Убийство священных оленей

Прядь I

Сказывают, что в прежние времена снега и льда в Гренландии не было, а был весь остров покрыт лугами сочной травы цвета чистого изумруда.

И те луга давали корм стадам благородных оленей. Были те олени жирны, высоки, крутороги, да крутобоки. Были они больше нынешних оленей раз в пять, ибо гренландские травы питали их чистой силой. И были олени яростны и свободны, покрывали их стада весь остров, как покрывают облака зимние небеса.

Скрелинги охотились на тех оленей, но приручать их не умели. Не знали они, что можно приручить оленя, как приручаешь пса или женщину.

Но вот приплыли в Гренландию викинги, сыновья и родичи Эрика Торвальдсона, все мужи достойные, чьи души были подобны мечам, а тела — щитам. И пришёлся Зелёный остров по нраву родичам Торвальдсона, и осели они в Гренландии.

И были скрелинги изгнаны в самые далекие и холодные уголки Изумрудного Острова, а внуки Торвальдсона заняли лучшие луга и покорили оленей, кого смогли, и произошло это так.

Тут надо сказать, что случилось записанное в давние времена, сыны и дочери морей не знали тогда Господа нашего Христа и веровали в старых богов, которых их деды почитали. И мир в те давние времена был живым — и всё в этом мире говорило и имело душу. И владели тогда речью и сельди, и акулы, и орлы, и олени, и даже травы, и даже сам океан иногда говорил, но редко и по делу. Ибо молчалив океан, таков его характер!

Так что отправились сыны и внуки Эрика Рыжебородого к оленям, да и сказали носящим острые рога:

— Зачем живёте вольно? Разве счастливы вы?

И ответили вожаки стад, крупные самцы, каждый размером с волосатого слона, что раньше, еще во времена, когда Один бродил по свету, населяли землю:

— Несчастливы мы, человек, родич Эрика. Ибо трава на лугу вкусна, да опасностей много. И чумка нас может покосить, и умирают братья из стада от неё. И скрелинги на нас охотятся, рвут нас собаками. Да и с другими стадами враждуем, и гибнут многие во время брачных поединков. Да и голод случается, когда зимы бывают холодными, и умирает тогда трава, и стынет кровь в жилах! Так что жизнь наша полна опасностей, смерть ходит за каждым по пятам! Но волю свою любим.

Такие речи повели самцы-вожаки, но говоривший с ними Потомок Эрика и сам имел язык острый, ибо мёд поэзии пил и скальдического искусства был не чужд. Так что переспорить мог самого Локи. Куда уж против Внука Эрика оленю, даже вожаку!

И молвил конунгам стада Потомок Эрика:

— Опасностей много, правду говоришь. И причина этих опасностей одна — ваша воля. Ибо за вашу вольность вас и болезнь карает, и глад терзает, и скрелинги вас псами рвут. И молодняк ваш друг дружку на брачных поединках до смерти убивает, потому что нет над вами человека. Но как только над вами муж властителем воссядет — уйдут все ваши беды, благородные носители рогов! Ибо от чумки будем вас лечить — есть у нас женщины мудрые, что зовутся гидьями, умеют все болезни лечить — и человечьи, и оленьи. И спасут вас они от заразы.

От скрелингов вас тем более защитим. Любой скрелинг, кто на моё стадо нападёт — умерщвлен будет, со всеми домочадцами и псами своими, без всякой жалости! Ибо покушающийся на моё — сам не лучше пса. И молодняку вашему терзать друг друга до смерти во время брачных поединков не дадим. Будем за этими поединками надзирать, да особо ярых бойцов разнимать. И будет у вас травы вдоволь, и защита человека вас от любой беды уберёжет. Покоритесь же нам, гордые властители стад! И не познаете беды отныне вовек.

И задумались на это остророгие оленьи вожаки, и долго хранили молчание, а потом совещались еще три ночи, и лишь потом спросили:

— Что же мы должны будем отдать тебе за защиту, человек? Ибо известно нам, что ничего не дают в этом мире под небом просто так. И даже богам за защиту требы приносят. А человек — жаднее и хитрее любого бога. Чего ты хочешь от нас, Внук Эрика?

Внук Эрика же на это выпил еще чашу мёда поэзии, и сделав таким образом свои речи столь же сладостными, как мёд, ответил:

— Скажу вам честно, вожаки, как сказал бы собственному отцу. Хочу от вас немногое — буду я забивать из вашего стада десяток голов в год, для кормления моих родичей. Да еще трёх самцов в жертву богам, на Йоль, раз в год, когда сердце зимы настанет. В голодный же год буду брать двадцать голов от каждого вашего стада, не более того. И за эти жертвы — возьму вас под защиту! Решайтесь же, мудрые звери. Ибо со мной будете знать точно, сколько из вас умрёт каждый год. Без меня же волю свою сохраните, но жить будете в постоянном страхе. А на раздумья вам даю время, пока горит эта головня!

И головня в руках Родича Эрика, мужа сладкоречивого, быстро сгорела. И было принято решение. Часть оленей с Внуком Рыжебородого согласилась и подписала с ним договор, кровью оленьей и человечьей омытый, священными рунами на камне начертанный.

И был после этого пир, и длился пир всю осень, и был один олень тут же зарезан Потомком Рыжебородого, во исполнение соглашения. И печалились олени, глядя, как режут люди их соратника. Да поделать ничего не могли — ибо в природе оленей, что можно их резать прямо посреди стада, и не волнуются остальные, когда при них товарищ гибнет. Об этой природе оленей даже скрелинги знают.

И стали стада принадлежать людям, а люди владели ими полновластно, да древние договоры соблюдали.

Иные же вожаки от сделки с людьми отказались, да ушли подальше на Север Острова, в места, где рыщут голодные карлики, да тролли.

И стали одни олени сытыми, а другие тощими и голодными, зато свободными. А потомки Эрика скоро стали стада множить, ибо хорошо множатся олени, когда защищены. И стало у потомков Эрика этих оленей больше, чем мха на старом руническом камне.

А скрелинги совсем обеднели и терпели поражение за поражением, ибо были теперь у викингов олени, и мясо, и молоко, и кровь для священного напитка, и шкуры, и рога, которые можно резать на амулеты, и панты оленьи, что мужскую силу укрепляют, и многие богатства.

***

Так минуло три тысячи лет, и все три тысячи лет люди и олени жили вместе, и олени получали от сынов Одина корм в голодные годы и защиту, а люди получали от поедателей трав мясо, молоко и шкуры, а еще ездили в запряженных оленями санях по всей Гренландии каждую десятую зиму, когда выпадал снег.

И разрослись стада, и разжирели, и стало их много, как чаек на берегу. Вот только измельчали олени — ибо раньше в брачных поединках выживали лишь крупные самцы, теперь же по руническому договору люди смертельных поединков не допускали. Так что даже слабые допускались покрывать самок, оттого и измельчало потомство оленье, и разжирело, и изнежилось, и рога их уменьшились, и благородство забылось.

Пришла же лютая зима, предреченная пророками и вельвами.

И в той зиме наступил глад, а потом и чума пришла. Говорят, ту чуму специально в поселения викингов пустили скрелинги, чтобы погубить сынов и дочерей моря.

И жил той зимой в Вестрибиггсе, на западе Зелёного Острова, ярл по имени Валди Невысокий. Сыновей у Невысокого было десять, дочерей незамужних — двадцать, замужних — тридцать, братьев — пятнадцать, а дядьев столько, что их никто и не считал. И был Валди богат, и оленьи стада его простирались до самого горизонта, и нельзя было обойти его стадо ни за день, ни за два.

Тут надо сказать, что олень у гренландцев был зверем священным, согласно древнему руническому договору, который Внук Эрика своей кровью заверил. Помнили люди этот договор с вожаками стад, и оленей без нужды не убивали. Лишь брали с одного стада десяток самцов в год, да еще трёх на требу богам, как в свое время Потомок Эрика и договорился. А оленят и олених совсем не трогали, ибо не касалась их Руническая Запись.

И тот священный порядок тысячелетиями соблюдался.

Вот только олени всё жирели от сочных трав и защиты человеческой, и по мере обрастания жиром древний завет забывали. А если олень завет забыл — то зачем же человеку его соблюдать? Человек существо хитрое, самим Локи наученное. Человек своей выгоды не упустит.

Еще отец Валди Невысокого, а звали его Борсис Пьяный, говорят, оленят из стада таскал. И каждый год на двух оленей больше положенного резал. Олени-то считать не умеют, вот Борсис их и обманывал.

Но помер Борсис, пива перепил на свадьбе дочери, и сердце его остановилось. Сказывают, что забродило его сердце, настолько было пивом пропитано. А уж Валди Невысокий, молодой ярл и сын пьяного покойника, своего тем более не упускал. Каждый год в нарушение договора пять оленей сверх меры забивал, а уж оленят так вообще на каждый праздник кушал. Родни-то у Валди было немерено, и слуг, и нидлингов-рабов, и собак. И все кушать хотели.

И стало стадо редеть, а потом зима пришла, да не одна, а с чумой-сестрой, что скрелинги викингам привезли.

И воссел тогда Валди Невысокий в своем каменном чертоге, и поднесли ему кубок мёда крепкого. И думал Валди, глядя, как люди и олени мрут, и мысли его были крепки, как тридцатилетний мёд, в землю закопанный.

И понял Валди Невысокий, что немногие доживут до весны. А коль не доживут — придёт другой ярл, молодой, красивый, с горячей кровью. И вызовет Валди на поединок, а Валди на том поединке убьют, как убивают старого оленя или хромого волка.

И стал Валди тогда мрачнее ётунов из Нифльхейма. И грызли его мысли, как мышь грызёт пшено в амбаре.

И прибежал в этот момент к Валди гонец с побережья, и кричал:

— Корабль! Корабль! Вести!

И Валди рёк гонцу, чтобы тот вести ему доставил незамедлительно. Но гонец был так взволнован, что едва мог говорить. Стучали его зубы, как у юноши перед первой битвой.

Видать, были те вести важные.

И когда выпил гонец меру мёда, заел вяленым оленем, лишь тогда смог унять сердце и рассказать:

— Корабль приплыл от готов, от родичей Нормандских. В Нормандии беда. Чума там началась коровья и козлиная, и все козлы и коровы пали от той чумы. И свиней болезнь не пощадила, по всему скоту прошлась. Так что остались нормандцы без сосисок и колбас. А нормандец без этого жить не может, как не может жить корабел без моря. Для нормандца сосиска — милее собственной жены. И пихает он жадно целыми днями колбасы и сосиски в свой живот. А животы у нормандцев огромные, по пятьдесят колбас в день они съедают. Так что беда в Нормандии, благородный ярл. Гибнут родичи без колбас и сосисок, вся Нормандия на грани смерти. Уже колбасно-сосисочные войны начались, за последних живых свиней целые армии сражаются! Пришельцы с корабля говорят — сами видели!

Валди Невысокий рассмеялся со своего высокого места, услыхав такие речи. Было ему это все чудно, ибо что такое свинья, козёл и корова в Гренландии знали, а вот что такое сосиски и колбасы — совсем не ведали. Не понимал Валди, почему нормандцы так переживают.

— Зови мореходов, друг, — приказал Валди гонцу, — Будем с ними совет держать.

И привели к Валди безбородых заморских мореходов, на баб похожих. И напоил их Валди, и накормил, да стал у них выспрашивать — не хотят ли мореходы у него оленины купить, да в Нормандии по тройной цене продать.

А мореходы на эти слова сильно удивились:

— По тройной? Уж не пьян ли ты, благородный хозяин дома? Странно слышать такие речи от разумного мужа. Ибо в Нормандии теперь так мало скота из-за чумы осталось, что мясо продается не по тройной цене, а по десятерной. И если дашь нам мясо — озолотишься и станешь богаче самого Римского ярла. Вот только есть одна загвоздка, благородный властитель. Просто мясо в Нормандии не едят. Нужно сосиски и колбасы делать. И продать их нужно быстро. И как можно больше. Чума-то уже к концу подходит, уходит мор. Так что скоро снова начнут коровы и свиньи плодиться. Так что давай нам, ярл, оленьих колбас и сосисок. И не завтра, и не на полнолуние, а прямо сегодня! И станем мы с тобой богачами, будем все в золоте ходить, а наши жены — в серебре.

Услышав такие речи, Валди Невысокий призадумался пуще прежнего и брови нахмурил:

— Оленей-то забить можно. Вот только как я тебе колбасы и сосиски сделаю? У меня в Гренландии такого не едят и крутить ваши колбасы не умеют.

Растерялся тогда мореход, помрачнело чело его, но быстро нашёлся:

— А я тебе машину привезу, ярл. Железную. У нас в Нормандии такие машины колбасы с сосисками и производят. А чтобы нам с тобой деньги не потерять — я сейчас же в путь отправлюсь! Обернусь через три дня. С машиной. А ты пока что своих оленей подготовь. Через три дня всех их сгонишь в машину, прямо живыми — а машина сама из них сосиски и колбасы сделает! И будем мы с тобой богаче Папы Римского и конунга Полоцкого.

