любовью реставрировали: петли были смазаны, а дерево отполировано.

Металлические пальцы Тодда замерли. Шум ветра за границей купола, казалось, стих окончательно.

— Майя… — голос старика надломился, стал тонким, совершенно не подходящим его грозному виду. — Это… это же…

— У меня есть послание от отправителя, — тихо сказала Майя, складывая руки перед собой. Она включила голозапись, и перед Тоддом появилась высокая девушка.

— Папа, я наконец-то нашла мастера, который смог починить любимую шкатулку нашей мамы. Я прошу прощения, что не смогла приехать сама — работа не отпускает, смены по двенадцать часов. Но… я помню о твоём дне рождения… С днём рождения, папа!

Запись прервалась, и девушка исчезла.

Тодд молчал. Из правого, настоящего, выцветшего голубого глаза выкатилась крупная слеза. Она прочертила дорожку по глубоким морщинам, задержалась на подбородке и сорвалась вниз, разбившись о рукав замасленной куртки.

Сварливый, жёсткий киборг сломался. В одно мгновение с него слетела вся броня, обнажив растроганного, тоскующего отца, который много лет считал себя забытым.

Он перевернул шкатулку дрожащими руками, нащупал на дне маленький бронзовый ключик и сделал пару оборотов.

Раздался тихий щелчок, и на пустой платформе, висящей в тридцати километрах над землёй, под падающим снегом и дождём зазвучала музыка. Мелодия была простой и немного скрипучей. Пружина внутри механизма изредка заедала, проглатывая некоторые ноты, но от этого музыка становилась лишь более трогательной. Это была мелодия старой механической музыкальной шкатулки.

Тодд прижал шкатулку к груди. Он плакал, беззвучно сотрясаясь всем телом.

Майя стояла рядом не мешая. Она смотрела на звёзды. Ради таких моментов она и работала. Информацию можно послать по сети. Но чтобы заставить старого киборга плакать от счастья, нужна была настоящая вещь. Память об умершей жене, переданная дочкой.

Музыка играла долго. Наконец, Тодд поднял голову. Он шмыгнул носом, утёр лицо тыльной стороной ладони, едва не поцарапав себя металлом.

— Ты… — он сглотнул ком в горле. — Спасибо тебе. Я… я понял. Ты делаешь важное дело. Храни тебя небо, девочка.

Платформа под ногами внезапно мелко завибрировала.

— Внимание. Грави-экспресс по маршруту «Тропосфера-Центр — Экзосфера-Орбита» прибывает на первый путь. Стоянка — три минуты.

Из глубины неба плавно вынырнул поезд. Сверкающая, идеально обтекаемая серебристая капля из композитных материалов. Он остановился бесшумно, и двери ближайшего вагона скользнули в стороны, приглашая внутрь, в мягко освещённый салон.

Майя подхватила свой опустевший зелёный чемодан, другой рукой взяла прозрачный зонт.

— С днём рождения, Тодд, — улыбнулась она на прощание. — И пусть музыка играет чаще.

Станционный уборщик, прижимая шкатулку к груди, смотрел ей вслед.

Шиза

[Дисклеймер: автор не является врачом и не имеет медицинского образования. Все рекомендации в тексте, а так же симптомы заболевания, — являются художественным вымыслом. Текст создан в развлекательных целях и не является медицинской рекомендацией.]

Утро началось с того, что ласковое летнее солнышко прямо на глазах раздвоилось на два огромных лиловых шара, которые своими невероятно жаркими лучами начали сжигать всё живое.

Марго поняла это ещё до того, как открыла глаза. Она почувствовала запах горящих деревьев, плавящегося асфальта и раскалённого металла. Мир поменял свои физические свойства: усилившаяся гравитация вжала её в кровать, а каждый вдох стал даваться с неимоверным усилием. Дым, проникший в комнату сквозь полуоткрытую форточку, не струился, как положено дыму, а, подсвеченный лучами смертоносных светил, рисовал в воздухе сложные фракталы лилового цвета.

Она лежала, тяжело дыша и вслушиваясь в тишину квартиры. Обычно тишина состояла из гула машин за окном, мерного гудения старого холодильника на кухне и редких всплесков воды в трубах, когда соседи открывали или закрывали краны. Сегодня тишина была другой: ей что-то нашёптывали десятки голосов, говорящих на незнакомом языке.

— Илья, — позвала Марго. Голос прозвучал истерично, словно его обладательница готова была вот-вот впасть в панику.

Ответа не последовало. Место рядом с ней на кровати оказалось пустым. Марго медленно, стараясь не делать резких движений, чтобы не спровоцировать ещё большие искажения, села на постели. Комната всё равно пошатнулась и теперь располагалась не горизонтально, а под небольшим углом. Однако предметы на столе и полках и не подумали падать, словно законы гравитации на них больше не действовали. Платяной шкаф размягчился и потёк, будто воск горящей свечи. Древесина, как плавящийся пластик, стекала к полу, принимая причудливые формы в стиле картин Сальвадора Дали.

Началось. Очередной приступ.

Врачи называли это слуховыми и зрительными галлюцинациями, ставя неутешительный диагноз «шизофрения». Экстрасенсы, к которым несколько лет назад её периодически водила мать, говорили о «повреждениях в ауре» и «закупорке верхней чакры». А священник и вовсе назвал её бесноватой, проведя обряд экзорцизма. Но ни таблетки, ни ритуалы в полнолуние на кладбище, ни освящённые иконки в конечном итоге не помогли. Сдвиги по фазе (как называла это сама Марго) периодически её навещали. Без заранее составленного расписания или предварительных звонков. «Шиза» всегда являлась нежданно и в самый неудачный момент.

Она спустила ноги с кровати. Ступни нащупали не привычный ламинат, а тёплую шерсть — как если бы она наступила на живую кошку. Марго зажмурилась, пытаясь собрать волю в кулак.

«Только не паниковать. Только не поддаваться», — твердила она себе.

Она поднялась и сделала шаг, затем другой. Ходить по живой кошке оказалось очень трудно. Постоянно казалось, что она сейчас обиженно мяукнет и убежит. Но ничего подобного не происходило. Кошка лишь дышала, отчего пол постоянно ходил ходуном, и, чтобы удержаться на ногах, Марго облокотилась о стену. В тот же миг выцветшие обои с ненавязчивым цветочным узором ожили: стебли переплетались, цветы распускались и тут же увядали, осыпая пол лепестками, которые исчезали, даже не успев коснуться плинтусов. Из-под закрытой двери ванной комнаты пробивался дневной свет и доносился шум прибоя. Марго знала: если она откроет эту дверь, то не увидит ни туалета, ни раковины, ни стиральной машины. Там бушует холодный океан триасового периода, который поглотит её вместе с квартирой, стоит лишь повернуть ручку. Поэтому она осторожно прошла мимо ванной и оказалась на кухне.

Илья стоял у плиты, спиной к ней. На нём были старая застиранная футболка и домашние штаны. Он выглядел настолько серьёзным и сосредоточенным, будто делал самое важное в мире дело. В воздухе витал густой аромат свежемолотой арабики, смешанный с тонкой ноткой кардамона.

Этот запах ударил Марго в ноздри, запах дыма пропал, а фракталы потускнели и вскоре исчезли вовсе.

— Илюша, — выдохнула она, хватаясь за косяк двери. Мягкое дерево под её пальцами сжалось, как пластилин. — Илюша, началось.

Илья не обернулся. Его внимание было полностью поглощено медной туркой, в которой тёмная жидкость только-только начинала закипать, собираясь подняться густой кремовой шапкой.

— Я знаю, милая, — спокойно ответил он. Его голос был ровным, глубоким и абсолютно лишённым какого-либо волнения.

— Там, за окном… там нет города, Илья. Всё сгорело! Два огромных лиловых солнца сожгли всё живое, остался только пепел. Мне страшно.

Она хотела сделать шаг, но линолеум на полу внезапно растворился, а вместо него открылось бездонное звёздное небо. Марго замерла, боясь провалиться в бесконечную пустоту космоса. Её дыхание участилось. Паника начала захватывать сознание. Если она сейчас поддастся, если поверит в то, что видит, то опять приедут люди в белых халатах и её снова ждут недели медикаментозного лечения в «дурке».

— Илья, пожалуйста! — её голос едва не сорвался на крик. — Мне нужно моё лекарство!

Илья хладнокровно снял турку с огня ровно за мгновение до того, как кофейная пена должна была перелиться через край. Затем выдержал паузу, позволяя пене осесть, и снова поставил турку на конфорку. Ещё несколько секунд — и он окончательно убрал её с плиты. Кофе был готов.

Только после этого он обернулся. На его лице не было ни удивления, ни тревоги. Только безграничное терпение и нежность. Он взял с полки любимую чашку Марго — зелёную, с толстыми стенками и деревянной ручкой, и аккуратно перелил в неё кофе.

Затем подошёл к Марго. Он ступал по безграничному космосу с уверенностью человека, идущего по обычному полу, покрытому линолеумом. Потому что для него никаких звёзд под ногами не было. Для него это и был самый обычный пол. То, что у жены начинается приступ, он понял ещё ночью по тому, как беспокойно она спала, а потому с утра сразу направился на кухню.

Он протянул ей чашку. От неё исходило тепло, пар медленно поднимался вверх, не создавая никаких фракталов.

Марго задрожала, отказываясь брать напиток. Её руки вцепились в дверной косяк так сильно, что костяшки пальцев побелели.

— Я не могу, — прошептала она, глядя огромными, полными ужаса глазами на газовую плиту позади Ильи, покрывшуюся густым зелёным мхом, из которого проросли светящиеся грибы. — Если я перестану держаться за косяки, то провалюсь в бездонную бездну под ногами…

Илья мягко, но настойчиво оторвал одну её руку от опоры и вложил в ледяные пальцы горячую кружку. Тепло чашки обожгло кожу, но Марго никуда не упала и не улетела.

Он посмотрел ей в глаза.

— Мы же с тобой договорились: сначала ты пьёшь кофе и только потом сходишь с ума.

Илья произнёс это с лёгкой долей ворчливости.

Марго судорожно вздохнула, её плечи слегка опустились. Она посмотрела на чашку в своих руках.

— Я сегодня добавил в кофе сразу две таблетки, — пояснил он.

Марго поднесла чашку к губам и сделала маленький, осторожный глоток. Горячая горьковатая жидкость с лёгким привкусом кардамона обожгла язык и покатилась по пищеводу, оставляя за собой дорожку обжигающего тепла. Это тепло достигло желудка и оттуда начало расходиться по всему телу.

