У судьбы в плену

Пролог

Солнце катилось неспешно, словно желая растянуть денек на подольше. Голуба только рада была, хлопот много привалило к празднику: убрать с полей оставшийся урожай, приготовить пирожки из свежей ягоды да погадать успеть с другими женщинами. Не терпелось ей узнать, какая долюшка ждёт на белом свете, все мысли только об этом, а день он долгий — надо поработать сначала.

Всё в селении кипело жизнью, работой и ожиданием праздника – Журавлиного вече. Детишки и те бегали в запретный лес вместе с молодыми девчушками собирать журавлиную ягоду. Кислая, но полезная и маняще красивая. Она красными гроздями горит на кустах среди топких и опасных болот, подманивая ищущих к себе.

Голуба приготавливала тесто из только что помеленной муки, и руки сами уже всё делали, а мысли были где-то далеко – витали возле Мирослава. Сын где-то бегал среди таких же детин, рыскающих по увядающей траве, в которой запряталась прохладная роса. Ушли рано утром, так и не вернулись, видать, спорят, кто больше насобирает.

– А отчего не пошла-то? – спросил Голубу старец. – Живот твой не помеха для труда.

Голуба поджав губы, ничего не ответила, только кивнула, соглашаясь. А сама думала о терзаниях, засевших в груди. Словно злые духи грызли её, она кажется чувствовала их шепот за спиной, но не разбирала слов. А может это лишь выдумка её, ведь второй раз чревата, а ей бы от первого отойти – чуть не покинула мир этот. И только Макоши благодаря осталась жива и Голуба, и дитя её, оплетенное нитью жизни возле шеи.

Такого же чуда ждала она и сейчас. Подносила Макоше пряжу да рубахи детские, по пятницам не ткала никогда, надеясь, что и во второй раз поможет богиня добрая. Ночами засыпала, и с губ слетало невольно: «Матушка, мать-рожаница».

– Голуба, иди с нами смотреть на журавлей, – прервал мысли мужской голос снаружи – Знать не знаем, какая зима будет.

Поставив деревянную кадку в теплое место доходить, и вышла из полуземлянки. Солнце близилось к тому, чтобы оказаться над головой, но ещё не успело докатиться. Голуба отряхнула руки о длинную рубаху и посмотрела на пришедшего. Яромир стоял и нетерпеливо переминался в лаптях, которые прохудились. Не хватало бабы в доме, а ведь муж Голубы, брат его, не раз жизни учил, а тому хоть бы хны. И потому на лице пролегли линии скорбные, Голуба верила в это. А Яромиру не вдомек, в руках его не бывает женской руки, в ней только меч да сила бравая.

– А если роди́ны в болотах настигнут? – переживала Голуба. – Украдут дитя кикиморы – беда .

– Красну нить повяжем тебе, сбережем. Ты пожди, я за Радой пойду.

Рада повитухой была, да притом хорошей, всякий к ней обращался, и не было такого, что горе приходило после этого. А потому Голуба выдохнула и приложила ладонь к чреву, в котором шевелилось дитя. Оно спало, но иногда подрагивало, словно ножкой, и в этот момент женщине хотелось посмеяться, но она лишь гладила и представляла, что руками касается маленькой ручки. Чувствовала, девочкой будет, доброй и спокойной.

Повитуха пришла одна, сослалась, что Яромир ускакал на болото с мужиками. Но Голуба видела, что она улит и скрывает правду, больно неуверенно придумывала, куда делся брат мужа. Впрочем, одной или с кем-то без разницы как идти: всё равно не сильно хотелось. Может у Голубы получилось бы упросить Раду пойти с ней, отыскать мужа и сына, которые уже воссоединились и вместе ищут ягоды?

Рада же, склонившись над рукой Голубы, повязывала красную нить, приговаривая при этом:

– «Нитку крепко-крепко завязываю, Тебя, Голуба и дитя твоё, к жизни привязываю. Пусть будет крепка мать и дитя, Обойдёт у болот их беда».

Повторив заговор несколько раз, повитуха повязала три узла, и отступила.

Рассматривая нить, Голуба совсем забылась, и Рада успела незаметно отойти. Рядом только ветер проходил, поднимая вверх брошенную кем-то солому и опавшие листья. Защита от кикимор теперь была, и уже не так страшно идти, пусть даже и одной, хотя примета эта не очень добрая. В Журавлиное вече всей семьей было принято ходить за ягодой-журавушкой, а в их семье всё как-то не так пошло с самого утра. И чувство это, будто у Голубы сидит что-то у сердца, не проходило. Пришлось идти, ноги тяжелые, и лапти словно жмут, не подходят на ногу женщины. Но надо спешить, пока журавли не улетели, пока все не вернулись и не заметили, что Голуба и не ходила к болотам.