Задумался Валди, и боролись в его сердце жадность с разумом.

— Так я это... кхе-кхе... Не могу я всех оленей разом забить, — жалобно рёк Валди, — Голод же тогда наступит.

— Да какой голод, мой друг? — воскликнул мореход, — Я же у тебя колбасы с сосисками заберу, а еще через три дня тебе полный корабль золота привезу! Где это видано, чтобы муж, владеющий кораблём золота, голодал?

И еще задумался Валди. А потом затрепетало его сердце от жадности и жажды золота так громко, что снаружи аж собаки залаяли. И бросился Валди к мореходу, и своего друга в уста расцеловал, и в живот тоже:

— Согласен я, мореход. Воистину, твои вести — благие вести. Готов я с тобой всё делить, как с братом!

И выпили Валди Невысокий и мореход вина с кровью, и расцеловались, и породнились, и женил тут же Валди морехода на своей самой красивой дочке.

И тут же мореход назад в Нормандию поплыл, за колбасно-сосисочной машиной, а Валди позвал к себе своих собак, стороживших его стада.

И были тебе те гренландские собаки больше похожи на волков, чем на собак. Каждая была размером с взрослого лося, а нравом — с медведя. И были собаки мохнаты, как соболя, а клыки у них были львиные. С каждого клыка слюна капала, а у каждой из собак было в подчинении по своре псов помельче, вместе с которой они стада и сторожили. Лютыми были те собаки, да злыми. А вот в их верности Валди уверен не был. Так что молвил ярл своим трём псам:

— Кхе-кхе... В общем так, друзья. Через три дня мне заморский мореход привезёт колбасно-сосичную машину. И наша задача — загнать в эту машину оленей, да побольше! Чем больше оленей загоним — тем больше золота получим! Ваши соображения? Сумеете такое провернуть?

Собаки на такое призадумались, морды у всех трёх еще лютее стали, слюни с клыков весенними водопадами закапали.

Первой ярлу ответила собака Эфэсбия, псина черная и злая, но с глазами умными:

— Ты что, хозяин, всех оленей что ли хочешь на колбасу пустить? А жрать мы сами что будем? Я, признаться, оленьи потрошка люблю. Кровь люблю лакать свежую, она мне что молоко. А твоё золото я и переварить-то не сумею. Неразумно это, хозяин. Нельзя нам всех оленей сразу убивать!

Призадумался на это Валди, но потом кивнул, да Эфесбию по холке потрепал:

— Верно говоришь, моё мохнатое золото. Речи твои разумны. Пожалуй и правда, всех убивать не будем. Вот что я решил — отправим на колбасу самцов. А оленят и олених оставим. Во-первых, сами их будем кушать, у оленят мясо нежнее. Да и охранять их проще, меньше собак понадобится. Так что не страшно будет, если кто-то из ваших слуг-псин от голода сдохнет. Справимся с охраной и малыми силами! Ну и во-вторых, приведем потом себе в стадо самцов с востока острова, у местных ярлов купим. И те самцы наших олених заново осеменят, заместо тех оленей, которых мы на колбасу пустим, так и стадо восстановится. Так что я решение принял. Олених и оленят не трогаем. Теперь довольна?

— Не-до-воль-на, — пролаяла Эфесбия, да так люто, что у Валди Невыского остатки волос на голове зашевелились, — По двум причинам. Во-первых, оленихи и оленята без самцов выть начнут. Кто их будет успокаивать? Уж явно не ты, ярл. Вся работа на мне будет, а я к нежностям не привыкшая. У меня даже если щенки скулят — так я и то им глотки перегрызаю! Не люблю я такое, ярл... Ну и второе — главное. У тебя, ярл, родичей сколько?

— Что? — растерялся Валди, — Сколько родичей? Причём тут это? Родичей у меня много, во всем Вестрибиггсе человек сто свободных мужей наберётся.

— Ну вот, — ответила Эфесбия, — Человек сто. Да еще сто псов. А в стаде у нас самцов-оленей тысяча. И у всех рога имеются. Ты когда-нибудь видел, хозяин, как олени человека топчут? Они это могут. Как узнают олени, что ты их всех к смерти приговорил — так вспомнят про древние договоры с людьми. И бросятся на нас. И растопчут заживо, а кого и на рога наденут. А мне рог в боку ни к чему, повелитель. Мне и без него хорошо живётся. Так что глуп твой план. Откажись от него, властитель лугов, пока не поздно!

На такое Валди обиделся, в ярость пришёл бешеную, да кубком с мёдом прямо Эфесбии в морду и швырнул:

— Ах ты, глупая псина! Как смеешь ты перечить мне, человеку? Где это видано, чтобы собака поучала хозяина? Ну вот что, блохастая... На первый раз прощаю. Но речи твои я услышал. Так что ты сделаешь так, чтобы олени не знали, что их всех на колбасу пустят. Убеди их, что пустят не всех, а самых слабых и никчемных. И что стаду от этого только лучше станет! И про древний договор олени тоже пусть забудут. Я им приказываю забыть, такова моя воля! Не было никакого древнего договора. Олени — вовсе не звери, а мясо. Вот пусть и ведут себя, как мясу положено.

А чтобы они всем стадом не напали — ты посей среди самцов вражду. Пусть безрогие ненавидят рогатых, пусть черные олени ненавидят пятнистых, а крупные — мелких, а мелкие — крупных. Тогда не смогут они в стадо собраться, и напасть тоже не смогут. И все провернем, как надо, и будем в золоте купаться. Пусть каждый из оленей думает, что на колбасу другого отправят, а он живой останется. И только выиграет — ему же после смерти друзей больше самок и травы достанется.

Вот это всё оленям растолкуй, да смотри всё сделай гладко, псина. Чтобы оленям казалось, что это их собственные мысли. Теперь действуй. Докажи мне, что не зря свои кости и потроха жрёшь, а то сама в колбасную машину отправишься! И накормлю я тогда нормандцев собачьей колбасой. Еще у кого вопросы есть?

Заскулила Эфесбия, жалобно хвостом завиляла, но другая собака Сислибия посмелее оказалась и пролаяла:

— Хозяин, мой повелитель, смысл жизни моей! Ты меня знаешь, я тебе служу верно...

Валди Невысокий на это нахмурился, потом на пол плюнул:

— Болтаешь ты много, Сислибия. Вот этого не люблю. А в верности твоей не сомневаюсь. Хочешь говорить — говори.

И сказала тогда Сислибия:

— С оленями у нас древний договор. Что десяток от стада в год берём, а еще трёх оленей на тризну богам. И ни оленем больше. И ни разу этот договор за много тысяч лет не нарушался. Олень животное священное — рунным камнем, на котором договор с вожаками изложен, защищенное. Беду ты задумал, ярл, клятвопреступление...

— Что? ЧТО?

Тут Валди Невысокий совсем из себя вышел, и пар из его ушей повалил. Схватил он свой хлыст, свинцом утяжеленный, да и перебил Сислибии все лапы. И взвыла Сислибия не своим голосом, да ничего сказать уже не смогла от боли.

— Унесите эту суку! — потребовал Валди, указав на Сислибию, — Будет теперь мне без лап служить. Кроме того, так даже надежнее — без лап не убежит. А кто еще мне перечить вздумает — с того шкуру сниму заживо. Пошли вон, псы!

И псы пошли вон, Эфесбия раненую Сислибию утащила, и обе собаки скулили.

А третья собака Эмведея — так та ничего не сказала. Она вообще с хозяином никогда не говорила, тем более не спорила. Только глаза у неё были всегда грустные, трудно жилось Эмведее. Били её все время, да и щенятам её жилось не лучше, чем оленям, плохо их кормили, аж траву приходилось жрать. И завидовала Эмведея собакам ярлов-соседей, да поделать ничего не могла. Уж больно Валди Невысокий её забил и запугал. А вся охрана оленей тем временем на ней была, так что чуяла Эмведея, что не миновать теперь беды.

Прядь II

Велики луга Гренландские, но ветряны ночи, когда на небе звёзд, как чаячьих яиц на берегу. Была тревожной и эта ночь. Знало оленье стадо, что колбасно-сосисочную машину уже привезли, что стоит она в каменном доме и завтра на рассвете заработает — отправят десятую часть всех самцов на колбасу, так ярл Валди Невысокий приказал.

Вот и не спал никто этой ночью, все от вожака до самого малого оленёнка бодрствовали, да совет держали, да суетились, как бакланы на птичьем базаре. Всем страшно было — а вдруг его на колбасу отправят? Оленихи с детёнышами тоже тревожились за своих мужей и взрослых сыновей, да всё без толку в основном.

Впрочем, от самцов тоже толку мало было. Ибо не знал никто, как спасение найти, да положение свое при этом не ухудшить. И понимали все — кто будет покладистым или хитрым, тот колбасирования и избежит. Научены были олени горьким опытом, так как Валди Невысокий уже много лет каждую осень самых непокорных самцов резал.

Вот и металось стадо, а от вольных лугов и других стад его собаки отделяли — выстроились те собаки в цепь, да глаз с оленей не спускали, только иногда ноги задирали и мочились — прямо не сходя с места.

И стоял рядом с собаками на самом краю стада молодой олень по имени Норман. Так его мама назвала, в честь людей моря. Норман был еще совсем молодой, рожки у него были острые, да малые, ни в одном брачном поединке он еще не участвовал, ни с одной оленихой ночь под звёздами не проводил. Да и друзей у Нормана особенно не было, так что тревожился он, как и все.

Но что тревожиться впустую? Пустая тревога сердце ест, и от этого лишь дело спасает. Это даже олени знают. Так что расстался Норман со своей матерью, братьями и сестрами и пошёл по лугу — правду искать. Отправят его на колбасу или нет? Другие вопросы Нормана сейчас совсем не волновали. Даже траву ему щипать не хотелось, не было аппетита. Хотя трава в Гренландии даже зимой зеленела, хоть уже и жухла помаленьку холодными ночами.

И решил Норман свой страх перед собаками преодолеть, да прямо к псам и отправился — они волю хозяина лучше всех знают.

Жутко было Норману, но подошёл он к самому краю стада, к большой лохматой псине.

Псина почесалась, потом зарычала:

— Прёшь куда, олень? Дальше хода нет. Вон, на лугу пасись. А за пределы стада не лезь!

— Так не... Я это, товарищ собака... Только спросить, — промямлил Норман дрожащим голосом.

— Спрашивай, — позволила псина.

Видно, в хорошем настроении была, всё воздух носом нюхала.

— Скажи, пожалуйста, товарищ пёс — вот меня лично отправят сегодня утром на колбасу или нет?

Пёс облизнулся, и на Нормана поглядел — нехорошо поглядел. Как будто с аппетитом.

— Не отправят, — пролаял пёс в ответ, — Зуб даю. Ты на рожки свои погляди. Мал ты еще. Ни разу небось даже с самкой не спаривался. Зачем нам молодняк-то на колбасу отправлять? Для такого старики и пожилые имеются. Вот их и отправят. А за себя не беспокойся.

— Спасибо, — с искренним облегчением ответил Норман.

Отлегло от сердца у него. Да только рано слишком, тут к псу другой пёс подошёл — этот старый был, весь паршой покрытый.

И прокашлялся старчески паршивый пёс, а потом хрипло пролаял своему товарищу:

— Ты зачем оленю мозги пудришь, летёха? Сказано же — всех оленей мужского пола завтра на колбасу пустят. Всех! И этого тоже.

Норман от такого снова перепугался, а молодой пёс на старого зарычал:

— Ты что несёшь, сержант? Жить надоело? От жидкой похлёбки умом тронулся? Сказано было другое — на убой пойдет лишь десятая часть оленей. Так нам приказано оленям говорить! А если будем другое говорить — нас самих на колбасу пустят!

— Да и пусть пускают, — ответил паршивый пёс, ложась на траву, — Надоело мне всё, товарищ лейтенант. Жизнь моя скотская. Да и оленей жалко. А самое главное — жрать мы что будем, когда Валди Невысокий всех оленей за море продаст в виде колбасы, м?

— Детёнышей будем жрать! — рассвирепел молодой пёс, — Олених!

— Дык у детёнышей и олених мяса с гулькин нос, — вздохнул старый, но с земли уже на ноги встал и напрягся.

И правильно сделал. Молодой пёс уже залаял, так громко, что Норман даже оглох на мгновение:

— ПРЕДАТЕЛЬ! ПРЕДАТЕЛЬ ПАРШИВЫЙ! ХОЗЯИНА РЕШИЛ СМЕНИТЬ? ВОЛЬНЫМ ВОЛКОМ ЗАДЕЛАЛСЯ? КУСАЕШЬ РУКУ, КОТОРАЯ ТЕБЯ КОРМИТ? ДА Я ЗА НАШЕГО ВАЛДИ ЛЮБОГО ПОРВУ!