Кофеин и лекарство, растворённые в горячей жидкости, мгновенно воздействовали на нервную систему. Паника постепенно начала отступать. И вместе с ней уходил ужас от того, что она видела.

Марго сделала второй глоток. Галлюцинации пока ещё не пропали. Плита всё так же была покрыта мхом. В полу всё ещё светились неизвестные галактики. А за окном клубился дым в свете двух лиловых солнц. Но теперь это не пугало её. Лекарство начало действовать.

— Ну как? — спросил Илья, отходя к столу и наливая себе кофе из другой турки, в которой не было препарата.

Марго глубоко вдохнула.

— Сегодня красиво, — её голос наконец-то избавился от истеричных ноток.

Она осторожно шагнула в космическую бездну. Звёзды под её босыми ногами мягко светили.

— Кажется, у нас на полу только что взорвалась сверхновая. А на газовой плите произрастает флора девонского периода.

Илья сел за стол, поставив чашку в заросли мха на столешнице. Для него там стояли только сахарница и салфетница.

— Главное, чтобы эта флора не сожрала мои сырники, — заметил он. — Я встал в шесть утра, чтобы приготовить их. Будет жаль, если мои труды окажутся напрасными.

Марго подошла к нему, осторожно обойдя чёрную дыру, и села напротив. Он подлил ей ещё кофе.

— Твоим сырникам не страшна даже стая голодных динозавров, — она слабо улыбнулась. — Я тебе не раз говорила: добавляй меньше муки.

— Это авторский рецепт, — не согласился Илья, откусывая кусочек сырника. — Зато они очень сытные. Тебе, между прочим, тоже не помешало бы поесть. А то вдруг улетишь в свой открытый космос, и кто мне будет помогать коммуналку оплачивать?

Они сидели на кухне, которая для одного из них была обычным помещением в спальном районе Питера, а для другой — эпицентром столкновения нескольких реальностей.

Марго пила кофе маленькими глотками, и с каждым глотком Сдвиг по фазе терял свою силу. Мох постепенно бледнел, становясь полупрозрачным, пока сквозь него не проступили контуры белой ДСП. Два лиловых солнца за окном слились в одно жёлтое. А дым оказался обычным утренним туманом. Далёкие галактики на полу скрылись под старым потёртым линолеумом с рисунком под паркет.

Мир обретал свои привычные и скучные очертания.

Это всегда происходило так. Приступ накатывал волной, угрожая поглотить её разум в панической атаке. Илья поил лекарством, и приступ проходил. Врачи считали это ремиссией.

Но Марго знала правду. Никакая это не ремиссия. Просто однажды, несколько лет назад, когда она билась в истерике на полу кухни, Илья не стал вызывать скорую, как делал до этого. Он сварил кофе вместе с прописанными ей таблетками в одной турке, сел рядом с ней на пол, обнял одной рукой, а другой поднёс чашку к её губам.

— Давай с тобой договоримся: сначала ты пьёшь кофе и только потом сходишь с ума. Хорошо?

Вот так они и заключили этот договор. Илья не ругал её за галлюцинации. Не называл сумасшедшей. Он просто упорядочил приём медикаментов, составил график. И шизофрения стала просто особенностью, которую можно купировать правильно подобранными лекарствами.

Марго допила кофе и поставила пустую чашку на стол. Она перевела взгляд на Илью. Он спокойно доедал сырник, листая новости в смартфоне. На его висках уже серебрилась ранняя седина.

— Всё прошло? — спросил он, не поднимая глаз от экрана.

— Да, — тихо сказала Марго. — Спасибо тебе. Сегодняшний сеанс связи с космосом завершён.

— Отлично. — Илья заблокировал телефон и посмотрел на неё. В его глазах плясали лукавые искорки. — Тогда, может быть, ты поешь? Сырники ещё тёплые. И ещё есть вишнёвое варенье, его привезла твоя мама. Она сегодня заезжала, когда ты ещё спала.

Марго посмотрела на румяные сырники. Они выглядели невероятно аппетитно.

— Пожалуй, да. Муки ты, конечно, бухнул от души, но аромат божественный.

Она взяла вилку, отрезала кусочек сырника, обмакнула его в густое рубиновое варенье и отправила в рот. Вкусно.

Она знала, что «шиза» вернётся. Может быть, через неделю. А может, через месяц. Однажды пол снова исчезнет, а с потолка польётся кислотный дождь. Но пока у неё есть Илья, эта тесная кухня и медная турка на плите — она со всем справится. В конце концов, они договорились.

Сначала она пьёт кофе, и только потом сходит с ума.

Певчая птичка

— Эй, моя маленькая юркая птичка, просыпайся! Солнце уже скоро встанет, а работы непочатый край! — густой, рокочущий голос дядюшки Ганса, сопровождаемый громким хлопком его огромных ладоней, вырвал меня из сладкого сна.

Я открыла глаза и тут же радостно улыбнулась, жмурясь от яркого света лампы. От огромной каменной печи, занимающей добрую треть нашей кухни, исходило блаженное тепло, согревающее даже кончики пальцев на ногах. В воздухе уже плыл восхитительный, густой и сытный аромат: это наша кухарка, полная тётушка Марта, ловко вынимала длинной деревянной лопатой пышные, присыпанные белой мукой пшеничные караваи. На широких чугунных сковородах тем временем весело шипела, брызгаясь во все стороны прозрачным раскалённым жиром, сочная свиная грудинка, щедро натёртая чесноком и перцем.

Мой день всегда начинается ещё до рассвета! Я проворно вскочила с колючего соломенного тюфяка, который мне кажется мягче любой королевской перины, и бережно взяла свою новую и чистую одежду, подаренную добрым дядюшкой Гансом. Натянула платье из тёмно-коричневой шерсти — дядюшка сказал, что это самый лучший цвет, ведь на нём совсем не видно случайных пятен от пролитого пива или мясной подливы. Я старательно затянула тугую шнуровку на груди и одёрнула подол. Он обрезан непривычно высоко, открывая мои ноги в чулках, но это очень удобно — ткань совершенно не путается под ногами и не мешает быстро бегать между столами!

Затем наступил черёд самого главного: я повязала поверх тёмного платья большой, выстиранный с вечера белый передник. Тщательно его расправила и проверила два глубоких кармана — туда удобно прятать тряпку для протирки столов и оставленные гостями монетки. И наконец, я прикрыла свои длинные волосы строгой белой шапочкой, плотно обхватившей голову. Последний раз глянула на своё отражение и радостно улыбнулась: в этом наряде я выгляжу в точности так же, как мои старшие сёстры!

Моё первое дело — стирка. Я схватила неподъёмную деревянную бадью, доверху набитую грязным бельём, и побежала по скрипучему, искрящемуся в предрассветных лучах солнца снегу на речку, к проруби. Ледяная вода мгновенно обожгла руки, пальцы быстро покраснели и онемели, пока я изо всех сил полоскала тяжёлые простыни и пододеяльники. Мороз щипал щёки, ветер задувал под короткое платье, но я совсем не расстраивалась. Разве это беда? Ведь я скоро закончу стирку и вернусь в помещение. Меня снова окутает жаркое тепло очага!

Я развесила чистое, хрустящее и пахнущее морозной свежестью бельё на заднем дворе, полюбовалась своей работой и со всех ног поспешила обратно в главный зал.

Заведение «Певчая птичка» — самое богатое во всей нашей округе и первые посетители появляются очень рано. Поэтому я спешила вымыть и насухо протереть потемневшие от пролитого пива и времени деревянные столешницы, чтобы дядюшка Ганс остался доволен.

К полудню здесь стало невообразимо шумно и весело. То и дело с грохотом распахивались тяжёлые дубовые двери, занося внутрь клубы белого морозного пара, запах хвойного леса и лошадиного пота. За столами плотно сидели румяные с мороза люди: стражники в звенящих кольчугах, богатые торговцы в дорогих одеждах и уставшие ремесленники.

Я ловко сновала между столами, подавая тяжёлые глиняные кружки. Гости здесь весёлые и озорные! Они иногда подмигивали кому-нибудь из моих сестёр, шлёпали их по попе и уходили с ними в верхние комнаты. Уж не знаю, чем они там занимаются, но возвращаются довольные и счастливые.

— Ого, а младшенькая-то ого-го какая девка будет! — загоготал один из стражников, поднимая кружку, из которой выплёскивалась обильная пена.

Я заливисто хихикнула, едва не расплескав пиво, и побежала дальше — мне очень нравится эта забавная игра, посетители всегда так по-доброму, так ласково со мной дурачатся, словно со своей младшей сестрёнкой.

— Сюда, девочка, тащи ещё кувшин тёмного! Да пошевеливайся! — раскатисто захохотал грузный, рыжебородый купец в углу зала.

— Бегу-бегу, добрый господин! — отозвалась я.

Я поставила перед ним тяжёлый кувшин, а он вдруг, вместо того чтобы просто расплатиться, сгрёб меня в охапку своими огромными ручищами. Его колючая борода больно царапала мне лицо, от него резко пахло пивом, луком и немытым телом, но я лишь радостно вспыхнула. Надо же, как сильно постояльцы меня любят и ценят мою заботу, раз так открыто и искренне выражают свои чувства!

— Эй, ну-ка убрал от неё руки! — вдруг строго, словно рассерженный медведь, прорычал от своей стойки дядюшка Ганс, ударяя кулаком по столешнице. — Сначала деньги! А уж потом девку от работы отрывай!

Торговец примирительно, хрипло расхохотался, вытер мокрые губы рукавом, достал из толстого кожаного кошеля медную монетку и подал мне. Я с восхищением посмотрела на трактирщика. Как же здорово, что дядюшка Ганс так печётся обо мне и моих сёстрах! Он строго следит, чтобы гости не отвлекали нас от работы, а за задержки — берёт с посетителей плату!

После обеда многие гости разбрелись по делам, в зале стало гораздо тише. Я взяла веник, тряпки и побежала на второй этаж убирать тесные гостевые комнатки. Нужно было поменять солому в тюфяках, постелить простыни, подмести полы. В одной из комнат сидел с моей сестрёнкой полуодетый купец. Увидев меня в дверях, он широко улыбнулся.

— Иди-ка сюда, птичка, — подозвал он меня мягким, вкрадчивым голосом и усадил прямо на свои крепкие голые колени.

Он долго, как-то тяжело и прерывисто дыша, гладил меня и перебирал мои волосы.

— Какая ты... славная. Подрастёшь — цены тебе не будет, — пробормотал он, а потом с тяжёлым, неохотным вздохом отпустил меня, сунув прямо в ладошку медную монетку. — Купи себе сладкий пирожок на ярмарке, малышка.