И бросился молодой пёс на старого, и сцепились собаки, катаясь по траве. А уж какое при этом разносилось рычание, да лай, да скулёж!

Собачья драка — дело страшное, для оленя тем более. Так что убежал Норман подальше от дерущихся псов, пока еще больше собак не набежало. Бежал молодой олень вглубь стада, не нашёл он у собак никаких ответов. Но оно и понятно — у псов дела свои, что им до оленей. Только еще больше псы Нормана запутали, да напугали.

И так быстро бежал Норман, что неожиданно с молодой оленихой столкнулся. И от того сильно смутился — ибо была та олениха не оленихой, а настоящей ланью. Рогов у неё совсем не было, и была она юная, стройная, и собой хороша.

Лань глазками захлопала, да на Нормана поглядела:

— Ты чего?

— Да это я так... — еще больше засмущался Норман, — Псы напугали.

— Псов бояться не надо, — хихикнула лань, — Тебя как зовут-то?

— Норман, — представился Норман.

— А я — Элефтерия, — лань изящно склонила свою шейку, как и было положено лани при встрече с половозрелым самцом.

— У тебя красивое имя, — произнёс, чуть заикаясь, Норман, — И сама ты тоже красивая. А почему не надо бояться псов? У них же зубы острые. Могут укусить. И лают громко, и рычат страшно!

— Вот именно, — звонко рассмеялась Элефтерия, — Лай и рык — это просто звуки. Что их бояться? Звуки не убивают и ран не наносят. А что касается зубов — так у тебя против их зубов свои рога имеются.

— У меня не рога, у меня пока рожки, — снова смутился Норман, — Так мама говорит.

— У тебя рожки, а у многих самцов огромные рога, с целый куст размером, — не согласилась новая знакомая Нормана, — Ты вот что, Норман — ты бы с другими оленями подружился. И всем стадом на псов нападайте.

— Как это — на псов нападайте? — опешил Норман, — Нельзя же. За такое сразу зарежут.

— Так некому будет резать, — в очередной раз рассмеялась лань, — Как только псов разгоните — ярл Валди сразу сбежит. Людям против оленьего стада не выстоять. Да и не будет никто из людей от вас ярла Валди защищать. Ярл старый стал, немощный. Ему самому уже на мясо пора, его собственные сыновья ненавидят. Они только рады будут, если вы Валди Невысокого прогоните.

— Ага, знаем мы их радость, — недоверчиво ответил Норман, — Сынок ярла Валди сам ярлом станет, и всех нас на колбасу точно также пустит.

— А вот и не пустит, — произнесла лань Элефтерия, немного обиженно, — Во-первых, не сможет он этого сделать. Потому что если псов разогнать один раз — то они больше против вас не пойдут. Псы — звери ученые. За то их люди и держат, что они учатся быстро. Так что битый один раз пёс — больше не боец. А без псов люди сами тысячу оленей загнать в колбасную машину никак не смогут. Во-вторых, сыновья Валди старые традиции уважают. Они помнят про священный договор с оленями — брать не больше десятка со стада в год, да еще трёх самцов богам в жертву на день Йоль. И ни оленем больше! Этот договор на рунном камне записан, кровью людей и оленей омыт. И сыновья Валди — люди богобоязненные, будут они договор соблюдать.

— А если не богобоязненные, а если не будут соблюдать? — всё еще сомневался Норман.

Но лань на это рассмеялся, громко и звонко, как колокольчик звенит:

— Ох и глупый же ты, Норман. Неужели не понимаешь? Если вы всеми стадами соберетесь — вас же будут многие тысячи! Против такой силы ни псы, ни люди не выстоят. Так что тогда вы уже сами сможете решать — позволить ли людям забивать десяток оленей в год или не позволить. Вот в чём дело, а даже не в сыновьях ярла. Если какой сын ярла вдруг подлецом окажется — вы же его на место поставите, не успеет он даже чарку мёда выпить! И придется ему тогда вспомнить про древний договор, даже если он не хочет. Ты главное помни, что олень — зверь священный и благородный. И негоже ему на убой идти, он не корова, не свинья. Олень должен свое брать, в этом его сердце. Да и потом — вот что тебе терять, Норман? Тебя же всё равно утром на колбасу отправят.

— А вот и не отправят! — запротестовал Норман, — Мне собаки сказали, что заберут только десятую часть стада — да и то стариков одних!

— Собаки сказали? Но они же наши враги, Норман.

— А вот и не враги, — Норману теперь стало так страшно, что он начал яростно спорить с ланью, — Собаки нас охраняют! От скрелингов спасают! От воров из людей других ярлов! Они стадо сторожат.

— Так было когда-то, — печально произнесла Элефтерия, — Вот только ярл Валди Невысокий древний договор нарушил. Так что идти вам всем завтра на колбасу.

— А вот и не идти! А вот и не всем!

Так жутко стало Норману, что его всего затрясло. Ну не может же быть, чтобы эта лань была права! Не идиот же ярл Валди, чтобы всех оленей убивать? Что он тогда кушать-то будет, если всех самцов убьет? Тогда новые олени не народятся, и голод будет у людей.

— Так Валди за каждую колбасу нормандцы золотом заплатят, — хихикнула Элефтерия, — Так что Валди вас всех убьет, помяни моё слово. Колбасы в Нормандии нынче дорогие, а Валди до золота ох как жаден. Так что выбор у тебя невелик — или собираешь стадо и бросаетесь на собак, или все умираете. А выбирать тебе.

Но Норман так перепугался, что выбирать совсем не хотел. Да и вообще самое страшное в жизни — это же и есть ВЫБИРАТЬ. Что человеку, что оленю. Вот псам хорошо — эти не выбирают, только приказы от хозяина получают.

Захотелось Норману самому стать псом, да вот только никогда такого не было, чтобы оленя в псы взяли... И засомневался Норман, и задумался.

— Ну бросимся мы на псов, ну сбежит Валди — а дальше что?

— А дальше — машину колбасную сломаете. Разнесете её в щепки, — посоветовала Элефтерия, — Мореходы новую машину ярлам после такого не привезут, так что спасете себя навсегда от того, чтобы стать колбасой. И будете жить вольно, и людей в узде держать. Как свободные олени живут.

— Ага, знаю я, как они живут, — возмутился Норман, — Мне мама рассказывала. Скрелинги на них охотятся и десятками убивают. Да еще и от болезней они гибнут, потому что люди их не лечат. Да еще и брачные поединки насмерть! Их же люди не разнимают. Не хочу такого! Не хочу умирать!

— А зачем тебе тогда природа рожки дала? — хихикнула Элефтерия, — Они тебе для того и даны богами, чтобы ты в брачном поединке сражался, да от опасностей защищался! А вовсе не затем, чтобы ты с этими рожками покорно в колбасную машину шёл, как домашняя свинья. Олень — животное священное. Повтори, Норман.

— Зачем?

— Повтори, говорю!

— Ну ладно. Олень — животное священное, — повторил Норман, и что-то в его сердце вдруг перевернулось, как будто ледяной ветер над морем подул.

Ощутил себя Норман вдруг оленем, и не просто оленем, из которого закуску к пиву делают, а оленем гербовым — тем, чьим изображением ярлы свои щиты украшают.

— А ты откуда все это знаешь, про колбасную машину и всё остальное? — спросил Норман свою новую подружку.

— От нормандцев и знаю, — ответила Элефтерия, — Я ездовая лань. Я мореходов в селение везла, их разговоры слушала. И на обратном пути пьяный мореход болтал, что ярл Валди непременно ВСЕХ самцов на колбасу пустит. Так что можешь мне верить, Норман.

— Понятно, — Норман кивнул, он, пожалуй, теперь верил, хоть и не совсем, — Я только вот чего не понимаю — ты же сама не самец. Тебе какое дело, что нас на колбасу пустят?

— Ох и дурак же ты, братец, — захихикала уже в который раз Элефтерия, — Если вас на колбасу пустят и нормандцы вами животы набьют — кто же нас, олених, тогда покрывать будет? Плохо оленихе без мужа. А даже если мне ярл самца из чужих стад приведёт — так у меня самой от него оленята родятся. А если Валди взбредёт в голову этих оленят тоже на колбасу продать? Мне такого не надо, друг. Стадо — это единый организм, пойми. Каждый связан с каждым, и если у одного горе — то все в беде. Понимаешь?

— Да вроде понимаю, — вынужден был согласиться Норман.

Он вообще по своей натуре любил соглашаться, а не спорить. Тем более с такой красивой ланью.

— А раз понял — то поскакали, — твёрдо сказала Элефтерия.

— Куда поскакали?

— Как куда? Оленей на бунт собирать! До утра нужно собраться и псов разогнать, и колбасную машину сломать! Иначе — смерть.

Норман снова испугался, но теперь уже опозориться перед Элефтерией никак не мог. Так что поскакали олень и олениха собирать стадо на восстание.

Для такого им, понятное дело, нужно было сперва переговорить с вожаками. Ибо где вожак — там сила, там власть. И долго искать Норману и Элефтерии не пришлось — вскоре увидели они в центре стада крупного вожака, громадного оленя с ветвистыми рогами.

Звали того оленя Воином, и он покрыл за свою жизнь уже семерых самок, а потомства имел несколько десятков оленят. И был еще не стар, мышца его была крепка.

И поклонились Норман и Элефтерия Воину и стали вести беседу, как положено:

— Великий вожак Воин, известно ли тебе, что всех самцов завтра пустят на колбасу?

Воин на это благородно взрыл землю копытом, а потом ответствовал громовым голосом:

— Известно.

— Да, но тебе наверняка неизвестно, что убьют именно ВСЕХ самцов? — уточнила Элефтерия.

— Нет, мне известно, что убьют ВСЕХ самцов, — спокойно ответил на это Воин, — Меня все знают и уважают, даже псы. Так что я говорил с ними — я знаю правду. Я даже колбасную машину видел, своими глазами. Меня псы к ней водили, тайком от хозяина. И эта машина огромна, она нас всех перемолет еще до полудня.

Элефтерия опешила от такого ответа и удивленно захлопала глазами:

— Почему же ты тогда не поднимаешь бунт, вожак? Ты один мог бы разогнать десяток псов, а все вместе мы могли бы легко покончить и с собаками, и с ярлом Валди. Ибо псы трусливы по натуре, а люди еще трусливее.

— И это мне тоже известно, — холодно сообщил Воин, — Но я, конечно же, не буду поднимать никаких бунтов.

— Но почему? — хором спросили Элефтерия и Норман, — Неужели ты хочешь умереть?

— Именно так, — с готовностью подтвердил Воин, — Умереть от руки хозяина — это честь для оленя. Мой дед умер, он был зарезан еще по приказу старого ярла Борсиса Пьяного. Многие мои друзья умерли от ножа людей Валди Невыского. Неужели вы хотите, чтобы я предал память моего деда и моих друзей? Неужели вы хотите, чтобы их смерть стала бессмыслицей? Я на такое не согласен. Я помню деда и помню друзей. Помню, как их резали. И их смерть — будет примером для меня. Так что никаких бунтов, память моих близких мне дороже!

— Эй! — возмутилась тогда Элефтерия, — Это очень глупо, но это твой выбор. Но подумай о других оленях! Подумай об оленихах и оленятах, которые потеряют своих отцов. Неужели тебе не жалко их? Ты же вожак, ты обязан заботится о стаде!

В ответ на это Воин только хмыкнул:

— Глупая девочка! Кого ты учишь? Скажи, ты бывала хоть раз в брачном поединке?

— Нет, не бывала. Я же лань, — напомнила Элефтерия.

— Именно! — согласился Воин, — Вот поэтому и замолкни. Я победил в сотне брачных поединков, значит, я умнее и сильнее тебя. А правда — она в силе. А сила — в правде! Девчонка приходит и начинает меня учить, как мне жить! Предлагает мне предать память деда и друзей! Ну уж нет. Я такого не потерплю. Так что проваливай. И своего дружка с собой забери. Этот, как я вижу, в брачных поединках тоже ни разу не участвовал. Так что поживите сперва с моё, а потом уже приходите меня поучать.

И Воин отвернулся от Элефтерии и Нормана, как отворачиваются от свежего дерьма.

Норман хотел было уйти, потому что боялся вожака, но храбрая Элефтерия не унималась:

— Что ты несёшь, вожак? Ты говоришь «поживите с моё», но ведь мой друг и тысячи других оленей уже не поживут! Их убьют, сегодня же утром!

— Пусть так, — ответил Воин, и голос его был подобен льду, — Три простых правила, девочка. Я Воин. Я сражаюсь с другими оленями на брачных поединках. Это первое правило. Второе — никогда не поднимать рога на олених и оленят. Третье — никогда не поднимать рога на хозяина и его псов. Так вёл себя мой дед, и мои друзья! А я готов на всё ради родни и друзей. Так что все пойдем на колбасу. Такова воля хозяина. В этом разница между вами и мной — вы заботитесь лишь о своих жалких жизнях. Но для меня есть высшее — ХОЗЯИН. Я покорен ему, это наполняет мою жизнь смыслом. А теперь проваливайте.