Я крепко сжала драгоценную монетку в кулачке, спрыгнула с его колен и радостно поклонилась в пол, как учил дядюшка Ганс. Какие же невероятно щедрые, какие добрые люди приезжают в этот замечательный дом! Я убежала дальше заниматься делами, а купец с моей старшей сестрёнкой ещё остались о чём-то беседовать.

Ближе к вечеру, когда дневная суета наконец немного спала и менестрель начал наигрывать тихую, спокойную мелодию, я забежала на кухню. Тётушка Марта, громко кряхтя, сгружала с подносов в огромное корыто грязную деревянную посуду.

— Смотри-ка, егоза, — ворчала она. — Осталась почти целая медовая лепёшка с орехами. Всего-то разок откусили! Вот и ужин тебе будет.

Моё сердце сладко замерло от нахлынувшего счастья. Я осторожно взяла липкую, невероятно сладкую лепёшку и села на маленькую деревянную скамеечку у самой печи. На румяном боку лепёшки был отчётливо виден след от зубов, но разве это хоть каплю важно? Откусив восхитительное лакомство, я почувствовала, как оно буквально тает во рту. Я прикрыла глаза и с невероятной, щемящей нежностью вспомнила маму с папой. Как они там без нас? Как скоро они приедут навестить? Папа обещал, что они будут навещать нас с сёстрами часто-часто, но пока родители ни разу не приезжали. Наверное, у них дела.

Перед мысленным взором тут же всплыл наш крохотный, покосившийся бревенчатый домик на самом краю деревни, на опушке тёмного леса. Мы с родителями и сёстрами жили бедно и часто ужинали просто репой с колодезной водой. Я помню мамины натруженные руки и её грустные глаза. Нам было так тяжело, так голодно, но родители всегда любили меня и моих сестёр!

Я как сейчас помню тот вечер, когда мы с папой стояли у массивных дверей этого дома. Из окон лился волшебный, тёплый жёлтый свет, а из трубы валил густой дым.

«Тут тебе будет всегда тепло, доченька, — сказал тогда папа, присев передо мной на корточки. Он крепко-крепко обнял меня. — У тебя каждый день будет еда и крыша над головой. И во всём слушайся доброго дядю Ганса!»

И он подарил мне эту чудесную, нескончаемую сказку! Он нашёл место, где мы всегда согреты, где нас кормят и где мужчины дарят звонкие монетки.

Веселье и громкий хохот окончательно утихли далеко за полночь. Дом погрузился в сонную тишину, прерываемую лишь поскрипыванием кроватей наверху. Дядюшка Ганс, тяжело вздохнув, сел за дубовый стол в пустом зале, достал перо и зажёг масляную лампу, чтобы подвести итоги этого дня. А я, как и полагалось, высыпала из кармана все монетки, что получила сегодня от гостей.

Это важно, потому что дядюшка тщательно их пересчитывал, убирал в кошель и аккуратно записывал в своей красивой, переплетённой телячьей кожей книге. И я ужасно рада, что там вписано и моё имя — ровно между двумя мешками пшеницы и бочкой пива. Напротив четырёх серебряных монет, что дядюшка отдал моему радостному отцу.

Пять рассказов про любовь

Любовь первая. Точнее, «первая любовь»

Мне было 11 с половиной, когда на всё лето родители сгрузили меня к родной тётке — маминой младшей сестре. Тогда я ещё не осознавала масштабов трагедии и только во взрослом возрасте поняла: от меня просто технично избавились. Учитывая, что в деревне скучали вполне живые и здоровые бабушка с дедушкой, логика родителей до сих пор остаётся для меня загадкой. Видимо, старшее поколение устроило коллективный сговор, решив отдохнуть от моей скромной персоны.

Итак, я у тётки. У неё — свой ребёнок, мой двоюродный брат, примерно мой ровесник. С ним-то я и гуляла. А у брата был лучший друг… в которого я немедленно втюрилась по самые помидоры.

На самом деле ничего не происходило. Просто я, начитавшись детских романтических книжек, мечтала и воображала себе всякое. А в реальности мы просто гуляли втроём (иногда к нам ещё кто-нибудь присоединялся), купались, ходили по грибы и делали всё то, чем обычно занимаются одиннадцатилетние дети летом. Чтобы вы понимали градус страстей: мы даже за ручки не держались.

Но я так мечтала… В общем, это была моя первая любовь, которая об этом так никогда и не узнала. Вот так.

Потом лето закончилось, и меня забрали родители. Телефонами мы, конечно, обменялись, но звонить я боялась, а он тоже не звонил. А я — ну вы понимаете — ждала звонка. Целый год ждала, вплоть до следующего лета.

И следующим летом я вновь его увидела. Всего один раз. За это время он кардинально изменился: если раньше это был очаровательный мальчик-одуванчик (а мне именно такие и нравились), то теперь передо мной стоял грубый, хамоватый тип бандитской наружности. Он использовал блатную феню исключительно как связку для отборного мата. Плевался. Курил. Пил пиво. Ну, и всё в таком духе.

Хватило одной этой встречи, чтобы всю мою влюблённость как рукой сняло. Я не просто разлюбила — я вообще больше не хотела его видеть. Бандюки (или подражающие им), приблатнённые с шансоном на телефоне, вещающие про «старшаков» и про то, «кто район держит», — это точно не герои моего романа.

* * *

Любовь вторая. «Смешная»

Когда нам было по 13 лет, моя лучшая подруга начала встречаться с нашим одноклассником. А мы все трое учились в одном классе.

И вот однажды эта парочка заявляется ко мне домой и выдаёт: «А давай мы познакомим тебя с другом парня и будем гулять вчетвером?» (Даже не спрашивайте, почему им не гулялось вдвоём). Ну, я и согласилась.

Меня познакомили, и мы стали гулять. Убейте, не помню, держались мы за ручки или нет, но не целовались — это железобетонно. Паренёк, кстати, оказался замечательным. Чувств у меня к нему не было абсолютно никаких, сплошное равнодушие, но человек он и правда был очень хороший. Сейчас я бы сказала, что мы просто отлично проводили время. А ещё каждый день часа по два висели на телефоне. Дошло до того, что родители начали мне это запрещать, потому что счета за связь стали приходить поистине астрономические.

А вот вторая парочка, та, что с лучшей подругой, кажется, целовалась, но при этом они постоянно ругались и скандалили. Чуть ли не через свидание, а то и на каждом.

Вся эта эпопея длилась целых два года. А потом они окончательно разбежались, и мой «парень» тоже пришёл ко мне, выдал классическое: «Давай останемся просто друзьями» — и ушёл. Как сейчас помню: закрыв за ним дверь, я подобрала с пола челюсть, вставила обратно вывалившиеся глаза и покрутила пальцем у виска. Ну не придурок ли? Мы ведь даже не целовались…

Справедливости ради, мы и сейчас иногда общаемся. Человек реально хороший: весёлый, умный, совершенно неконфликтный.

* * *

Любовь третья. «Безумная»

Мне 16 лет. Я пошла одна гулять на набережную. Там ко мне подошёл паренёк: разговорились, познакомились, он проводил меня до дома, и мы начали встречаться.

Не знаю, какими судьбами его занесло в тот день в Рыбинск, потому что жил он в Ростове и на свидания мотался оттуда. Неблизкий, к слову, свет — часа три на автобусе, да ещё и обратно ехать. Плюс билеты денег стоят, сами понимаете. Но он ездил почти каждый день.

И вот тут уже были и поцелуи, и обнимашки, и кое-что посерьёзнее. Это была моя настоящая первая любовь — после той, самой первой.

В тот момент мама легла в больницу на две недели. Отец, видимо, на радостях ушёл в глубокий запой. И этот парень просто поселился у меня дома. В общем, я тоже оторвалась.

Ну а что, не в Ростов же ему каждый день ездить?

Из забавного: за две недели отец даже не понял, что в квартире живёт посторонний мужик. То есть человек пил настолько глубоко…

Через две недели парень уехал на сессию в Ярославль (учился в университете на заочном). Естественно, мы созванивались каждый день. А потом, под конец сессии, он перестал брать трубку. Совсем. И после сессии не приехал. Я не знала, что и думать.

Ах да, ещё из забавного: на следующий день после его отъезда выписалась мама. И я ей с порога безапелляционно заявила: «Мама, со мной теперь будет жить парень». Дочке 16 лет, и она такое выдаёт — ну, вы понимаете масштаб моей борзости. Мы немного поскандалили, и мама… разрешила (!!!). Вот такая золотая у меня была мама. Видимо, я росла не в меру избалованной.

Так вот. Он не приехал, а я места себе не находила. Но самое главное — я не знала, что случилось! В голову лезли самые жуткие мысли, далёкие от реальности. То думала, что он в реанимации, то — что забрали в полицию и телефон не дают. Нафантазировать можно многое.

В общем, я психанула и поехала его искать (между прочим, на лично заработанные деньги и даже не посоветовавшись с мамой).

Сначала рванула в Ростов к его родителям. Логика была железной: раз сессия давно закончилась, значит, он должен быть дома. В общем, познакомилась, так сказать. Обычно знакомство с родителями проходит несколько иначе…

Занятно, что его адреса в Ростове я не знала. Зато знала его сотовый! Скачала в интернете какую-то программку (базу данных владельцев номеров), в которой был указан адрес прописки из паспорта. Прописка оказалась ростовской, и я резонно предположила, что живёт он с родителями. Так оно и вышло.

И вот его родители заявляют мне, что понятия не имеют, где их сын. (Верите?) Я вот тогда поверила и приняла за чистую монету. А сейчас думаю, что банально наврали.

Как бы то ни было, я поехала в Ярославль. Ярославского адреса он мне тоже не говорил (да я и не спрашивала), знала только, что живёт в съёмной квартире, которую университет предоставляет иногородним на время сессии (за деньги, разумеется). Вскоре я материализовалась в учебной части. Адрес мне выдали без всяких проблем, стоило лишь рассказать слезливую историю в духе: «Пропал человек, трубку не берёт, даже родители не знают, где он». В деканате не поинтересовались ни тем, кто я такая, ни как меня зовут. Про документы я вообще молчу…

Нашла я эту квартиру. Звоню.

Дверь мне открыла растрёпанная баба в неглиже.

Понимаете, да, развязку? Он там с бабой жил. Такие дела.

А любовь эта — «безумная», потому что это ж надо было настолько потерять голову, чтобы сорваться в другой город разыскивать парня, не зная ни одного его адреса, и ведь разыскать! Безумие чистой воды.

Так что, мужчины, если что, имейте в виду: поехавшая баба вас где угодно найдёт, а если надо, то и из могилы подымет, схватит за грудки и такая: «Ты где, гад, шляешься?!»

И самое последнее «безумие»: примерно через полгода ко мне домой явились его мама и сестра. Из Ростова приехали, и не лень же было. И такие: «Ты ему жизнь не порти, у него двойня родилась, не разрушай семью». Я второй раз поднимала челюсть с пола, собирала глаза в кучу и крутила пальцем у виска.

* * *

Любовь четвёртая. «Взрослая»

В 17 лет я пошла на день рождения к одному парню, куда привела меня подруга. Того парня я видела первый и последний раз. Но у него был друг, и мы с ним сначала уединились в соседней комнате, а потом он предложил пойти к нему. Я на тот момент была ещё столь наивна и глупа, что не представляла, зачем мы идём к нему. Видимо, чай пить…

Как оказалось, не чай.

Вот так мы начали встречаться. Происходило это нечасто, может, раз в неделю. У меня своей территории не было, поэтому я приходила к нему. Тут уже никаких гуляний за ручку под луной — всё по-взрослому. Сунул, вынул — и «до встречи».

Он был женат и этого не скрывал. И, видимо, меня это устраивало.

Продолжалось это несколько месяцев, пока не случился день рождения лучшей подруги (той самой, что фигурирует и в этих рассказах, и в посте про наушники). Я туда позвала этого парня, и он согласился. На самом деле я думала, что откажется. А он нет, пришёл со мной.

А ушёл с лучшей подругой.

Правда, недалеко ушёл: она рассказывала, что заехала ему по яйцам и ушла. Там и вправду очень немного времени прошло — съездить на лифте до первого этажа и обратно. Она почти сразу вернулась.

Как бы то ни было, больше он мне не звонил, и я ему тоже. Встречи закончились.

Не так давно я его видела в училище, где учусь. Без понятия, что он там делал, но он прошёл мимо, не поздоровавшись.

* * *

Любовь пятая. «Замужняя»

В 18 я вышла замуж. Особой любви не было, но он был хороший, и даже разошлись мы по-хорошему и без скандалов. Но это я забежала вперёд.

Мы примерно полгода встречались, потом свадьба — и всё было хорошо. До лета.

Летом я поехала в деревню к своей тётке. Я тогда не училась и не работала и могла все летние каникулы провести в деревне. Что я и собиралась сделать. Кстати, это было как раз там, где когда-то приключилась любовь первая. В общем, места хорошо знакомые. Тётка меня отлично принимает, несмотря на то, что родители уже умерли. Я и в этом году собираюсь у неё несколько дней погостить в августе. Больше не получится из-за работы. А тогда — ничто не мешало.

Я и мужу предложила поехать со мной. Но ему надо было взять отпуск, что он и сделал.

В общем, я поехала, а он должен был приехать через пару дней, с даты начала отпуска. Он не знал, где дача, и мне надо было его встретить.

Но в день, когда он должен был приехать, у него телефон оказался выключен. Я несколько дней ходила его встречать, но он так и не приехал. Чувствуете повторение истории? Как думаете, чем всё закончится?

В общем, я сначала позвонила ему на работу, и там сказали, что он в отпуске. Потом позвонила его матери, та сказала, что она не знает, где он (опять повторение, да?), но он у неё тоже «абонент не абонент». И она даже ходила к нам домой, и ей никто не открыл, а свет в квартире не горел.

В этот раз я была уже учёная. Никуда не бросилась разыскивать. Мне уже было всё ясно. Как, наверное, и вам. Я спокойно продолжила отдыхать, ни о чём не беспокоясь.

В день, когда у него отпуск закончился, он внезапно позвонил. Сказал, что поехал к другу на дачу, там они типа пили и рыбачили. И там типа телефон не берёт, поэтому он и был «абонент не абонент».

Кто ж теперь знает, может, так оно и было? Я ему сказала «хорошо», попрощалась и продолжила отдыхать. У меня уже курортный роман намечался — нафиг мне муж, который объелся груш.

Вернулась я в город в конце августа перед самой учёбой. Был поздний вечер. Света в квартире не было. Я открыла дверь своим ключом, и в дверях меня встретил муж. Видимо, услышал и прибежал. В одних трусах. И… не пустил меня в квартиру.

Ну, то есть я его типа не застала. Или, наоборот, типа застала. Не хочу даже гадать, был у него там кто-то или не был. Главное — законную жену не пустил в квартиру.

Это была его квартира. А у меня ещё своя была, которая от родителей осталась. Так что проблемой это не стало: я развернулась и пошла домой.

А с мужем мы потом спокойно развелись.

Так что… я в разводе.

И у меня вновь отношения, но пока о них рассказать нечего.

Sennheiser Momentum Wireless 3

Сегодня я хочу рассказать об этих наушниках: как они ко мне попали и почему я их люблю. И это реально произошедшая история и реально существующая вещь.

Когда я называю их цену — 35 тысяч рублей, — некоторые падают с кресел, другие нервно хихикают, третьи крутят пальцем у виска. Никто не понимает, что такого я в них нашла. Но даже если узнают плюсы этого девайса, всё равно говорят: «Ну не за 35 тыщ же!»

Так что теперь вы понимаете: без рассказа никак не обойтись. Поэтому приготовьте свои глазки к скучному чтению или же закрывайте пост прямо сейчас. Уверяю, дальше будет абсолютно никому не интересная стори.

* * *

До этих «ушей» у меня было много всяких разных. Я пробовала и внутриканальные, и накладные, но нравятся мне именно полноразмерные — чтобы ухо целиком помещалось внутрь и ничего не жало.

Когда я ещё не зарабатывала, а родители толком денег не давали, я покупала наушники за 300–500 рублей, редко — за тысячу. Они были для меня просто расходником, потому что быстро ломались. Так же быстро, как клавиатуры за сто рублей и мышки за двести. Всё это я меняла каждые три-четыре месяца.

Но потом у меня появилась подработка, и были куплены хорошие (на тот момент) «джибиэльки» за 4500. Наверное, это были первые в моей жизни нормальные наушники. Во всяком случае, точно лучше, чем бренчалки за 500 рублей.

В тот день мы пошли с подругой по магазинам — это она хотела купить наушники. Долго выбирала, мерила, слушала и в итоге определилась. Ну и мне, конечно, тоже стало надо! Вот так мы и ушли из магазина с двумя парами.

Мне они не понравились сразу: накладные, давят на уши. А у меня есть манера неожиданно засыпать, в том числе в наушниках. Наутро, после того как они всю ночь давили, уши становились малинового цвета, распухали и зверски болели.

Но… Ярослава плакала, кололась, но продолжала слушать кактус. Правда по звуку они и правда были хороши — лучшее, что у меня на тот момент было.

Слава богу, прожили они недолго. Всего один год — и благополучно отдали богу душу. У подруги продержались немногим больше. Забавно, кстати, что перед их «смертью» из них торчал пучок ободранных проводов. Так она и ходила по улице с этим украшением.

В общем, мы опять на пару пошли за новыми «ушами».

Действующие лица те же, место покупки там же, только теперь мы были наученные горьким опытом. Подруга поклялась больше никогда не брать накладные и выбирала внутриканальные или вкладыши. Я же и раньше знала, что люблю полноразмерные, просто в прошлый раз на меня нашло какое-то помутнение рассудка. Иначе никак не объяснить, как я умудрилась купить накладные и обнаружить это только дома… Ну да ладно, глазки видели, что покупали? Ну вот и ешьте, хоть повылазьте!

В этот раз я смотрела внимательно.

Выбор пал на модель той же фирмы, только теперь я взяла ещё дороже — за 10 тысяч рублей. И вот это для меня была уже СУММА, вот прямо так, большими заглавными буквами. Целая месячная зарплата подрабатывающей летом школьницы!

Ошибка была осознана только через два месяца, когда я в очередной раз уснула, а наутро эти дорогущие наушники оказались сломаны: я их просто раздавила во сне. Чашка отломилась от оголовья. Конечно, такую вещь я не готова была просто выбросить, поэтому пошла в мастерскую.

— Делайте чё хотите, но чтоб починили! — заявила я.

— А что мы можем? Тут никак не починить, — ответили мастера. — Девушка, вы поймите, нужны новое оголовье и новый наушник, потому что конструкция неразборная.

Вот тут я разозлилась по настоящему. Мастера-ломастеры, блин.

— Просто сюда и сюда загоните по гвоздю, — показала я им. — Раскалите гвоздь и впаяйте. Пластмасса же.

— Гвозди у вас есть? А горелка?

И то и другое у них нашлось, так что я продолжила пользоваться этими «ушами».

Однако через год точно таким же образом отвалилось и второе «ухо». Рецепт ремонта был известен, но я плюнула и решила купить новые.

Теперь я подошла к вопросу серьёзно. Не побежала в ближайший магазин, а взяла листок бумаги, подумала и записала требования. Точнее, открыла Word и создала файл, но какая разница…

Мои требования оказались такими:

1. Металл. Строго. Любая пластмасса рано или поздно сделает «хряк» из-за того, что я сплю в наушниках.

2. Полноразмерные. Строго. Чтобы ничего не давило на мои прекрасные ушки. Чтобы мне было мягко, сухо и комфортно.

3. Натуральный материал амбушюров. Никакой синтетики! Это к вопросу про сухость: уши не должны потеть.

4. Качество звука выше, чем у предыдущей модели. Я не меломан, запредельное качество мне не нужно, но раз уж плачу деньги, хочу, чтобы вещь была лучше старой. Должен быть апгрейд, а не даунгрейд. Иначе проще опять гвозди впаять — и дело с концом.

5. Шумоподавление. До этого ни в одних моих наушниках такой функции не было, хотелось попробовать. Я ещё не знала, нужна она мне или нет — взяла на пробу.

Когда я просеяла весь ассортимент в интернет-магазинах, выяснилось, что под мои требования подходит исчезающе мало вариантов. Металл используется редко. Натуральные амбушюры — тоже. А уж чтобы всё вместе…

Выбирать пришлось практически из трёх моделей. При этом одна из них оказалась очень ремонтопригодной: для неё отдельно продавались аккумуляторы и амбушюры (их всегда можно докупить, если старые износятся). А на «Авито» можно найти такие же наушники в плохом состоянии, которые станут донорами запчастей, если вдруг опять что-нибудь сломается.

Вот так эти наушники и оказались у меня. А уж когда я взяла их в руки… Натуральная мягкая овечья кожа — их просто не хочется выпускать!