— А знаешь что... — вдруг заявила совсем разозлившаяся Элефтерия, — Ты не олень, Воин. Ты настоящий пёс, вот ты кто! А еще трус. Тебе просто страшно идти против хозяина. Ибо одно дело — сражаться в брачном поединке, зная, что люди все равно разнимут вас с соперником, прежде чем дойдет до смертоубийства, и совсем другое — сражаться с псами!

Лучше бы она этого не говорила. Норман перепугался, глаза Воина налились кровью. В одно мгновение Воин метнулся на лань и пронзил её своими рогами. Элефтерия с разорванной шеей упала на землю, из её горла хлестала фонтанами кровь.

— Эй! А как же второе правило — никогда не поднимать рога на олених? — в ужасе вскричал Норман.

— Ну прости, — извинился Воин, — Она меня разозлила. А когда мужик зол — ему всё можно. Состояние аффекта. И вообще, я ветеран брачных поединков, у меня посттравматическое стрессовое расстройство. Понимать надо.

Норман не понимал, глаза ему от горя заливали слёзы. Он склонился к истекавшей кровью и умиравшей Элефтерии, но понимал, что помочь подружке уже нельзя.

— Помни... — слабо пробормотала Элефтерия, — Олень — священное животное...

И она умерла, и душа её поскакала среди звёзд.

А Воин сказал:

— Кстати, Норман, ты не самка. Так что тебя я могу замочить, вообще не нарушая правил. Дуй отсюда. И про бунты забудь.

И Норман в ужасе пустился в бегство, скача все дальше к центру стада, но про бунт не забыл. Совсем наоборот. Теперь он знал, что должен продолжить дело Элефтерии.

***

Очень скоро Норман оказался рядом с тремя оленями. Этих оленей он хорошо знал, так что, по крайней мере, мог не опасаться, что они убьют его, как это угрожал сделать Воин.

Олени, конечно же, не спали и жарко обсуждали грядущее утро, когда их всех должны будут пустить на колбасу.

Первый олень был толстым и обрюзглым, этого оленя звали Скуфидон. Норман знал, что у Скуфидона десяток малышей, да еще и две самки — одна ему рожала, а вторую он просто сношал ради удовольствия, хоть та и не несла потомства.

Скуфидон явно наелся мухоморов и пьянящей морской соли — глаза у него были красными, его шатало, олень яростно говорил:

— ... И чё мне делать-то? Делать-то чё? Как мои без меня будут? Опять же, ипотеку кто за меня заплатит? Я мухоморов и соли в долг взял, я должен псам еще четыре чаши молока за грибы и соль! Да и оленят у меня полно! Нельзя меня на колбасу пускать. Как так-то, чё делать, мужики... Нет, поймите меня правильно, я хозяина уважаю! Но эта его идея с колбасой — че-т стрёмная какая-то...

Норман хотел предложить Скуфидону бунт, но его опередил другой олень — этот был молодой, стройный, ухоженный и холёный. Аж лоснился. Звали этого оленя Зумерок. Зумерок на слова Скуфидона просто рассмеялся:

— Ха-ха! А вот нечего было оленят плодить и ипотеки набирать, быдло. Вот и пойдешь завтра на колбасу. А я только порадуюсь! Мне-то пойти на колбасу не грозит. Я молодой, красивый. Я саги читать умею. Меня сам ярл к себе звал, чтобы я ему руны читал. Так что я ценен для хозяина и хозяйства, меня убивать точняк не будут. А вот тебя, Скуф, пустят на колбасу. Да ты ни на что больше и не годен, жирдяй! Вот это ЛОЛ.

— Слышь, урод... — Скуфидон напрягся и погрозил собеседнику рогами, — А чем ты лучше меня?

— Всем, — отрезал Зумерок, — Абсолютно всем. Для начала, я не настолько глуп, чтобы дать пустить себя на колбасу. Я завтра, когда всех поведут к машине убивать, просто спрячусь от псов, и ничего, НИ-ЧЕ-ГО-ШЕНЬ-КИ мне не будет. Да я если что просто спилю рога и притворюсь самкой!

— Экая мерзость, — набычился Скуфидон, — Притворишься самкой, а потом что? Дашь какому-нибудь оленю тебя покрыть?

— А может и дам! — заявил Зумерок, — Мы, молодежь, смотрим на эти вещи иначе. В этом нет ничего плохого так-то. Каждый имеет сам право решать, самка он или самец. А вот вам, оленям, место как раз на бойне! Да-да, НА БОЙНЕ. Так что став колбасой, ты только станешь лучше, Скуф. Окажешь тем услугу всему миру. Ух, как я ненавижу вас, оленей. Вы же БЫДЛО. Покорное гадкое БЫДЛО!

— Я быдло? — взревел Скуфидон, — А ты кто? Ты же сам олень, забыл?

— А вот и нет, — отрезал Зумерок, — Никакой я тебе не олень! Я человек. Я проникся человеческой культурой, я самоидентифицирую себя в качестве человека. Так что когда тебя, Скуф, пустят на сосиски — я останусь жить с хозяином, ибо ярл понимает, что я тоже элита, тоже человек. А люди своих не трогают!

— Ну и живи со своими людями, погань, — Скуфидон плюнул на землю, слюнула у него была красной от съеденных мухоморов, — Только гляди, как бы они не решили тебя сожрать...

— Ой, ребят, да никого не сожрут, — подал голос третий олень, этот был маленький, серенький и незаметный, звали его Скрай, — И колбасу ни из кого из нас не сделают. Кому мы с вами вообще нужны? У нас в стаде полно оленей жирнее нас. Вон взять того же Воина — этот сам на колбасу пойдет, добровольно. А набирают только десятую часть самцов от каждого стада. И, скажите на милость, зачем псам напрягаться и гнать оленей насильно, когда хватает таких вот глупых Воинов? Так что, кто хочет — тот колбасизируется. А кто не хочет — так того и трогать не будут. Зря спорите, ребята!

Услышав такие речи, Норман счел своим долгом вмешаться:

— Но это же неправда! На колбасу отправят всех самцов, так ярл решил. Мне Элефтерия рассказывала. И старый пёс тоже подтвердил.

— Да врёт все твоя Элефтерия, — отмахнулся серенький Скрай, — А уж псам верить — себя не уважать. Псы по природе своей брехливы. Просто пугают. Но мне лично не страшно. Большинство в стаде считают, что возьмут только десятую часть. И кому же я поверю — большинству оленей или каким-то твоим Элефтериям и собакам, м?

— Да, но мне и Воин тоже самое говорил, — заспорил было Норман, но остальные олени его не слушали.

— Воин — дурак, он в брачных поединках себе все мозги отбил, — надменно сообщил Зумерок, — И вообще, в брачных поединках сражается только БЫДЛО. А нормальные люди решают вопросы мирно. Я вот человек, а не олень, например, так что отвали со своей туфтой, Норман.

Скрай ничего не сказал, только поглядел на Нормана, как на дурака. Зато Скуфидон в очередной раз набычился, в его красных от мухоморов глазах стояла паника:

— Слушай, Норман, а чё делать-то?

Норман сначала перепугался, ни разу раньше взрослый и мощный олень вроде Скуфидона не обращался к нему с вопросом, да еще с такой мольбой в глазах. Но вспомнив, какой храброй была Элефтерия, Норман взял себя в руки, а точнее в копыта, и ответил:

— Нужно бунтовать, Скуфидон. Мы все вместе должны восстать. Разом поднять рога и бросится на собак. Тогда псы разбегутся, а потом мы сломаем колбасную машину. И никого на колбасу тогда не пустят. Только действовать нужно вместе — это главное условие!

— Слушай, а это нормально предложение... — начал было Скуфидон, но потом призадумался и поглядел на Зумерка:

— Хотя, подожди. Ты мне что, вот с этим вместе предлагаешь бунтовать? Вот с ЭТИМ? Который хочет стать самкой, считает себя человеком, а меня называет быдлом? Так что ли?

— Вообще да... — начал было Норман, но Зумерок перебил его громким ржанием:

— Ха-ха! Вот это ЛОЛ КЕК ЧЕБУРЕК! Да Скуфидон никогда не взбунтуется! Такая его рабская порода. Он от жены-то прячется, когда мухоморов нажрётся. Куда уже ему на псов бросаться? Вот это ты меня насмешил, конечно, Норман. Сам иди бунтуй со Скуфидонами, мамкин бунтарь. А я и так выживу.

— Но ведь не выживешь! — заспорил Норман, — На колбасу пустят ВСЕХ. И вообще, я сейчас кое-что понял. Ярл Валди Невысокий специально хочет нас всех поссорить, чтобы мы не могли достичь единства и сломать колбасную машину. Задумайся, Зумерок, это ярл сейчас говорит твоими устами.

— Да плевать мне, — мотнул рогами Зумерок, — Не пойду я на псов бросаться. Это некультурно. Рогами только пьяное быдло машет. А я не таков!

Скуфидон хотел было что-то сказать, и Норман даже поглядел на него с надеждой, но вместо слов из глотки Скуфидона исторглась рвота, через мгновение угашенный мухоморами олень повалился в собственную блевотину, да так в ней и уснул.

— Вот это КРИНЖ, — заявил Зумерок, поглядев на павшего Скуфидона, — Прямо, как мой батя. Кстати, тоже то еще быдло. Как и все олени.

— Прекрати! — в панике потребовал Норман, — Олень — священное животное. Так говорила Элефтерия, хотя я и сам пока не понимаю, что это значит. И зачем ты обижаешь Скуфидона? Ему же страшно. Вот почему он объелся мухоморов. И он искал твоей помощи, он спрашивал у тебя, что делать, а ты его оскорбил...

— Быдло пусть само решает, что ему делать, — горделиво ответил Зумерок, — Я разве похож на помощников быдла? И вообще отстань, Норман. Бунтовать мне незачем, потому что я не умру. Это вообще КРИНЖ и ЛОЛ — смерть. Умирает только быдло. А я не быдло. А уж твои россказни про священных оленей — это вообще двойной КЕК. Меньше мухоморов жри. Короче, давай. Пок-пок.

И Зумерок ускакал прочь. Кроме спящего Скуфидона рядом остался только серенький Скрай, но он уже пятился прочь от Нормана, перебирая копытцами:

— Знаешь, Норман, я тоже пойду. Ты какой-то опасный. Кто рядом с такими, как ты, будет — так тех точно на колбасу пустят. А я пересижу тихонько. Я себе уже и норку копытцами копаю. Когда всех погонят утром к колбасной машине — я в норке спрячусь, и так спасусь. А на псов бросаться — так себе идея.

И Скрай тоже ускакал. А Норман в мрачных думах разозлился и пошёл туда, куда ходить ему было строжайше запрещено.

Прядь III

Норман пошёл на южную часть луга. Там был загон, где держали черных горных оленей. Их требовалось содержать отдельно и за каменным заборчиком, потому что они бросались на других оленей и вообще отличались свирепым нравом. А вот собак здесь не было совсем — псов ярла черные олени калечили, как и обычных оленей.

Норман решил, что если ему кто-то и сможет помочь в его восстании — так это именно черные горные олени. Эти олени были не отсюда, не из Гренландии, их привёз из-за моря Борсис Пьяный много лет назад. Но с остальными оленями черные не общались, а рассказывали про них страшные вещи, так что Норману было не по себе.

До него никто не отваживался ходить к логову черных оленей, даже сам Воин их побаивался, хотя вроде давным-давно и одолел нескольких горных в брачном поединке.

Вожака горных оленей вроде бы звали Дон-дон, Норман подошёл к каменному заборчику и позвал его:

— Дон-дон!

Странное имя, но у черных горных оленей все было странным.

Сердце у Нормана бешено стучало от ужаса, когда из ночной темноты к каменному заборчику приблизился темный силуэт с ветвистыми рогами. Рога были странной формы, у гренландских оленей таких рогов отродясь не было.

— Дон-дон, это вы? — спросил Норман.

— Это я, дон-дон, — хрипло ответил Дон-дон, — Ты храбрый, что пришёл сюда. Поэтому я убью тебя быстро, дон-дон. Если ты перед этим извинишься за свой визит.

— Да не надо меня убивать! — в отчаянии прокричал Норман, — Как вы не понимаете! Я не просто так пришёл. Нам всем грозить опасность, а вы здесь в своём загончике наверное и не знаете, завтра...

— Завтра вас всех пустят на колбасу, дон-дон, — подтвердил Дон-Дон, — И ты оскорбил меня, сказав, что я могу чего-то не знать. Но в любом случае, это не наше дело, что из тебя сделают колбасу, гренландское дерьмо. На, гляди, дон-дон.