Но есть у них и недостатки. Во-первых, они большие, на голове смотрятся некрасиво. Дома-то наплевать, а на улице стрёмно. Во-вторых, боятся воды, дождя и снега. Правда, я ношу их в снег и мороз, и пока ничего не случилось, но для влажной погоды совершенно точно надо иметь вторые, водонепроницаемые. В-третьих, по современным меркам они мало держат заряд. Мне на рабочую смену хватает, но всё равно заряжать нужно каждый день. И быстрой зарядки нет.

Но в целом я довольна. Конструкция очень крепкая: чтобы их сломать, надо специально постараться. Амбушюры невероятно приятные. Динамики звучат бомбезно, басы сочные и глубокие.

Но цена… Когда я её называю, люди падают в обморок.

P. S. Впрочем, наушники от «яблока» стоят раза в три дороже, и ничего — люди покупают. Я на улице часто вижу эппловские, по несколько раз на дню. Несмотря на их космическую цену.

И, завершая сюжетную арку подруги: те свои внутриканальные она утопила в море… А в этом году, совсем недавно, купила полноразмерные. Пластиковые, без шумоподавления, с синтетическими несъёмными амбушюрами, но зато за 40 тысяч! Возможно, звучат они лучше моих, но это та разница, которую я вряд ли уловлю.

Серебряная стрела

Поезд ушёл. Стрелы шлагбаумов медленно поползла вверх, открывая путь автомобилям, замершим у переезда. Жёлто-красные листья, поднятые вихрем от пронёсшихся вагонов, кружились в золотистых лучах послеполуденного солнца, постепенно оседая на нагретые рельсы.

Юми стояла у приоткрытого окна, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Сверху этот кусочек пригорода, будто раскрашенный рукой искусного художника, казался совсем игрушечным.

Прямо под её окном, справа от путей, раскинулась переливающаяся багрянцем крона клёна. Чуть дальше виднелась ржавая железная крыша домика смотрителя, почти утонувшая в густой, сочной зелени кустарников. По левую сторону от железной дороги, словно в противовес багрянцу клёна, пылали чистым золотом деревья гинкго, осыпая асфальт жёлтыми листьями.

Всё было точно таким же, как на фотографии, стоящей на её столе. Будто этот снимок сделали только вчера, а не год назад.

В 16:15 железнодорожный переезд всегда закрывался. В это время здесь пролетал скоростной экспресс из столицы, который никогда не останавливался в их крошечном городке. Он проносился мимо, обдавая стоящие перед шлагбаумами машины порывом горячего воздуха, и вскоре скрывался за горизонтом.

В это короткое мгновение весь мир Юми сужался до небольшого переезда и летящей по рельсам серебряной стрелы.

Она прикрыла глаза, и память унесла её в прошлое. Ровно год назад, в эти самые минуты, она стояла внизу, под кроной багряного клёна, опираясь спиной на его массивный ствол. Рядом стоял Такеши Хирано. Он щурился от солнца и счастливо улыбался.

— Представляешь! — возбуждённо говорил он. — Отец получил повышение, и теперь мы будем жить в столице!

— Но мы не будем видеться… — грустно проговорила Юми. Она с трудом сдерживалась, чтобы не заплакать.

— Ну что ты, конечно, будем! — убеждённо сказал Такеши и взял её за руку. Его пальцы были тёплыми и немного шершавыми.

— Я буду часто писать письма и всё-всё тебе рассказывать! — Его голос вдруг стал серьёзным, он наклонился и заглянул ей в глаза. — Я буду приезжать, обещаю. И не на электричке, как все. Нет! Я примчусь к тебе на экспрессе. Я сорву стоп-кран, пусть все пассажиры попадают со своих мест, но я заставлю его остановиться прямо здесь, у нашего клёна!

Такеши размахивал руками, его глаза горели, а сам он расхаживал туда-сюда перед Юми, словно тигр, мечущийся в клетке. И она поверила, заразившись энтузиазмом Такеши. Она ослепительно улыбнулась.

* * *

Сначала она спускалась вниз каждый день. Стояла в тени клёна и смотрела на пролетающие мимо серебристые вагоны. Потом стала делать это через день. Потом — только по пятницам…

Время медленно шло. Клён сбросил листья, укрыв землю ярким ковром, затем его ветви покрылись серебристым инеем, а весной брызнули свежей зеленью. И вот теперь он вновь вспыхнул багрянцем, словно раскрашенный рукой неведомого художника.

Такеши писал. Первые месяцы письма летели одно за другим: длинные, путаные, полные восторга от многолюдных проспектов, высоких стеклянных зданий и новых друзей. Юми читала их обычно по вечерам, сидя на подоконнике и болтая ногами, а по её лицу блуждала счастливая улыбка.

Постепенно письма становились короче и приходили всё реже. Последнее пришло в мае: «Подготовка к экзаменам сжирает всё время. Каждый день занятия с репетиторами. Постараюсь вырваться, как только сдам экзамены». С тех пор писем не было.

Но сегодня был особенный день. Прошёл ровно год с того дня, когда они стояли в тени клёна. И Юми, движимая то ли упрямством, то ли наивной верой в чудеса, была уверена: он обязательно приедет её навестить, и сделает это именно сегодня. В 16:15.

По полу пошла знакомая вибрация от приближающегося скорого поезда. Юми распахнула глаза и вцепилась пальцами в подоконник.

Звука ещё не было, но она видела, как загорелся красный глаз светофора. Как медленно опускаются шлагбаумы и по обе стороны путей послушно замирают автомобили. Вибрация усилилась, и послышался низкий гул. Стекло в оконной раме мелко задрожало. Из-за поворота показалась стремительная, ослепительно сверкающая на солнце «Серебряная стрела».

— Ну же, тормози! — прошептала Юми. Костяшки её пальцев, вцепившихся в подоконник, побелели от напряжения.

Но чуда не произошло. Сверхскоростной поезд пронёсся мимо с оглушительным рёвом, слившись в размытую полосу. Вагоны мелькали, как кадры в киноленте. Юми до рези в глазах вглядывалась в них, пытаясь разглядеть в одном из окон знакомый силуэт, но ни один из пассажиров не напоминал вихрастого мальчишку, чья фотография стояла у неё на столе.

Экспресс пронзил их городок насквозь и исчез вдали, оставив после себя лишь пляшущий вихрь сухих жёлтых листьев, взметнувшихся над рельсами.

Чёрно-жёлтые стрелы шлагбаумов медленно поползла обратно вверх. Заурчал мотор старенького пикапа, скрипнуло колесо проезжающего мимо велосипеда.

Юми отстранилась от окна. Слёзы, к её собственному удивлению, не полились из глаз. Вместо горечи или обиды в груди образовалась звенящая пустота — чистая и прозрачная.

Именно в те мгновения, когда серебристые вагоны пролетали под её окном, она окончательно поняла: мальчик из её воспоминаний остался в прошлом вместе со своими детскими обещаниями. А теперь он вырос, возмужал, изменился, стал частью другого мира.

Она любила не того Такеши, который жил в столице, а рыжего вихрастого мальчишку из своих воспоминаний.

Юми снова бросила взгляд в окно. Клён гордо нёс свою багряную корону, золотая листва желтела на другой стороне путей, а ржавая крыша домика пряталась в зелени. Стрелы шлагбаумов были подняты к небу. Жёлто-красные листья кружились в золотистых лучах послеполуденного солнца, постепенно оседая на нагретые рельсы.

Как я стала воровкой

К сожалению, я не могу вспомнить ни одного страшного-престрашного секрета, который бы случился у меня в детстве. Я росла очень послушным ребёнком и совершенно домашней девочкой. Была тихоней, настоящей маменькиной дочкой. И не доставляла родителям абсолютно никаких забот и хлопот.

Вместо дурной компании у меня были шахматный кружок, соревнования и посещения церкви (в детстве я верила и сама, по собственной инициативе, ходила на службы). Вместо курения за гаражами я сидела дома и запоем читала книжки. Вместо прогулов школы — хорошие оценки и неизменные пятёрки по поведению.

Правда, я довольно рано начала встречаться с мальчиками, но они приходили ко мне домой, их тепло принимали, и родители всегда знали, с кем я дружу. То есть по подъездам я не целовалась. Да и зачем это делать, если можно общаться в тепле и уюте, у себя в комнате? Опять же, это были мальчики из церковной среды или из шахматного клуба — культурные, интеллигентные ребята.

Я даже больше скажу: ни одна из моих подруг и ни один из моих друзей, включая нынешнего молодого человека, не курит и не ругается матом.

Вот так и получилось, что леденящих душу тайн и мрачных секретов у меня нет. Хотя, возможно, когда я стану совсем старенькой и у меня начнётся деменция, воспоминания детства проявятся с новой силой, и я вспомню что-то такое, чего в упор не помню сейчас.

Но и совсем без истории я вас тоже не оставлю. Это не то чтобы зловещая тайна, а просто нехороший поступок, о котором никто не знает. Точнее, не знал до этого поста. А теперь будете знать вы.

Поступок этот меня совершенно не красит, а даже наоборот. Но, видимо, я достаточно повзрослела, чтобы больше не прятать скелеты в шкафу, а явить миру своё истинное лицо.

Дело было так.

Однажды мама повела меня в гости к своей знакомой, у которой была дочка — моя ровесница. Нам было, наверное, лет по семь-восемь.

Взрослые на кухне занимались какими-то своими делами, я даже не знаю чем именно, а нас предоставили самим себе, и мы играли в комнате. В какой-то момент я заглянула в приоткрытый ящик письменного стола и обомлела. Там лежала невероятно красивая колода карт. Я таких до этого ни разу в жизни не видела. Картинки казались волшебными и так заворожили, что я потеряла голову.

Сейчас, будучи взрослой, я понимаю, что это были самые обычные карты Таро. И ничего особенного в этой колоде не было. Что-то похожее у нас в гипермаркете за сто рублей продаётся: обычный картон, стандартный штампованный рисунок. В общем ширпотреб.

Но мне, маленькой девочке, эти картинки показались настоящим сокровищем. Меня накрыло каким-то наваждением. Я до сих пор помню, как оглушительно застучало в ушах, когда девочка буквально на минуту вышла из комнаты, а моя рука сама потянулась к столу. Дрожащими пальцами я схватила эту колоду и сунула её себе за пазуху.

Всю дорогу домой я шла ни жива ни мертва. Сердце бешено колотилось, в душе всё сжалось от страха. Я боялась, что мама догадается, или что нас сейчас догонят и потребуют вернуть вещь. Но ничего такого не случилось.

Вот так я стала воровкой.

Эту девочку я больше никогда не видела, это был наш единственный визит. Я до сих пор не знаю, обнаружила ли она пропажу и догадалась ли, кто именно украл её сокровище. Мама ко мне с расспросами не подходила — видимо, та тётя ей ничего не предъявила. А может, они тоже больше никогда не виделись. Я не знаю.