Дон-Дон взял копытом какую-то бумагу и ткнул этой бумагой Нормана прямо в морду.

Норман отклеил бумагу, прилипшую к его морде, от глаз и в свете ярких зимних звёзд прочитал её. Читать руны он умел, хоть и не так хорошо, как Зумерок.

На бумаге было написано:

«Уважаемые черные горные олени, услада очей моих, главное моё богатство, в мудрости своей превзошедшие даже людей:

Я вам ГАРАНТИРУЮ, что никого из вас на колбасу завтра не пустят. Если кто-то из моих псов будет не согласен с этим — просто убейте тварей.

На всякий случай извиняюсь перед вами, Великий вожак Дон-Дон.

Подпись: Ярл Валди Невысокий»

Норман сначала не поверил тому, что прочитал, но документ был заверен личной печатью ярла.

— Это как так? — растерялся Норман.

— Это просто ярл нас боится, дон-дон, — хохотнул Дон-Дон, — Потому что заборчик, который ты видишь, защищает не нас. Он защищает всех остальных от нас, дон-дон! Так что проблемы с колбасной машиной — это ваши проблемы. А не наши. Мне плевать, сделают из тебя сосиску или ты просто сдохнешь, дон-дон. А теперь извиняйся, подонок!

— Извините... — пробормотал Норман.

— ЕЩЕ ИЗВИНЯЙСЯ! — потребовал Дон-Дон.

— Еще раз извините, — Норман совсем уж перепугался, у него сердце ушло в самые копыта.

— А теперь катись отсюда к троллиной матери, — предложил Дон-Дон, — Пока мы тебя по кругу не пустили, как самку, дон-дон.

Нормана не нужно было просить два раза, он скорее поскакал прочь, не оборачиваясь.

***

В страшном испуге бежал Норман к своим, а потом понесли его ноги в самый центр стада.

Там уже столпились сотни оленей, в самой середине толпы зверей кто-то стоял и что-то говорил. Норман растолкал своих товарищей по стаду и пролез поближе, тогда он узрел, что все олени слушают Марго.

Марго была уже потасканной ланью, и про неё говорили плохие вещи. Но все знали, что ярл любил Марго и каждый день с ней говорил. Поэтому Марго была хорошо информирована о ситуации, и все олени внимательно слушали её, жадно ловя каждое слово.

Марго стояла в окружении пяти лохматых собак и рассказывала громким звонким голосом:

— ...На колбасу будут отправлены только олени, у кого рога длиннее локтя! Все остальные не пострадают, так сказал мне ярл.

Олени с короткими рогами облегченно ахнули, а вот длиннорогие насупились.

— Хотя нет, простите, — вдруг поправилась Марго, — Всё совсем наоборот. Сосиски сделают лишь из оленей с короткими рогами, лишь из тех, у кого рога меньше локтя!

После такого заявления ситуация изменилась — длиннорогие олени теперь заулыбались, а вот короткорогие заревели от ужаса.

— Так им и надо, короткорогим! — заорал олень по кличке Лахт, — Они по жизни неудачники. Они все равно не нужны стаду, так что без них нам всем будет лучше!

А олень, которого звали Логий, спросил:

— Как же так, Марго? Ты же только что говорила, что колбасу сделают из длиннорогих? Да и что будет с теми, у кого рога размером ровно с локоть? У меня, например, именно такие. Нам как быть? Что нас ждёт?

Марго сделала вид, что не услышала вопроса, но многие олени поддержали Логия и тоже начали кричать:

— Не сходятся твои прошлые речи с нынешними, Марго! Объяснись!

Но окружавшие Марго собаки в этот момент оскалились и зарычали, так что тут же повисла тишина, олени в ужасе отступили от Марго.

— Ну... — произнесла Марго, — Во-первых, без паники, друзья. Паника — это всегда плохо, если вы не знали. Надо оставаться разумными оленями, так что все успокойтесь. Во-вторых, я уже и сама признаться не помню... Вроде ярл говорил, что на колбасу пустят только пятнистых оленей. Да-да, именно так. Только тех самцов, у кого есть пятнышки на шкуре!

На этот раз поднялся гвалт еще пуще прежнего. Все самцы начали лихорадочно осматривать другу друга, каждый искал у себя на шкуре пятнышко, некоторые самки тоже бросились оглядывать своих мужей и сыновей.

— Это у меня не пятнышко, это я в грязи извалялся! — испуганно прокричал Логий, потирая копытом белое пятно на лбу.

Но пятно все не стиралось, видимо, Логий ошибся. Норман тоже начал осматривать себя, а из толпы тем временем заорали:

— Как же, Марго? Ты нас совсем запутала! Мы не понимаем, как будут отбирать жертв на колбасу. Кого убьют-то в итоге — короткорогих, длиннорогих или пятнистых?

Другой ехидный голос произнёс:

— Эй, Марго, а правду говорят, что у тебя нет мужа и ты сношаешься с псами? И жрешь наше оленье мясо вместо травы?

Такое и правда рассказывали про Марго, но Норман не знал, правда это или нет. Но Марго так перепугалась в ответ на эти речи, что Норману подумалось, что это наверное так и есть. Псы же пришли в ярость, рыча и лая, они бросились на стадо.

— Кто это сказал? Это кто тут самый умный? А ну покажись! — залаял Оммон, пёс-муж Эфесбии, любимой собаки ярла.

Но умник, конечно, не показался. А Оммон гавкнул:

— Вот как вам не стыдно оскорблять Марго, алени? Она же беззащитная лань!

— Ага, беззащитная... — ответили из стада, — Не очень-то она и беззащитная, раз ходит всегда с собаками.

— Она с нами не ходит, — не согласился Оммон, — Просто мы ходим рядом с ней. Потому что нам нравится, как Марго пахнет. И нечего искать тут скрытые подтексты, это просто совпадение, это к делу не относится!

— Вот-вот, — подтвердила Марго, — И вообще, успокойтесь, друзья. Ярл завтра сам решит, кого отправить на колбасу — длиннорогих, короткорогих или пятнистых. Главное, пусть каждый из вас помнит, что его лично это не коснется, что умрут только другие. А лично у каждого из вас все будет хорошо. Нужно мыслить позитивно, соратники по стаду!

Тут Норман наконец понял, что происходит, и от того разозлился, потому что видел, что Марго врёт, и что ушки на её голове дрожат. Норман храбро выпрыгнул из стада почти к самой Марго и закричал:

— Да она же врёт! А еще путает нас специально и пытается поссорить, чтобы мы не сопротивлялись, когда нас утром поведут на бойню!

— Меня лично не поведут ни на какую бойню, — заметил серенький олень Скрай, тоже стоявший рядом с Марго, — Кому я нужен? Я в норке спрячусь, меня и не найдут.

И Скрай указал копытцем на свою норку, он и правда вырыл её в холодной земле, причем влезал в эту норку уже по самый живот, но явно намеревался закопаться к утру еще глубже. Вот только собаки, стоявшие подле Марго, уже определенно заметили норку Скрая. Они хищно скалились, а один лохматый пёс даже покопал лапой землю, явно пародируя, как копает норку Скрай.

Марго же тем временем обиделась на речи Нормана:

— Как ты можешь такое говорить, Норман? Это у меня есть информация. Это со мной беседует ярл, а не с тобой. Да что ты вообще можешь знать?

— Я знаю, что олень — священное животное, — гордо ответил Норман, припомнив предсмертные слова Элефтерии, и эти слова как будто придали ему сил, — А священных животных нельзя пускать на колбасу. Согласно древнему рунному договору, омытому кровью людей и оленей, ярл может брать лишь десяток со стада в год, да еще трёх оленей на требу богам. И ни оленем больше!

Толпа оленей притихла и напряглась, вслушиваясь в разговор Марго и Нормана, а Марго ответила:

— Какого еще рунного договора? Не было никогда никакого рунного договора, Норман! Это же все выдумки. Вот, скажите, кто-нибудь из вас видел своими глазами камень с рунным договором, друзья?

Все олени и оленихи, и даже оленята стали глядеть друг на друга, но никто из них ни разу не видел Камня Договора, так что Норман видел, что они растеряны и не знают, кому верить.

Лишь старый олень по кличке Олд, шерсть которого была совсем седой, произнес:

— Я видел рунный камень. На севере, на берегу океана. Когда я был совсем юным, нас там пасли, еще при ярле Борсисе Пьяном.

— Да врёт он всё! — тут же торопливо защебетала Марго, — Но его можно понять. Олд — старенький, у него уже мозги в голове скисли, как пиво в бочонке. Вот и выдумывает старикан. Это всё сказки. Кстати, я вспомнила наконец. Завтра на колбасу пойдут старенькие и те, кто будет много болтать. Да-да. Ярл так и сказал. А потом добавил, что может еще пойдут пятнистые, а может и те, у кого рога острее положенного. Точно не помню, но ярл что-то такое говорил...

— Да хватит уже нас путать, Марго! — закричал в гневе Норман, — Ты же специально каждый раз говоришь разное, чтобы мы ничего не понимали и боялись. А ярл за это кормит тебя олениной и даёт псам тебя сношать, что тебе очень нравится, я знаю. И на колбасу нельзя пускать никого — ни длиннорогих, ни пятнистых, ни стареньких. Даже тебя нельзя, Марго! Олени — священные животные, все олени.

Марго испугалась от таких речей, она захлопала глазами, как будто было юной ланью, а не старой потаскухой, пропахшей псиной. Собаки же зарычали и приготовились бросится на оленей, и рвать их зубами, но по стаду уже пошёл гомон и пересуды. Все слышали Нормана, и многие задумались над его словами.

Однако в этот момент позади норманна вдруг раздался рёв:

— Что ты несешь, ублюдок, дон-дон? Клянусь Небесным Пастбищем, ты верно сказал, что олень — священное животное! Но знаешь ли ты, что значит БЫТЬ СВЯЩЕННЫМ?

Норман в страхе обернулся и увидел Дон-Дона — вожака черных горных оленей. Дон-Дон пришёл в сопровождении двух крупных самцов — его братьев, он зачем-то выбрался из своего загончика и решил посетить стадо гренландских оленей.

При виде Дон-Дона морды собак исказились бешеной яростью, псы ненавидели Дон-Дона, но ярл запрещал им обижать черных горных оленей, привезенных из-за моря.

Норман от страха не смог ничего ответить Дон-Дону, зато олень по кличке Логий спросил:

— А что значит быть священным?

— А я тебе расскажу, дон-дон. Очень просто. Даже такой дурень, как ты, поймёт. Быть священным — это значит УМЕРЕТЬ И НАКОРМИТЬ ХОЗЯИНА СВОИМ ВКУСНЫМ МЯСОМ. Вот высшая доблесть для оленя! Вот смысл оленьей жизни, дон-дон. А любой, кто не хочет становиться колбасой — тот просто трус. Да я вообще отказываюсь считать самцом любого, кто не захочет стать сосиской, дон-дон. Я считаю вас самками и оленятами, и псами, и полевыми мышами, а не оленями и самцами!

И Дон-Дон плюнул на землю слюной, зеленой от свежей травы, ибо Дон-Дон всегда съедал самую вкусную траву, ему её собирала сама дочка ярла.

Олени же не поверили словами Дон-Дона, некоторые даже разозлились на такие речи. И стадо начало бухтеть, но в этот момент из-за спин собак неожиданно появился олень по имени Философ.

Этот олень считался одним из умнейших в стаде, у него даже была длинная борода, напоминавшая лишайник, что растет на камнях. Настоящая борода, как у людей!

Рядом с Философом шагала его дочка Дана, юная и очень красивая лань. Все самцы тут же разделились — одни стали глядеть на красавицу Дану, а другие стали требовать у Философа:

— Философ, скажи, что нам делать? Рассуди нас! Марго нам объяснила всё путано, а Дон-Дон нас только оскорбляет, а псы рычат.

Но Норман ничего не сказал Философу, он только отошёл подальше. Ибо Норману было известно, что Философ молится, но не богам оленьим или человечьим, а жутким троллям и карликам из сердца тундры. Поговаривали даже, что Философа сношал сам Дьявол, так Философ получил свою мудрость.

Философ оглядел толпу, и глаза у него были мутными. Потом изрёк:

— Дон-Дон прав. Я слышал его речи. Но и Норман прав, когда говорит, что олень — священное животное. САКРАЛЬНОСТЬ. ЖЕРТВА. Олень — жертвенный зверь, вот почему он священен. Жертва делает его священной! Глядите, я вам покажу, я отдаю ярлу самое дорогое, что у меня есть! И вы поступите также, братья. Это правильный путь. Это дорога к нашей оленьей ЭКЗИСТЕНЦИИ.

И на глазах у всего стада Философ достал факел, зажег его, а потом поджег свою дочку Дану. И Дана вспыхнула, как костёр. Она закричала не своим голосом, глаза её полопалась от огня и жара, а потом она упала на траву куском обугленного мяса.

В воздухе запахло жареной олениной. Собаки заоблизывались. Марго тоже почему-то облизнулась, но все остальные олени в ужасе отпрянули от тлевших останков Даны.

— Эх, лучку бы к ней, да пивом запить, — произнес пёс Оммон, жадно истекавший слюной.

Но Философ уже заревел, как будто у него начался гон:

— Видите? ВИДИТЕ? Я отдал свою дочь ярлу! И вы тоже должны отдать себя ЖЕРТВЕ ВСЕСОЖЕННИЯ, ЖЕРТВЕ КОЛБАСЫ! А любой кто против — оскорбляет мою несчастную мёртвую дочку! Вот в чём священность!

Олени были в таком ужасе, что только пятились подальше от Философа и его дочки, превратившейся в жаркое. Но Норман понимал, что Элефтерия имела в виду совсем не это, когда повторяла, что «олень — священное животное». Норману было ясно, что Философ просто запугивает их, что этот бородатый олень безумен, как пьяный берсерк.

— Но послушайте, Дон-Дон, Философ и Марго, почему тогда вы сами не хотите стать колбасой? — вскричал Норман, — Раз в этом священность — вы должны подать нам пример!

— Я лань, а не самец, мне не положено становиться колбасой, — поморщилась Марго, — Ну и кроме того, как я уже сказала, большинство из вас колбасой не станут. Философ просто преувеличивает. Он слегонца того. Вы же понимаете, что наш ярл — разумный человек. Нет-нет, он завтра отправит в колбасную машину только пятнистых... Ой, то есть, я оговорилась, только рогатых... Или только тех, у кого хвостик короткий. В общем, там уже по ходу разберёмся. Главное — не кипишуй, Норман. Не бухти. Не дестабилизируй. Ярлу нужна колбаса, твои вопросы — несвоевременны.

А Философ ответил Норману гораздо жестче:

— Как ты смеешь так говорить с убитым горем отцом, луговая падаль? Ты сейчас оскорбляешь мою мертвую дочь! Ты устраиваешь пляски на костях её трупа. Сейчас тебя псы порвут за такое! Смерть моей дочери — СВЯЩЕННА. Если ты не умрешь следом за ней — ты меня оскорбишь! Ты оскорбишь самого Сатану... То есть самого Бога Небесных Пастбищ, прошу прощения. Я просто убит горем и потому заговариваюсь. Уберите от меня этого Нормана!

Но Норман не убрался, он еще ждал ответа Дон-Дона. Дон-Дон на вопрос, почему он сам не идёт на колбасу ответил просто:

— Пошел ты к троллиной матери, Норман. Извиняйся, дон-дон.

Но Норман понимал, что извинениями он от колбасизации не спасётся, так что закричал:

— Да что вы их слушаете, друзья по стаду? Разве вы не видите, что они все куплены ярлом? Что Философ, Марго и Дон-Дон едят из рук ярла? И они хотят нас всех убить. Не слушайте их! Бросайтесь на них, все разом...

Но олени не бросились, самцы все казались растерянными, кто-то из них поверил Марго, что на колбасу пустят не всех, кто-то проникся зрелищем горящей лани — дочки Философа, а кто-то просто боялся Дон-Дона с его огромными горными рогами. Ну и конечно же все без исключения боялись псов.

— Олень — животное священное! — закричал в панике Норман.

Но Философ таким образом перетрактовал эту фразу, да еще подкрепил сожжением собственной дочери, что этот утверждение больше не работало.

Правда один поджарый олень по кличке Отморозь услышал призыв Нормана, он подбежал к псу Оммону и лягнул того копытом в голову. Оммон заскулил, но на Отморозь тут же бросились остальные собаки, за несколько мгновений они разорвали несчастного на куски. От Отморози остались только рожки, да ножки, а рты псов были полны теперь свежего мяса и крови.

— Пёс, почуявший кровь звереет, — доложила Марго, которая знала псов лучше всех других оленей, — Так что продолжать вам не советую, друзья. А ты замолчи, Норман, пока псы язык не откусили. И вообще, разве никто из вас не читал книгу «Скотоферма» Джорджа Оруэлла?

Норман знал, что эта книжка была популярна у оленей, её здесь читали почти все. Но волновало сейчас его не это — Норман вдруг понял, что если бы на псов бросился не один Отморозь, а хотя бы двадцать самцов — собаки бы просто разбежались. Ибо собаки до сих пор были в шоке от поступка Отморози. Некоторые из них жадно жрали мясо убитого, но большинство отошли подальше от туши мертвеца и поджали хвосты.

Марго же тем временем продолжала:

— Помните, у Оруэлла свиньи прогнали хозяина и завели себе самоуправление? И всем стало еще хуже! Одумайтесь, друзья. Вы же олени, а не свиньи. Хотите, как у Оруэлла? Вам же потом самим хуже будет. Вы домашние олени, а не дикие. Без ярла вам просто не выжить!

И олени начали расходиться в страхе. А Дон-Дон захохотал, а псы зарычали, а Марго облегченно вздохнула, а Философ... Этот вообще, пока никто кроме Нормана не видел, откусил от собственной поджаренной дочери кусок мяса и с наслаждением начал жевать.

Норман вдруг захотел еще раз призвать к бунту или даже самому броситься на собак и умереть, как это сделал Отморозь, но потом вспомнил о своей маме, которая будет плакать о нём, и передумал.

— Правильно, парень, — произнёс остроносый и остророгий олень по кличке Цак, подойдя ближе к Норману, — Таки правильно. Прыгать на псов не надо. Ты просто умрёшь. А это быдло тебя не поддержит. Разве ты не видишь, что они просто скот и не способны на протест?

— А что же делать? — спросил Норман.

— А вот что, — ответил Цак, — Я таки и покажу, и расскажу. Пошли со мной.

Норман совсем запутался, так что, конечно же, пошёл с Цаком. Они тихонько пролезли меж другими оленями и направились на самый север луга.

Они скакали и скакали, и наконец оказались на самых границах территории стада. Тут кончались владения ярла, дальше лежала вольная тундра.

И эта тундра показалась Норману страшной. Там дули бешеные ветра, а кое-где даже лежал снег, прямо на зелёной траве. Но псы, сторожившие эту границу владений ярла, все перепились пива, и теперь спали вповалку. Их громкий храп с подскуливанием разносился по тундре.

— Это их ярл угостил, в честь завтрашней колбасизации, — объяснил Цак, — Вот почему псы пьяные. Таки да. Поэтому сбежим с тобой в тундру, к вольным стадам!

Но Норман испугался на это предложение:

— Сбежим? Но как же я выживу в вольной тундре? Ведь свободные олени мрут от болезней, скрелинги убивают их, да у них даже брачные поединки насмерть, их же не разнимают люди! Как же я там найду себе самку?

— Ну ты даёшь, парень, — усмехнулся Цак, — Это всё, конечно, так. Но разве ты не понимаешь, что лучше таки терпеть все эти лишения, чем стать сегодня утром кошерной колбасой, м? Вот зачем тебе вообще самка? Лучше уж без самки, чем трупом. Кроме того — всему, чего ты так боишься, недолго и научиться. Говорят, у вольных стад на севере острова есть специальные программы, они помогают беглым домашним оленям адаптироваться и всему учат. Так что не бойся. Вольные олени таки помнят, что олень — священное животное. Разве ты не хочешь спастись? Разве ты не думаешь также, как они?

— Это всё так, — вынужден был согласиться Норман, — Но ведь они не моё стадо... Они другие. А моё стадо останется здесь, и завтра всех самцов пустят на колбасу. Мне это кажется каким-то неправильным.

— Неправильным? — удивился Цак, — Ой вей! СПАСАЙСЯ, ДУРЕНЬ!

— Да, но ведь я тут вырос, — заспорил Норман, и голос у него задрожал от горя, — Здесь моё стадо, мои друзья и братья. А у вольных оленей и окраска другая, и обычаи, и рога другой формы.

— Глупец! — закатил глаза Цак, — Жизнь висит на нитке, а думаешь о форме рогов. Спасайся, говорю!

— Да, но моя подружка Элефтерия умерла здесь. И это она научила меня тому, что олень — священное животное! И я не заяц, чтобы бегать от смерти. А если я убегу — смерть Элефтерии будет напрасной.

Цак поглядел на Нормана с жалостью, как смотрят на безумца. Потом вздохнул:

— Ты говоришь, как этот придурок Философ. Он вон тоже свою дочку сжёг, а теперь этим оправдывает разные глупости.

— Это другое, — разозлился Норман, — Я Элефтерию не убивал. И я хочу спасать жизни, а не губить, как Философ. Жизнь оленя священна, а не смерть! Вот в чём разница между мною и Философом!

Эта новая мысль так поразила Нормана, что он задумался. Он как будто открыл для себя новое откровение.

Он теперь, кажется, даже понимал, что значит фраза «олень — священное животное».

Но Цаку на это всё было плевать.

— Я тебя в последний раз спрашиваю... — произнёс Цак.

— Не пойду! — ответил Норман, но тут же запаниковал, как он это обычно делал, — Или пойду, но позже. Дай времени подумать!

— Нет времени, дурак. Таки да или таки нет?

— Да не знаю я!

Цак на это пожал плечами, а потом разбежался и прыгнул. Ноги у Цака были длинными, длиннее, чем у Нормана раза в полтора. Так что Цак с легкостью перепрыгнул спящих псов, и потом побежал прочь, в вольные луга. Вскоре он превратился в точку на горизонте.

А вот пьяные псы от этого прыжка растревожились, они загавкали во сне, потом одна псина открыла глаза, вторая повела носом воздух.

Норман понял, что перепрыгнуть псов, как Цак, он не сможет, у него ноги слишком короткие. Да и бежать в вольные луга уже поздно — псы сейчас проснутся и порвут его на куски за попытку побега.

Так что Норман в страхе скорее побежал назад, к своему стаду.

Прядь IV

Долго бродил Норман среди стада и видел он, что все напуганы, и кто-то плачет, а кто-то прощается с близкими, а кто-то готовится к смерти, а кто-то просто наелся мухоморов. Пара оленей даже напились человечьего пива из собачьих мисок, собаки тоже все перепились.

И все это было страшно, и думы Нормана были чернее полярной гренландской ночи.

Олень — священное животное. Олень — священное животное. Олень — священное животное.

Норман всё повторял эту фразу Элефтерии, но он не понимал, как она поможет ему спастись.

А потом Норман вдруг осознал, что он пришёл.

Перед ним был домик, выстроенный из круглых камней, поросших мхом. Раньше в этом домике вроде была церковь, ярл Борсис Пьяный увлекался христианством, но ярл Валди вернулся к почитанию старых богов. Так что церковь уже давно стояла пустая, и стадо пасли прямо рядом с ней.

У дверей церкви лежали сторожа — двое псов, но оба были пьяные и храпели. И дверь церкви была не на замке.

Норман и сам не знал, зачем он решил пойти в церковь. Олени человечьим богам не молятся, но вдруг Иисус поможет оленю, как помогает людям?

И Норман тихонько проскользнул в дверь мимо спящих псов, а внутри...

Внутри оказалась совсем не церковь. Тут горели факелы на стенах, людей не было, зато на полу лежал мертвый олень с пробитой головой и сточенными рогами. Этого оленя вроде звали Упор, и кровь Упора растеклась по каменному полу.

А рядом стояла Машина. Та самая заморская Машина, которая производит колбасу и сосиски. Норман сразу узнал её — потому что не видел раньше ничего более жуткого.

Машина занимала большую часть бывшей церкви, она была вся железная и состояла из шестерней, дверец, острых шипов и механических рук. И каждая рука сжимала мясницкий нож размером в два локтя, или пилу, или разделочный топор. И все это блестело, как блестит обычно железо в свете факелов.

И Норман обомлел, ибо никогда не видел ничего более страшного, чем Машина.

Он глядел на машину, и ужас отражался в его глазах вместе со светом факелов. А потом Машина открыла стальной рот, полный острых зубов и произнесла:

— Гуд ивнинг, алень.

И голос машины был столь громок и оглушителен, что у Нормана свернулись в трубочку уши.

Норман весь сжался в комок от ужаса, но, пересилив себя, указал на погибшего оленя и спросил:

— Машина-машина, почему тут лежит мёртвый Упор?

— Дуже просто, — ответила Машина, — Этот дурак пытался меня своротить своими рогами, чтобы всех спасти. Но оленю не сломать меня, поэтому его рога раскрошились, а башка лопнула. Вот почему он сдох. Ферштейн?

— А почему ты не сделала из него сосиски? — спросил тогда Норман.

— Приказа не было, — объяснила Машина, — Ты помни, что я Машина. Я работаю строго по инструкции. Завтра будет приказ делать колбасу и сосиски — я и буду их делать. Из всех ваших самцов. А сегодня приказа нет, так что я просто глядела, как этот дурень разбивает об меня свою рогатую голову. Андерстенд?