И, конечно, я никому не признавалась в содеянном. Так что вот — это была моя тяжелая тайна, которую я все эти годы хранила в себе, а теперь её знаете и вы тоже.

Впоследствии я бессчётное количество раз сожалела о своём поступке. Ожидаемой радости эта кража так и не принесла. Каждый раз, глядя на колоду, я чувствовала не восторг, а разъедающий стыд. Поэтому я в них не играла — может, достала от силы пару раз.

Но, пережив этот страх и укоры совести в детстве, я навсегда усвоила этот урок. Я больше никогда не брала чужого и сейчас ни за что не возьму. У меня уже есть этот горький опыт, и мне его более чем достаточно.

Чёрнобог Убивающего Тапка

Праскурий Афиногенович был существом добрым и не делал ничего предосудительного. Будучи натурой весьма интеллигентной и образованной, он никогда не пакостил окружающим и страстно любил читать. В свободное время (а оно у него всегда было свободным, ведь Праскурий нигде не служил) он забирался на кухонный стол и вдумчиво читал газету. Особенно хорошо читалось, если на бумаге оставались аппетитные селёдочные косточки — их он внимательно и с огромным удовольствием «обчитывал» со всех сторон. Увлекаясь этим захватывающим делом, он терял счёт времени и частенько зачитывался до самого рассвета. Впрочем, прессу со следами хлеба или колбасы он уважал ничуть не меньше. В результате Праскурий стал настолько начитанным, что с трудом волочил по полу своё пузо, до отказа набитое знаниями.

Однажды ему довелось от души напиться невероятно вкусного сока, щедро разлитого прямо возле плинтуса — их родового гнезда. Даже на стол лезть не пришлось! Однако вскоре у него невыносимо скрутило живот. Теряя сознание от боли, Праскурий забился в узкую щель, где целую неделю проболтался между жизнью и смертью, то приходя в себя, то вновь проваливаясь в забытьё. Когда же спустя семь дней разум окончательно к нему вернулся, выяснилось страшное: Праскурий был настолько начитан, что намертво застрял в этой щели и никак не мог выбраться. Ему пришлось провести в заточении ещё какое-то время, изредка слизывая выступающий на стене конденсат и закусывая плесенью.

Спустя неделю Праскурий изрядно подрастерял свои «знания» и сумел-таки выползти наружу. Но каков же был его ужас, когда он окинул взглядом родные пенаты! Стояла глубокая ночь, и открывшуюся картину освещал лишь холодный лунный свет. Кругом лежали трупы. Казалось, ими усеян весь пол. Большинство погибших были ему не знакомы, кто-то оказался дальней роднёй, но встречались там и близкие друзья. Как все они оказались в одном месте и отчего приняли столь мучительную смерть — Праскурий не представлял. Раздавленный горем и леденящим ужасом, он бродил среди павших, отчаянно пытаясь найти хоть кого-то живого.

К великому счастью, ему улыбнулась удача: он отыскал одну чудом уцелевшую самочку, которая и поведала о случившейся трагедии.

Выяснилось, что того рокового сока отведал не только Праскурий, но и четверо его братьев-близнецов. Они тоже почувствовали себя дурно и вскоре скончались. Родственники безутешно оплакивали столь тяжёлую утрату (самого Праскурия тоже сочли погибшим, ведь он бездыханно лежал в щели), и было решено похоронить усопших со всеми почестями. А на поминки созвали всех неравнодушных соседей.

И соседи явились. Из верхней квартиры, из нижней, из боковых и угловых. Был даже кто-то из подвальных, а из соседнего дома и вовсе прибыла целая делегация. В общем, желающих погулять за чужой счёт набралось видимо-невидимо.

Когда же вся процессия в сборе подняла тела четырёх усопших (Праскурия, как мы помним, вытащить не смогли — слишком плотно он засел) и двинулась прощальным кругом по квартире, произошло непредвиденное.

Хозяин квартиры, увидев это печальное шествие, с воплями вскочил с дивана и принялся отчаянно размахивать руками. Видимо, горе переполняло его!

В порыве чувств он схватил с полки какой-то красный баллончик и начал щедро распылять вокруг приятный аромат. Наверное, он тоже очень скорбил и хотел окропить процессию парфюмом, после чего, не выдержав нахлынувших эмоций, в ужасе сбежал из квартиры.

Увы, вскоре после этого все участники шествия слегли со странной болезнью и испустили дух. Вымерли абсолютно все — так, что даже трупы убрать было некому…

Но жизнь брала своё. Праскурий и спасённая им самочка начали встречаться, они уже планировали сыграть свадьбу и наплодить детишек. Но однажды, когда они романтично стояли под абажуром, греясь на солнышке и нежно держась за лапки, их настигла гигантская тень. Чёрнобог Карающего Тапка с оглушительным «кряк-кряк!» опустился прямо на их головы. Праскурий почувствовал, как невыносимая тяжесть впечатывает его в деревянный пол. Он уже мысленно попрощался с жизнью, но ему вновь несказанно повезло: его просто вдавило в зазор между половицами. Он идеально туда поместился, поскольку сильно исхудал после последних событий (по правде говоря, из-за стресса он вообще не мог «читать», ни крошки в рот не лезло).

Когда тапок взмыл обратно ввысь, несчастный Праскурий увидел весь богатый внутренний мир своей возлюбленной, ровным слоем размазанный по резиновой подошве.

С тех пор он жил бобылём. И хотя порой соседские самочки приходили к нему свататься, Праскурий видел перед собой не их изящные усики и выразительные фасеточные глазки, а исключительно их внутренний мир… В результате его нещадно рвало, а самочки в панике разбегались, искренне полагая, что они настолько некрасивы, что жениха от них буквально тошнит.

За свою долгую жизнь он ещё несколько раз попадал под тапок, но всякий раз чудом выживал. Теперь, в свои почтенные девяносто шесть, он выглядел несколько плоским, почти как лист бумаги. Зато это позволяло ему пролезать там, куда больше не сунулся бы никто. Именно так, протиснувшись однажды в узкую щель в попытке спастись от паука-крестовика, он и познакомился с уховёрткой.

Она, конечно, была уродиной с тридцатью двумя ногами — в то время как Праскурий всю жизнь считал, что идеальное количество ног у самочки не должно превышать шести. Но у неё, к счастью, не было того самого «внутреннего мира», лезущего наружу. Да и вообще — хоть какое-то общество.

И вот однажды, отсиживаясь, как обычно, внутри стены, эти двое разработали коварный план мести. Для начала они решили нанести удар в самое сердце человечества: лишить хозяина еды.

То есть — надкусить пиццу, так неосмотрительно оставленную на столе.

Магазинчик умений

Этот магазинчик открывался редко — «после дождичка в четверг», как говаривали в народе. У него не было даже вывески, не говоря уж о рекламе. В общем, странное местечко.

Я сложила зонтик и юркнула под балкон панельной девятиэтажки — именно там скрывался вход. Дверь поддалась с натужным, жалобным скрипом, словно её не смазывали со времён постройки дома. Вероятнее всего, так оно и было. Внутри меня встретили темнота, сырость и отчётливый запах крыс. Я бы сказала, что там «как в подвале», но вот в чём парадокс: это и был подвал. Самый обыкновенный. Что я, подвалов, что ли, не видела? А я, наивная дурочка, поверила бабушкиным сказкам про магазинчик навыков, мол, можно одно умение поменять на другое! Ага, как же, держи карман шире! Сплюнув от досады, я уже собиралась выбраться наружу и отряхнуться от паутины и пыли, как вдруг из темноты раздался голос:

— Что принесла? — пробасил кто-то. Тон у незнакомца был на удивление обиженный, словно я только что отняла у него леденец.

Я вздрогнула и завертела головой. И действительно: приглядевшись, заметила сидящего в углу мужчину, примостившегося на крошечной табуретке. Из-за царившего полумрака (в помещении не было ни окон, ни лампочки) я его сразу и не заметила, хотя размерами он напоминал платяной шкаф.

«Да уж, слона-то я и не приметила», — мысленно усмехнулась я.

По-детски пухлые щёки, трогательно надутые губы, блестящие глаза... Когда зрение окончательно привыкло к полутьме, я обомлела: передо мной сидел пятилетний мальчик, чью обиженную физиономию каким-то чудом приставили к могучему телу тяжелоатлета.

— Ну чего стоишь? — нетерпеливо шмыгнул он носом и заёрзал на табуретке. — Сама пришла и молчишь. Вредная тётя!

Я нервно переступила с ноги на ногу. Чего угодно ожидала от подпольного торговца, но только не этого. Нижняя губа гиганта мелко задрожала, словно он вот-вот разрыдается.

— Я принесла... синдром самозванца, — поспешно выдохнула я, лишь бы успокоить это странное дитя-переростка. — И перфекциониста в придачу. Они у меня парой, в одном комплекте.

Великан шумно вздохнул и поманил меня толстым пальцем-сосиской:

— Подойди ближе.

Я сделала осторожный шаг вперёд. «А вдруг бросится? В этом подвале меня потом вовек не найдут...» — пронеслось в голове. Злить «малыша» совсем не хотелось, хотя сердце ушло в самые пятки. Мужчина прищурился, пристально разглядывая меня, смешно пожевал губами и разочарованно покачал головой:

— И что ты хочешь взамен?

Об этом я подумала заранее, ещё перед поездкой.

— Спокойствия и уверенности, — призналась я. — Хочу просто писать книги. Понимаешь, сейчас для меня каждый рассказ — это какой-то cauchemar! Мука смертная. Я по десять раз переписываю один и тот же абзац, добиваясь идеала. Мне постоянно кажется, что всё выходит отвратительно... Чувствую себя бездарностью на тоненьких ножках! А хочется творить легко и просто. Раз — и всё! Щёлкать романы один за другим, как семечки!

Малец скучающе пожал необъятными плечами:

— Перфекционист... Самозванец... — произнёс он фальцетом, словно передразнивая мой тоненький голосок и интонацию. — Ну и гадость! Такое барахло даром никому не нужно, кому я потом это сбагрю? Эдак со мной и вовсе никто меняться не захочет, потому что останется одна ерунда вроде этого твоего самозванца… Отдавай лучше внутреннего критика в придачу к самозванцу и перфекционисту. Ну зачем они тебе все нужны? Давай, а? Всех троих. А я взамен отличную графоманию дам! Будешь строчить быстро-быстро, schnell, по роману в месяц! И радоваться жизни, ни капельки не сомневаясь в своей гениальности. У меня как раз от тётенек, которые про любовь пишут, пара таких классных штук осталась. Будешь сочинять ромфант — его сейчас все покупают. Ну чего, договорились?