— Да, я понял, — кивнул Норман, — Но скажи, Машина, неужели нет шанса спастись от колбасизации?

— Есть, конечно, — охотно объяснила Машина, — Вы просто убейте вашего ярла, тогда меня никто не запустит. Мне-то, скажем, вообще плевать, пустят вас на колбасу или нет. Я — Машина. Розумієш?

— Разумею, — подтвердил Норман, — Только вот не можем мы убить ярла! Никак не получится. Может есть другие варианты?

— Valikuid on, — ответила Машина, — Есть варианты. Точнее, один вариант. Но не для всех. Вон, видишь справа клетку?

Норман поглядел направо и на самом деле увидел там клетку, подвешенную на торчавшем из Машины крюке.

— Сегодня утром я убью не всех, — ответила Машина, — Дело в том, что нормандцы вставили в меня особую перфокарту. И согласно этой перфокарте мне приказано взять десяток оленей живыми. В Нормандии оленей нет, они там все повымерли. А местные ярлы хотят иметь у себя ручных оленей. Так что некоторых из вас, числом десять, я завтра посажу в эту клетку. И отвезу в ней в Нормандию живыми, а не в виде колбас. И там эти пленники будут жить при дворе нормандского ярла, и каждый день они будут есть вкусную траву и нежится на тёплом солнышке. Понимаешь?

— Понимаю, — кивнул Норман, — А как бы мне попасть в число этих десяти?

— А никак, — бешено расхохоталась на это стальным голосом Машина, — Ты погляди, сколько у меня тесаков, ножей, пил и топоров! Их сотни! Все из хромированной стали, кстати, я чисто работаю. И все они сегодня утром будут вас крошить на колбасу. А клетка у меня одна, и механическая рука, которая будет пихать в эту клетку десяток оленей, тоже одна. Вот кого эта рука успеет схватить и сунуть в клетку — тот и поедет в Нормандию живым. А остальные — в виде колбас. Так что это будет процесс случайный, мой друг. Разве что — можешь сегодня утром кричать «хочу жить, хочу жить!». Возможно это повысит твои шансы попасть в клетку, а не на тесак. Но не сильно. Говорю честно, как есть. Я Машина, я не умею врать.

— В любом случае, десять из нас спасутся, а остальные-то умрут! — заплакал Норман.

Он уже не мог больше держать в себе горе.

Но Машина на это только еще раз вяло хохотнула:

— Вот только не надо мне тут своими слезами сырость разводить. А то меня завтра опять придётся акульим жиром смазывать, от твоей сырости. На твои оленьи слёзки мне плевать. Я Машина, неужели не понятно? Твои проблемы — не мои проблемы. Так что дуй отсюда, алень. Алл райт?

И Норман ушёл, и стало его сердце, как сгоревший уголь в костре.

***

Утром началась суета, и вышел из своих чертогов ярл Валди, в парадном костюме и железной короне, и была с ним вся его родня. И сыновья с дочками ярла лично командовали собаками.

А собаки были хоть и похмельными после вчерашней попойки, но от того еще более злыми. И всех оленей-самцов согнали вместе и погнали цепью к зданию бывшей церкви, где стояла Машина.

Собаки окружили цепь оленей, и гавкали на любого, кто пытался её покинуть, оставив оленям лишь узкий коридор, и вёл этот коридор к церкви и Машине.

А оленихи, лани и безрогие оленята бежали рядом с цепью, но собаки не давали им подойти близко к самцам. И плакали оленьи жены и дети, а самцы начали удивляться:

— А почему гонят всех-то? Говорили же, что будут брать только пятнистых...

— Неправда! Говорили, что будут брать только короткорогих! Причём тут вообще пятнистость? Почему пятнистость?

— Говорили, что старых не будут брать, — прошамкал беззубым ртом олень Олд.

Но другой олень по кличке Зумерок ответил ему:

— Вот это ЛОЛ. Тебя, дед, как раз на колбасу и пустят. А меня не будут, я буду просто глядеть, как тебя разделывают и кекать! Ибо вы, старичье, уже всем надоели. Вас давно пора утилизировать, вы развитию всего стада мешаете.

— Это тебя надо утилизировать, — пробухтел олень Скуфидон, он все еще был пьяный от мухоморов, видимо, наелся их прямо с утра, — Ты старших не уважешь, ты — позор нашего стада. Когда тебя машина расчленит — всем полегчает!

— Меня не за что, — уверенно ответил Зумерок, — У меня рога короткие. А у тебя длинные. Ярл будет длиннорогих на колбасу пускать, вы слишком агрессивные.

— Я те ща покажу, какой я агрессивный! — взревел и затрясся Скуфидон.

— Да прекратите вы ссориться, — заплакал Норман, — Как вы не понимаете? Нас же всех ведут на УБОЙ! ВСЕХ! Это нас последний шанс. Нужно броситься на собак — сейчас же.

— А потом что? — тут же спросил олень Лахт, — Когда собак перебьем, что будем делать? Об этом ты подумал, глупый провокатор?

— Подумал, — ответил Норман, — Потом будет жить, как раньше жили, без людей! Зачем нам вообще люди?

— Люди нас лечат, люди нас разнимают во время брачных поединков, защищают нас от скрелингов, — огрызнулся Лахт, — Без людей мы умрём.

— Дурак, — разозлился Норман, — Мы и так сейчас все умрём! И никто нас уже давно не лечит, у ярла Валди даже целителей уже нет. Они все от него ушли, еще год назад. И наши поединки уже лет десять никто не останавливает, потому что пастухам ярла лень! А скрелингов тут уже лет сто не видели. Все о чем ты говоришь — это было когда-то, а сейчас этого нет.

— А вот и врёти! — заявил Лахи, — Ты так говоришь, потому что тебе скрелинги заплатили за такие речи, чтобы навредить ярлу, вот что!

И так они спорили, и спорили, и спорили. И все шли к церкви, и Лахт, и старый Олд, и юный Зумерок, и пьяный от мухоморов Скуфидон, и Норман. А их оленята, жены и матери плакали, а собаки рычали, подгоняя стадо, и бегали вокруг оленей и алчно виляли хвостами, предвкушая, как им дадут попробовать колбасу.

К церкви шёл даже серенький Скрай, тот самый, который говорил, что он никому не нужен и спрячется. Вот только не вышло у него спрятаться — собаки его извлекли из его норки зубами и заставили идти вместе со всеми. Но Скрай даже сейчас пытался спрятаться за своими товарищами, благо, он был и правда мелкий и незаметный, вот только спастись от Машины это ему не поможет.

А потом пастухи пригнали и черных горных оленей из их загона и присоединили к остальным стадам, шагавшим к церкви. Вид у черных оленей был мрачным, в их глазах стояли слёзы.

— А вас-то как? — спросил Норман, оказавшийся рядом с черными оленями, — Вам же обещали, что на колбасу вас не пустят. Вам ярл даже бумагу дал!

— Бумагу-то он дал, — печально ответил красивый черный олень с ветвистыми рогами, — Да только та бумага оказалась ложью. Обманул нас наш вожак Дон-Дон. С ярлом снюхался. Дон-Дон сказал, что или на колбасу пойдём мы, или наши матери, жены и оленята. Вот почему мы здесь, ежжи. Мы спасаем наших самочек и детенышей. А вот почему вы, гренландские олени, покорно топаете на колбасу — я не понимаю. Неужели вы и правда трусы, как всегда говорил нам Дон-Дон?

— Это трудно объяснить, брат, — ответил черному оленю Норман.

На сердце у Нормана было так грустно, что ему сдавило грудь, он едва мог дышать.

Дон-Дон же бегал за пределами собачьего оцепления и покрикивал на оленей:

— А ну молчать, дон-дон! Всем идти на колбасу! Рот открывать только, чтобы извиниться передо мной!

Дон-Дона к церкви не гнали, он бегал вольно. Как и Философ.

А вот всех остальных самцов собаки вели на колбасу, всех, кроме Цака, который ночью сбежал. Даже куски мяса разорванного вчера собаками оленя по кличке Отморозь слуги ярла притащили и забросили эти куски в церковь. Даже труп убитой ночью Элефтерии, хоть она и вообще была самкой. На колбасу шло буквально всё, что можно, даже трупы!

Первые олени тем временем уже достигли церкви и остановились возле дверей. Первым в церковь предстояло зайти Воину — вожак гордо поднял голову, готовый умереть ради ярла.

Ярл Валди тем временем приказал:

— Включайте!

Учёный нормандец, умевший пользоваться Машиной, вошёл в церковь, через мгновение из церкви раздался оглушительный шум — лязг, визг, шипение, грохот. Норман никогда раньше не слышал такой какофонии, все олени в ужасе ахнули и прижали к головам уши.

— Послушайте, но олень — священное животное! — заорал в отчаянии Норман, пытаясь перекричать Машину, — Ни один человек не имеет права убивать больше десятка оленей в год, да еще трёх на требу богам! Это святотатство, ярл задумал святотатство!

Олени испуганно поглядели на Нормана, даже непонятно было, кого они больше боятся — ярла Валди или Нормановых криков.

Сам же ярл Валди улыбнулся и громко заявил:

— Послушайте, да никого из вас СЕЙЧАС убивать не будут. Поживёте еще, мои олени. Вот в этом здании церкви мы будем просто отбирать, кого пустить на колбасу, а кого нет. И большинство из вас после этого смогут вернуться к своим родным и близким. А на колбасу пойдут только самые буйные. Вот, например, ты, Норман. А у остальных все будет хорошо. Я клянусь вам в том жизнями моих детей.

— Он врёт! — закричал Норман, — В церкви Машина, я сам видел! Я ходил туда ночью! Разве вы не слышите, как она гудит?

— Это не Машина гудит, — заявил ярл Валди Невысокий, — Это шум морского прибоя. Кроме того, я поклялся вам жизнями моих детей, что никакой Машины в церкви нет. Разве может человек лгать, когда даёт такую клятву?

— Не может! — заверещала потасканная лань Марго, бегавшая рядом с псами.

Она пробежала мимо Нормана, и Норман с ужасом увидел, что у Марго вся спина в собачьей шерсти. Неужели она и правда даёт собакам покрывать себя?

Олени в страхе переглядывались, и большинство не могло поверить, что Валди соврал, когда клялся жизнями детей. Но некоторые все еще сомневались, так что Валди подозвал к себе оленя по кличке Милон.

Этого оленя Норман никогда не любил — тот был хоть и взрослым самцом, но каким-то женоподобным, с огромным брюхом, как у беременной самки. Некоторые говорили, что у Милона даже рога не растут, поэтому он носит накладные рога, снятые с мертвого оленя и приклеенные к голове Милона рыбьим клеем.

Милон подошёл к ярлу, ярл потрепал Милона по голове:

— Ты тут самый храбрый, Милон. Покажи остальным, что в церкви нет никакой Машины!

И Милон решительно вошёл в церковь. Когда он проходил мимо вожака Воина, стоявшего ближе всех к дверям, то Воин брезгливо поморщился, но Милона в церковь пропустил.

Потом прошло несколько мгновений, все олени молча и напряженно глядели на церковь, а потом Милон вышел из церкви с пуком сочной травы в зубах.

— Нет там никакой машины, — весело сообщил Милон, — Вон, глядите. Я не побоялся и зашёл! И мне там дали вкусной травы с южного побережья. У нас тут такая вкуснятина даже не растёт. Но я не испугался, и получил её! И мне сказали, что колбасу из меня делать не будут. Так что мне уже не страшно, а вы все еще боитесь. Фу такими быть! Вы олени или трусливые зайцы? Вперёд, мужики!

Вожак по имени Воин поморщился, видимо, он не поверил Милону и этому дешевому обману. Но Воин был готов умереть за ярла и без этого, а остальные олени загалдели, кто-то облегченно вздохнул, а кто-то все еще не верил и наоборот загрустил, понимая, что теперь, после этой демонстрации, остальные пойдут на колбасу, а, значит, и ему придётся...

Ярл Валди Невысокий тем временем потрепал Милона по раскормленной морде и приказал:

— Погнали. Заходим по одному. Управимся еще до полудня, я уверен!

Но в этот момент возникла заминка — Норман вдруг увидел за оцеплением из псов свою маму и своих маленьких братьев и сестричек, и жалобно взвыл:

— Мама, мамочка, помоги мне...

Глаза Нормана встретились с заплаканными глазами его матери-оленихи, и материнское сердце не выдержало.

Мама Нормана бросилась на псов, на оцепление, хоть она даже и не имела рогов, но её горе было безмерно, а её желание спасти своего ребёнка — велико. Ибо так велит любой оленихе её инстинкт.

— Норман! — вскричала мама.

Но псы уже бросились на старую олениху и стали рвать её на куски, жадно чавкая и тут же глотая куски маминой плоти.