Он протянул мне ладонь — широкую и огромную, как совковая лопата.

Я замерла. Перед глазами мгновенно нарисовалась картинка: я лежу в шезлонге у моря, кричат чайки, услужливый официант несёт коктейль, а мои пальцы легко порхают по клавишам ноутбука... А следом я представила свои будущие тексты. Плоские и пресные. Лишённые искры и авторского голоса. В то время как настоящие Книги, вот так, с большой буквы, рождаются только в муках творчества, когда ты хочешь донести мысль до читателя, а не просто напечатать количество знаков. Только в вечном поиске идеального созвучия слов, букв и фраз рождаются красота и художественная ценность. И если я сейчас отдам свои сомнения и авторские метания, останется ли в моих книгах хоть что-нибудь ценное?

Моя рука, которую я уже начала несмело протягивать навстречу, опустилась.

— Нет, — тихо сказала я. — Пожалуй, критика я оставлю себе. Без него я перестану понимать, хорошо пишу или плохо. Только с помощью него я могу становиться лучшей версией себя. А без него стану просто печатной машинкой, механизмом по производству книг. Ничем не буду отличаться от компьютера, от этого вездесущего ИИ. Он напишет книгу даже не за месяц, а за час! Но что это будет за роман?

Я покачала головой и добавила увереннее:

— Нет. Графоманом я быть не хочу, не надо мне такого счастья.

Лицо великана мгновенно скривилось:

— Плохая тётя! Жадина! Уходи!

Я с изумлением смотрела, как по щеке этого огромного мужчины покатилась крупная слеза, а за ней вторая. Нижняя губа задрожала с новой силой. Я нешуточно испугалась, что он сейчас закатит оглушительную истерику с топотом ног — прямо как трёхлетка в отделе игрушек.

— Ой, ну подожди, не плачь! — я лихорадочно соображала, как исправить ситуацию. — Давай поменяемся на что-нибудь другое? На попроще?

— На что-о? — всхлипнул он, размазывая слёзы по щекам кулаком-кувалдой.

— Ну... на умение жарить глазунью, например! — выпалила я первое, что пришло в голову. — Чтобы желтки никогда не растекались, а оставались целыми и красивыми. Всю жизнь пытаюсь научиться, честное слово!

Глаза великана мгновенно высохли. Надутые губы дрогнули и расплылись в широкой, по-детски счастливой улыбке. Он снова сунул мне под нос свою гигантскую ладонь:

— Такое есть! Такое никто не берёт, даже мужики, которые одни живут, без жён. Отдам за сущую безделицу — за умение попадать скомканной бумажкой прямо в мусорку.

— Чур, с двух метров или дальше! — тут же включилась в игру я. — Ближе мне и самой нужно, просто мне лень каждый раз со стула вставать, когда черновики выбрасываю.

— С полутора метров! — упрямо насупился малец. — Или не буду меняться!

— По рукам, с полутора, — улыбнулась я и пожала его огромный палец.

...На следующее утро я стояла у плиты. Масло весело шкворчало на сковороде. Я разбила два яйца, даже не стараясь делать это аккуратно. Результат оказался perfetto: ровные, глянцевые, абсолютно целые оранжевые полусферы смотрели на меня, словно два маленьких солнца.

Я улыбнулась, переложила завтрак на тарелку и ушла в комнату. На рабочем столе меня ждало задание творческого конкурса «Железный Штормовик» и девственно чистый лист бумаги. Но, чёрт возьми, хотя бы завтрак сегодня удался! Пусть и пришлось передвинуть мусорку к письменному столу.

Проклятие

Археолог Геннадий Павлович имел за плечами тридцатилетний стаж раскопок, в результате чего у него сформировалось циничное и сугубо рационалистическое отношение к древностям. А вместо старой и сварливой жены у него появилась молоденькая ассистентка по имени Лиза, чьи прелести и миленькая мордашка ценились профессором гораздо выше, нежели её образование.

Лиза, в свою очередь, приехала из провинции покорять столицу. И, несмотря на отсутствие диплома даже простого училища, обладала детской наивностью, неиссякаемым запасом энергии и святой верой во всё мистическое. Она искренне верила в Бога и привидения, смотрела «Битву экстрасенсов» и переходила на другую сторону улицы, когда встречала чёрную кошку. А когда «ассистировала» профессору, то перед каждым выходом обязательно сверялась с лунным календарём и натальной картой и при этом обвешивалась всеми возможными защитными амулетами старательнее, чем профессор собирал необходимые инструменты.

И в данный момент наша «сладкая парочка» находилась на глубине пары метров под землёй, в самом сердце недавно раскопанного погребального комплекса. Воздух здесь пах вековыми тайнами, мокрой глиной и крепким кофе, который Лиза предусмотрительно налила в термос и сейчас не спеша потягивала из чашки.

Внезапно металлоискатель в руках профессора пискнул, и он торжествующе прислонил прибор к каменной стене, а сам схватился за лопату.

— Здесь! — радостно воскликнул он. — Я стану сказочно богатым, а ты…

Не закончив мысль, он с силой воткнул лопату в землю. Лиза затаила дыхание: а у неё появится богатый «папик», который купит ей квартиру, и она целыми днями будет разъезжать по спа-салонам с новыми богатыми подругами. А на старых, нищих лимитчиц она даже и не взглянет! Ну разве только пригласит разок в гости, чтобы завидовали!

Штык лопаты с глухим скрежетом ударился обо что-то, и Геннадий Павлович извлёк из земли каменную шкатулку, усеянную письменами, на которой красовался свежий скол.

— Что на ней написано? — шёпотом поинтересовалась Лиза. Ей уже мерещились мистические тайны.

Профессор подслеповато прищурился, нацепил на нос очки и начал по слогам читать:

— Всяк, кто нарушит сон строителя сего, познает гнев тверди земной, и кости его сокрушатся, и попадёт он в заточение на долгие годы.

— Геннадий Павлович, — трагическим шёпотом произнесла Лиза, вцепившись в рукав его брезентовой куртки. — Это же настоящее проклятие!

Геннадий Павлович вздохнул, поправил сползающие на кончик носа очки и аккуратно высвободил рукав.

— Лизонька, деточка, этот «строитель сего» сдох пару тысяч лет назад. И единственное, что мы можем тут обнаружить — это его золотую корону, за которую на любом аукционе отвалят кучу бабок. А все эти проклятья — это всего лишь сказки, призванные отпугнуть грабителей.

— Какие сказки?! — Лиза округлила глаза. — А как же проклятие индейского вождя Текумсе? Разве вы забыли?! Каждый американский президент, избранный в год, делящийся на двадцать, умирал на посту! Линкольн, Кеннеди, Рузвельт… А проклятие фараона Тутанхамона? Помните, что случилось с той экспедицией?! Все, кто тогда вскрыл гробницу, потом слегли от загадочной болезни и умерли! Про голубой алмаз Хоупа я вообще молчу — там трупы французских монархов можно рядами складывать!

Опытный профессор лишь скептически хмыкнул.

— У Людовика XIV была банальная гангрена, это подтвердили современные исследования. А египетская экспедиция заболела древним штаммом чумы, которым страдали древние строители пирамид и чьи скелеты оказались похоронены под плитами… Лучше давай посмотрим, что спрятано в этой шкатулке. Судя по проклятию, что-то ценное.

— Да ну, — усомнилась Лиза. — Она же каменная. А это ничуть не золото!

Профессор снова усмехнулся.

— Ты забыла, что металлоискатель пискнул, а он не реагирует на камень! Это значит, что внутри содержится что-то металлическое. И это точно не простое железо, потому что это погребение бронзового века, в котором железа ещё не знали!

С этими словами Геннадий Павлович решительно подцепил шпателем тяжёлую каменную крышку шкатулки. Лиза с писком зажмурилась, ожидая как минимум вылета роя ядовитых скарабеев или молнии из потолка.

Крышка с сухим треском раскололась на две неровные половины. В гробнице повисла тишина. Не появилось зелёного ядовитого тумана. Не завыли древние духи. А на дне каменного ящика, утопая в толстом слое пыли, мирно лежал небольшой, позеленевший от времени бронзовый отвес с истлевшим шнурком.

Геннадий Павлович победно обернулся к ассистентке.

— Ну? И где кара небесная? Где сокрушение костей? Где, я вас спрашиваю, гнев построившего сего?

Лиза медленно открыла один глаз, затем второй. Посмотрела на профессора, который стоял абсолютно целым, невредимым и крайне довольным собой. На её лице отразилась целая гамма чувств: от облегчения до глубокого, искреннего разочарования.

— А где золотая корона? — спросила она.

Только тут профессор заметил, что вместо богатого украшения в каменной шкатулке лежит обыкновенный строительный инструмент, да ещё и бронзовый! С явным разочарованием он бросил предмет на пол.

— И... всё? — тихо спросила Лиза. — Ни золота, ни проклятья? Вся эта поездка опять зря?

— Абсолютно, — угрюмо отрезал профессор.

Лиза отступила назад, в полумрак коридора.

— Ой, Геннадий Павлович, — вдруг удивлённо произнесла она, вглядываясь куда-то под ноги профессору. — А пройдите-ка чуть левее, к стене. Кажется, там в углу что-то блеснуло, похоже на драгоценность!

— Да неужели? — оживился профессор. Страсть к наживе мгновенно сгладила его расстройство. — Где именно? Ну-ка, посвети туда.

Профессор, увлечённо вглядываясь в темноту у стены, сделал размашистый шаг в сторону. В ту же секунду его правая нога наткнулась на металлоискатель, который почему-то не был прислонён к стене, а лежал поперёк прохода.

— О чёрт… — успел выкрикнуть Геннадий Павлович.

Потеряв равновесие, он инстинктивно взмахнул руками, сделал ещё один хаотичный шаг назад и запутался лодыжкой в проводе прибора. Профессор красиво, словно в замедленной съёмке, перевернулся в воздухе и с грохотом, поднявшим тучу пыли, рухнул на спину.

Раздался отчётливый хруст и полный боли крик:

— А-а-а-ай! Моя нога! Чёрт бы побрал этот металлоискатель! Кажется, перелом! Лиза, очки… где мои очки?!

Лиза неспешно подошла к профессору. Её лицо светилось торжеством. Она аккуратно подняла с пола упавший фонарик, направила луч на стонущего археолога и, скрестив руки на груди, произнесла с чувством абсолютного удовлетворения:

— Вот! Ну я же вам говорила, Геннадий Павлович! Это проклятие! А вы заладили: «чума, гангрена»... Сказано же было — «кости сокрушатся». Слово в слово сбылось!

Пока профессор матерился на трёх языках, пытаясь нащупать очки, Лиза спокойно подняла металлоискатель и приставила его обратно к стене, сматывая провод.

— Ну что, Геннадий Павлович, — лучезарно улыбнулась Лиза. — Скорую вызывать?

Белтайн

Лия сделала глоток из картонного стаканчика. Кофе был обжигающе горячим, крепким и горьким — именно то, что нужно поздним вечером, когда глаза сами собой закрываются после утомительного дня. Смена на стройплощадке нового комплекса в самом сердце Москвы выдалась авральной и грозила затянуться до самого утра. За окном бытовки разрезали ночь фары экскаватора, и не замолкая стучал отбойный молоток, перекрывая непрекращающийся гул МКАДа, далёкий стук поездов и вечный фоновый шум города-многомиллионника.

У её ног тяжело вздохнула крупная лохматая собака неопределённой породы, прибившаяся к стройке ещё на этапе первого котлована. Она была седого цвета, со шрамом возле глаза и порванным ухом, поэтому рабочие в шутку называли её Геральтом. Лия рассеянно почесала пса за ухом, ощущая под пальцами густую шерсть. Она любила эти спокойные ночные часы, когда можно не бегать по участкам строящегося "объекта", разруливая эксцессы, а просто посидеть над чертежами и сметами, подготавливая отчёты для руководства.

На экране ноутбука цифры сменились на "00:00, 1 мая", и в ту же секунду смартфон на столе взорвался вибрацией и мелодией звонка. Лия вздрогнула от неожиданности и быстро схватила аппарат.

— Николаевна! — закричал голос в трубке, но тут же смутился и поправился: — Лия Николаевна. Вы это видите?!

Голос Степаныча, прораба, который за сорок лет на стройках видел всё — от обрыва электрокабеля толщиной в руку до падения десятиэтажного крана, — дрожал так, будто он увидел ожившего покойника.

— Тут... это... Тут всё лопается... Николаевна! Беги скорее сюда!

Лия вскочила, опрокинув остатки кофе, разлившиеся по столу чёрным пятном. Геральт мгновенно поднялся, его холка встала дыбом, а из пасти вырвался низкий, хриплый рык: казалось, он чувствовал опасность.

Когда она выбежала из бытовки, разом погасли все прожекторы, стих шум отбойника и техники — наступила мёртвая тишина и темнота. Лишь на небе необычайно ярко светили звёзды и полная луна. Воздух стал влажным, пах мхом и листвой. Запах дизельных выхлопов исчез, вытесненный мощным порывом ветра, принёсшим аромат цветущих растений. Это был запах летнего буйства природы — не той, что ютится в маленьких островках-парках посреди мегаполиса, а мощной и первобытной, в которую ещё не упал первый пластиковый пакет цивилизации.

Привыкнув к внезапной темноте, Лия замерла. Блок фундамента, залитый бетоном несколько дней назад, шёл широкими трещинами. Это было физически невозможно. Застывший бетон полутораметровой толщины не может лопаться как скорлупа яйца. Сквозь трещины с хрустом пробивались толстые, как змеи, корни. На глазах они наливались яркой зеленью, выбрасывали огромные листья-лопухи и оплетали каркас будущего здания, превращая стальные трубы в подобие древесных стволов.

Бригада рабочих стояла разинув рты. Миша, практикант из строительного техникума, выронил болгарку. Он смотрел вверх, где на фоне очистившегося от смога неба чётко выделялась стрела крана.

— Гляньте... — прошептал Степаныч, указывая вверх.

Гигантская стальная конструкция прямо на глазах покрывалась вьющимися побегами, а из кабины крановщика, разбив стекло, свисали длинные лианы, усыпанные мелкими белыми цветами.

Город вокруг затих. Огни далёких небоскрёбов погасли. В наступившей абсолютной тишине впервые стал слышен стрекот кузнечиков и пение птиц.

— Белтайн, — поражённо выдохнула Лия. Она вспомнила старую легенду, которую когда-то рассказывала бабушка: «Ночь, когда истончается грань между нашим миром и потусторонним, и надо зажигать костры, чтобы защитить мир от зимних духов».

Но сегодня Москва не зажгла костров. Древние традиции и обряды позабыты, и миллионы людей беспечно спят в своих квартирах, в то время как мир остался беззащитным перед древним и неведомым.

На крышах ближайших домов воздух подернулся дымкой, из которой выплыли бесплотные фигуры, будто сотканные из полупрозрачного тумана. Они были невысокие, всего около полутора метров, но их движения были лишены веса и инерции — они скользили, словно тени. А в глазницах горело мистическое зелёное пламя. Впереди показался тот, кого Лия сразу узнала по рассказам бабушки: Хозяин леса. Из его черепа росли рога; ветвясь и переплетаясь, они создавали массивную корону.

Ничуть не смущаясь высоты, дух скользнул с крыши и, пролетев двадцать метров, оказался на стройплощадке. Остальные последовали за ним, бесшумно двигаясь под пологом ночи.

— Вы закрыли наши тропы камнем, — голос Хозяина будто вибрировал в воздухе. — Вы залили наши родники серой жижей. Но сегодня — наша ночь. Вы не развели костров. И теперь здесь будет наш Лес.

Хозяин протянул руку к Степанычу. Бригадир, словно заворожённый, сделал шаг навстречу. Его глаза были пустыми, в них отражалась листва, обвивающая стальные конструкции. Лия поняла: ещё пара минут, и всё здесь превратится в первобытный Лес, а люди, лишённые технологий, станут лишь одними из множества животных. э

— Геральт, назад! — крикнула она, когда пёс попытался броситься на призрака. — Степаныч, стой!

Она бросилась к верстаку, лихорадочно соображая. Магией она не владела, да и древних ритуалов не знала. Но она всю сознательную жизнь провела на стройке и знала, как из ничего сделать что-то, что примут заказчики!

— Нам нужен огонь! — заорала она рабочим, которые уже начали оседать на землю, опутанные растущим плющом. — Костёр! Быстро, всё, что горит!

Однако рабочие были в трансе. Некоторые уже что-то пели на непонятном языке, раскачиваясь из стороны в сторону. Дикая магия Белтайна была слишком сильной для тех, кто отвык от встреч с духами.

Лия рванулась к бочке, в которой обычно сжигали строительный мусор. Она была пуста, если не считать пары промасленных перчаток и нескольких тряпок. Дров не было — на современных стройках всё из металла и пластика. Хозяин повернулся к ней. Его приспешники — твари, сплетённые из тумана, — начали окружать её, плавно переплывая через штабеля материалов.

— Твоего костра нет, женщина, — прошелестел Хозяин. — Твоё солнце в лампах и проводах — это не костёр.

— Да неужели? — Лия почувствовала, как внутри закипает злость и адреналин. — Не костёр, говоришь? Ну тогда попробуй вот это на вкус!

Она схватила тяжёлую аккумуляторную болгарку, которую уронил Миша. В другой руке она сжала канистру с отработкой — густым чёрным машинным маслом, смешанным с железными опилками. Лия отвернула пробку и вылила содержимое в бочку, пропитывая ветошь и пустые мешки из-под цемента. Затем она зажала в руке стальной прут арматуры.

— Геральт, к ноге!

Пёс прыгнул к ней, встав между хозяйкой и приближающимися тенями. Лия зажала кнопку запуска. Болгарка взвыла на пределе оборотов. В тишине мистической ночи этот звук был подобен чуду — резкий, механический, торжествующий голос цивилизации. Она прижала вращающийся диск к арматуре.

Сноп ослепительных ярких искр ударил в бочку. Бумага вспыхнула как порох, а через секунду масло вскипело и взорвалось столбом яростного пламени. Это не был «волшебный» огонь из священных пород дерева, но это был огонь цивилизации — мощный, с чёрной копотью, добытый из недр земли человеческим трудом.

На этом инженер Лия не остановилась. Она схватила газовую горелку и направила струю пламени в сторону Хозяина. Рёв огня стал невыносимым. Жар бил в лицо, опаляя брови, но Лия стояла твёрдо.

— Это мой костёр! — крикнула она. — И это мой город! Это я его строила, я его заливала бетоном, и только я решаю, кто здесь будет ходить! Вон отсюда!

Там, где свет падал на побеги, они увядали и рассыпались в прах. Хозяин отшатнулся, закрывая лицо. Для него этот огонь, пахнущий жжёной нефтью и металлом, был невыносим.

Лия намотала на стальной прут промасленную ветошь, подожгла её и сделала шаг вперёд.

— Ты хочешь жертвы? — она оскалилась. — Единственное, что ты получишь, — это искры в свои глаза!

Она ударила прутом по краю бочки. Миллионы светящихся точек взметнулись в воздух, создавая купол безопасности. Рабочие начали приходить в себя. Степаныч закашлялся и первым схватил лопату.

— Давай, ребята! — хрипло крикнул он. — Жги эту дрянь!

Строители начали хватать всё горючее и кидать к раскалённой бочке: старые поддоны, обрезки пластиковых труб, ветошь. Вскоре, маленький костёр превратился в ревущий факел. Завеса задрожала, и на мгновение Лия увидела два города одновременно: один — разрушенный и заросший, и другой — привычный, со смогом и неоновыми вывесками. Своими действиями она выбирала второй.

Хозяин зашипел, как снег на раскалённой сковороде. Его фигура начала расплываться. Он посмотрел на Лию со странной, почти человеческой грустью.

— Вы победили сегодня, — прошелестел он. — Но вы сами уничтожаете природу, и когда-нибудь Лес вернётся.

— Вот когда вернётся, тогда и поговорим, — отрезала Лия. — А пока — вали с моей стройплощадки. Безобразничать вздумал? Только не в мою смену!

Существо растворилось. Зелёный мох на бетоне превратился в обычную пыль.

* * *

Рассвет застал Лию на краю крыши. Небо над Москвой было самым обычным — серо-голубым. Привычно шумели машины на МКАДе. Степаныч подошёл к ней, протягивая новую кружку кофе.

— Николаевна... Ты ведь понимаешь, что никто не поверит? Скажут — коллективная галлюцинация и всё такое...

Лия сделала глоток. Кофе был дрянным, растворимым. Геральт лежал рядом и выглядел абсолютно довольным. Лия посмотрела вниз: там, рядом с опалубкой, рос крошечный цветок боярышника. Она не стала его вырывать. Пусть остаётся. Как напоминание о том, что к следующей весне ей нужно будет запастись дровами семи пород дерева и научить Степаныча прыгать через костёр.

В конце концов, традиции нужно соблюдать. Особенно те, что защищают от потустороннего.