И Норман смотрел, как рвут собаки сначала его маму, а потом его маленьких братьев и сестричек — всю его семью. И он ничего не сделал, чтобы помешать им. Совсем ничего, так он боялся псов, так он запутался за последнюю бессонную ночь.

И храбрый вожак Воин тоже просто смотрел, как рвут псы маму оленя из его стада, как пожирают оленят. Он был сильным, но он был верен ярлу. Так что он не мог ничего сделать. Совсем ничего.

Некоторые оленихи и оленята тоже стали бросаться на собак, но куда уж им было победить псов? У собак и зубы, и когти, и приказы хозяина. А у олених и оленят ничего такого нет, да и приказа им никто никакого не давал, кроме приказа глядеть, как сейчас умрут все их родные и близкие. А без приказа тяжко живому существу, что человеку, что оленю.

Совсем рядом с Норманом двое лохматых собак терзали оленёнка по имени Крест, сына Воина. А Воин отвернулся...

Норман бы мог помочь этому оленёнку — один удар рогами, и псы отлетят. Но зачем Норману это делать? Воин был ублюдком, врагом Нормана. Воин убил ночью Элефтерию, единственную, кто понимал, как им спастись. Воин смотрел, как псы рвут на части семью Нормана, и ничего не сделал.

Воин был врагом, тут все олени были врагами друг другу, не было среди них ни друзей, ни соратников. Было только бесконечное стадо, и тянулось оно от горизонта к церкви с Машиной, где ждала Смерть.

И в этот момент как будто в небе разом засияли три солнца, как будто подули разом сто ветров, как будто мир перевернулся, и боги заговорили...

Олень — священное животное.

На этом обрывается канонический текст саги, но есть два продолжения. Следует учитывать, что современными исследователями одно из этих продолжений считается подложным, а другое — наоборот настоящим и аутентичным. Однако мнения ученых разделились по поводу того, какое именно продолжение правдивое.

Не являясь скандинавистом или историком, автор затрудняется сказать, какой текст истинный, но даёт читателю возможность самому вынести решение, ознакомившись с обоими вариантами.

Последняя прядь: Первый вариант

Ярл Валди Невысокий не ошибся — к полудню работа была окончена. Последними в колбасную Машину запихали сопротивлявшегося и визжавшего про свою мёртвую дочку Философа и упиравшегося не меньше него Милона, который орал, что ярл обещал ему жизнь.

А вот Дон-Дона пришлось погрузить в Машину уже замертво, дело в том, что псы настолько ненавидели черного горного вожака, что просто разорвали его на части, пока конвоировали к Машине.

После этого живых самцов-оленей у Ярла Валди не осталось, зато у него теперь было несколько тонн отличных колбас и сосисок наивысшего качества. Кстати, разорванных по ходу дела псами самок и оленят тоже скормили Машине, так что ярл Валди даже перевыполнил свой план по колбасам.

Уже в полдень уплыл в Нормандию корабль, едва державшийся на плаву, настолько он был загружен колбасой, кроме того, он ведь вёз еще и железную Машину, а еще десяток оленей, которых Машина взяла живыми на потеху нормандским ярлам.

Хотите знать имена этих оленей, которым единственным посчастливилось выжить по воле Машины? Я бы рассказал вам эти имена, но увы — они известны лишь Машине и нормандским ярлам, а эти парни не болтливые, да и умерли они все уже давно.

А после отправки корабля в Нормандию был большой праздник у ярла Валди, а потом еще день праздника, и еще, и все люди ярла ждали своё золото...

Но минуло полнолуние, а золота всё не было, как не было из вестей из Нормандии. И понял тогда ярл Валди, что его надули, что он связался не с теми людьми.

Но было уже поздно, и была ночь, и ярл Валди проснулся от громкого шума.

Выбежав со своими воинами из чертогов, он увидел скрелингов — те резали оставшихся у него олених и оленят, и все луга были усеяны оленьими трупами.

— Что вы делаете? АСТАНАВИТЕСЬ! — вскричал Валди Невысокий.

И черноглазые скрелинги, а было их немеряно, ответили, ибо понимали язык викингов:

— Мы не остановимся. Ибо мы, скрелинги, не пасём оленей, и не разводим их. Мы их только убиваем и кушаем их мясо. И да будет тебе известно, Валди, что это мы напустили на твоих людей чуму коронованную, чтобы ты начал делать глупости. И ты сделал глупость — связался с заморскими купцами. А они тебя обманули. И теперь ты слаб!

— Я не слаб, — разозлился Валди, — Пусть я обманут, но у меня сотня воинов. Убирайтесь!

Тогда вперёд выступил Ксай, главный скрелинг и великий шаман. И волос его был густой, и глаза его были нефрит.

— У тебя сотня воинов, а у нас тысяча, — произнёс Ксай и обвёл рукой своё войско, которое продолжало свежевать олених и оленят ярла, — И некому защитить твои стада, самцов-то ты убил. И некому защитить тебя, твои родичи разбежались, когда узнали, что ты нищ. И не придут тебе на подмогу другие ярлы, ибо слышали они, как ты клялся жизнями своих детей, но потом нарушил клятву. И бесчестие на роду твоём, и сам ты ныне не лучше нидлинга!

И Ксай был прав, и ярл Валди было попытался сражаться, да куда там. Разбежались последние ярловы воины, а сам Валди Невысокий пал от стрелы в спину.

А потом жгли и рушили скрелинги поселение викингов, и насиловали женщин, а кто и мужчинами не брезговал.

Говорят, что дочек и жен ярла скрелинги взяли в плен и несколько дней пользовали женщин в качестве нужника, пока те не исдохли.

А покончив с Валди и его селением, принялись скрелинги за других викингов, и так всех их в Гренландии и перебили.

Вот и не стало в Гренландии бородатых людей, вот как они умерли. А кто сказывает ложное, что погибли викинги от чумы или мороза — тот глуп, и эту сагу не читал, и Рунного Камня с древним договором между людьми и оленями не видел.

Последняя прядь: Второй вариант

Совсем рядом с Норманом двое лохматых собак терзали оленёнка по имени Крест, сына Воина. А Воин отвернулся...

Норман бы мог помочь этому оленёнку — один удар рогами, и псы отлетят. Но зачем Норману это делать? Воин был ублюдком, врагом Нормана. Воин убил ночью Элефтерию, единственную, кто понимал, как им спастись. Воин смотрел, как псы терзают семью Нормана, и ничего не сделал.

Воин был врагом, тут все олени были врагами друг другу, не было среди них ни друзей, ни соратников. Было только бесконечное стадо, и тянулось оно от горизонта к церкви с Машиной, где ждала Смерть.

И в этот момент как будто в небе разом засияли три солнца, как будто подули разом сто ветров, как будто мир перевернулся, и боги заговорили...

Олень — священное животное.

Норман наконец понял, что говорила ему перед смертью Элефтерия. Она просто упустила одно слово. Любой олень — священное животное. Даже Воин, хоть Норман и не понимал, что происходит у вожака в голове. Но жизнь Воина священна, пусть даже сам Воин это отрицает. И жизнь Креста, этого оленёнка, тоже...

Они не враги Норману — ни Воин, ни Крест.

И Норман поднял свои рога, не слишком большие, и не слишком острые, но РОГА. Рога не сами поднялись, Норман их поднял волевым усилием.

И он бросился на собаку, ухватившую визжавшего маленького Креста за ножку. Норман видел странное, доселе невиданное, он видел, как приближается собачий бок с густой шерстью, он видел каждую вошь в этой шерсти!

А через мгновение все изменилось. Норман теперь как будто стал кем-то другим, давно забытым существом из сказок, которое осталось только на гербах — Оленем, благородным легендарным зверем.

Рога вошли в пёсий бок, на траву хлынула кровь, псина, насаженная на рога Нормана, бешено визжала и брызгала слюной. Другие собаки уже спешили на помощь, их были десятки. Норман понимал, что его сейчас разорвут, он не успеет даже вдохнуть воздух дважды, как уже будет мёртв.

Но Воин вдруг отвёл взгляд от дверей церкви, в которые он еще мгновение назад готов был решительно войти, а потом поглядел на сражавшегося Нормана, на псов, на своего раненого оленёнка по имени Крест.

— Прекратите! — потребовал Воин.

Но никто, конечно же, ничего не прекратил. И тогда Воин ударил рогами, но не пса, даже не пастуха, не дружинника ярла, а самого Валди Невысокого, который тоже стоял рядом с дверями церкви.

И рога Воина были столь велики, и удар был так мощен, что тут же вспорол живот ярла и вывалил тому кишки.

И глаза ярла Валди расширились, но даже не от страха, а скорее от удивления.

— Воин... — пробормотал Валди, — Мой самый верный вожак. Как же так?

— Ты нарушил старый Рунный договор, — ответил Воин.

И домочадцы бросились спасать Валди, а на оленей стало всем уже всё равно. Воин убил еще одним ударом сразу двух дружинников ярла, а потом поскакал к Норману.

И черные горные олени первыми после Нормана и Воина бросились в бой с криком:

— Руби псов, ежжи!

И гренландские олени бросились за ними следом, чтоб устроить лютую и славную сечу! И Норман сбросил с рогов подыхавшего пса и воскликнул:

— Олень — священное животное!

Но не было сечи, псы уже сдавались, и умереть от оленьих рогов из них успела всего пара штук. А еще пару самых буйных и злых собак загрызли свои же, чтобы остановить битву. И самая крупная собака Эфесбия уже громко лаяла:

— Олени, не трогайте нас! Вы же знаете, мы ваши друзья! Разве не мы сторожили вас от охотников-скрелингов? А про Машину мы не знали! Я клянусь вам. Ярл прятал от нас Машину, также, как он прятал её от вас. И про Рунный Договор мы тоже не знали, и вообще это не наше собачье дело...

— А я вообще всегда была не согласна с политикой ярла, — заявила Сислибия, самая умная из псин, — Ярл меня заставлял служить ему силой! Так что я готова поступить тебе на службу, Воин, я буду служить тебе и остальным оленям верно. У меня отличные рекомендации, я и умная, и красивая, и вшей у меня совсем нету. А кормить меня можно одной похлёбкой!

А третья главная псина Эмведея ничего не сказала, потому что она была занята — искала Дон-Дона, чтобы разделаться с ним за все те оскорбления, что нанес псам вожак черных горных оленей.

Но куда уж там — Дон-Дона давно и след простыл, как и Марго. А Философ бегал по лугу и орал:

— ЭКЗИСТЕНЦИЯ! САКРАЛЬНОСТЬ! БРА-БРА-КАДАБРА! ГРЕНЛАНДИЗИЙСТВО!

А Воин тем временем подошёл к Норману, лизнул раненую ножку своего сына Креста, и спросил:

— Почему ты решил помочь моему оленёнку, Норман? Я думал, что ты трус, но ты не испугался. Ты же рисковал своей жизнью!

— А ты почему решил помочь мне? — спросил в свою очередь Норман.

— Я сделал это, потому что ты помог мне. Я понял, что ты свой. И все остальные — тоже, — объяснил Воин, глядя на своё стадо, — Это мои олени, мои братья. А теперь ты ответь на мой вопрос. Ты помог мне, хотя я убил твою подружку Элефтерию, хотя я стоял и смотрел, когда псы терзали твою семью. И я этого не стыжусь, вожаки не умеют стыдиться!

— Неважно, стыдишься или нет, — объяснил Норман, — Важно только одно. Олень — священное животное. Любой олень.

А вокруг Воина и Нормана уже был праздник, и оленихи с оленятами целовали своих мужей, и многие кричали от радости, а другие возносили молитвы оленьим Богам Небесных Пастбищ.

А что же делали люди? Я расскажу вам об этом, как рассказывал мне мой дед, а ему — его дед.

Людям тогда было не до оленей, ибо многие викинги из поселения только и ждали смерти Валди Невыского, так как тот успел прославиться своей лживостью и подлостью на всю Гренландию и даже собственные дети ненавидели его. Говорят, что сильно раненого и уже умиравшего от удара рогов Валди Невысокого добила ударом кинжала его собственная дочь.

А потом люди освободили из темницы брата Валди, и имени этого брата история уже не помнит, но правил он после Валди долгие годы и правил справедливо. И когда пришли скрелинги — новый ярл был готов к этому и прогнал их обратно в глухие уголки Гренландии, откуда они и вылезли. И новый ярл всегда, всю свою жизнь, соблюдал Рунный Договор и брал не более десятка самцов от стада в год, да еще трёх на требу богам. Ибо он помнил, что олень — животное священное. А если бы забыл — то олени бы ему мигом об этом напомнили, для этого им и даны богами рога, чтобы напоминать людям о древнем договоре.

Так выжили Гренландские викинги, и до сих пор обитают на Зелёном острове, в тайных и прекрасных местах, где растёт изумрудно-зелёная трава. Ибо скрываются они от грядущего мира Машин, полного зла и нечестия.

Но истинно сказано — праведник найдет их волшебную тайную страну!