Мимо деревьев, мимо ручейка длинного, что потом впадет в реку глубокую. Шла Голуба и думала, как бы не свернуть куда не надо, но ноги помнили. И возле крутого спуска ей нужно было найти надломленный куст, но он всё не появлялся, сколько бы не нашла Голуба возле овражка. «Потерялась», – испугалась она и повернула назад, возвращаясь, откуда пришла.

Кусты росли чуть ниже плеча, но все стояли целые и ещё с зелёной листвой. Пройдя в другую сторону, Голуба таки заметила отломанные веточки и радостно поторопилась к отмеченному месту. Там виднелась вытоптанная тропка, спускающаяся круто вниз и ведущая к болотам. Осторожно ступив, женщина поддерживала чрево, оберегая его.

Тропа вела Голубу, и та ей доверяла. Почва становилась влажной, рядом стали появляться не высыхающие лужицы. Шла женщина осторожно, избегая трясин, но вдруг остановилась. Не слышно было голоса людей, словно и не было живых здесь, а только нечистая сила ждала, притаившись в болоте. Повернула, чтобы пойти обратно, не гоже одной всё-таки ходить по местам опасным, и застыла на месте.

Чуть впереди стоял журавль и озирался по сторонам, будто потерял своих товарищей. Но моргнула Голуба и птица пропала.

– Не проделки ли кикимор болотных? – заспешила вернутся в селение она, не оборачиваясь назад.

Любили те напакостить, и потому дурно становилось, что рядом никого нет. Голуба торопилась, боялась, что случится плохое, но не с ней, а с дитём её. Под лаптями шуршала трава, тропа наконец-то кончилась и Голуба поднялась из овражка, за которым пролегли болота.

Вернулась в поселение, а солнце уже катилось по небосводу и готовилось уходить от людей. Сын встретил её и голубыми глазами рассматривал, удивленно распахнув веки.

– Ма, где была ты?

– На болото шла.

– А мы оттуда, – и словно в доказательство, Мирослав из-за спины достал плетенную корзинку, полную красных ягод.

Нечего было ответить Голубе, она и сама не знала, где побывала. Внизу живота что-то потянуло, и она не могла не понять, что пришло время дитя в её чреве выйти и появится на этом свете. Муж её, подошедший вовремя, повёл роженицу в баню, а сына послал за повитухой. Рада прибежала очень скоро и стала расстёгивать рубаху на Голубе, отворять двери и заслонки, чтобы дитя родилось без преград. Мучилась роженица недолго, и сама удивилась, как легко во второй раз жизнь исторгла из себя, благодарила Макошь. Кто, если не она, помогла?

– Девочка, – шептала повитуха, купая рожденное дитя. – Это девочка.

Голуба тяжело дышала, но чувствовала, что внутри пропало то, что кололо и болело. Взглянув на дочь, она надеялась лишь на то, что и к ней боги будут милы.

Красная нить на руке женщины развязалась так, что та даже не заметила. Все мысли были только о рожденной в этот день, а она уже не плакала и не кричала, убаюкано спала на груди у матери. Как и предугадывала Голуба, дочь была спокойной, а ещё такой желанной, что в имени дочери Голуба нисколько не сомневалась – зваться она будет Жданой.

Предсказание

Лета минули незаметно для Голубы, а дочь её росла и становилась доброй девкой. Всегда рядом была с матушкой, помогала с хозяйством и слова плохого не говорила. Русые косы её мелькали то и дело перед глазами Голубы, а вот Мирослава, колоброда такого, она и забыла в лицо, как тот выглядит.

Вымахал и старший сын, но от прежних забав не сразу отказался: всё подшучивал над другими дитями да пугал их рассказами про нечисть в лесах да болотах. А иной раз заберется в сено и оттуда выскочит – матушка только головой покачает. Отец розгами бил, но сердце его мягкое дрожало, и рука вместе с ним, и оттого часто все поучения проходили мимо Мирослава.

Стукнуло ему шестнадцать лет, и сам образумился. Одним днём всё случилось, точнее, ночью тёмной. Пошёл к болотам через лес пугать кикимор болотных, да чуть не потоп, говорит, тянули вниз — завладеть хотели. Не смешно стало, мрачный вернулся в селение и месяц ни с кем не разговаривал. Только потом поведал, что приключилось, да и то Ждане — сестре своей любимой и ненаглядной.

А та слушала, разинув рот, о том, как кикимора, представ перед братом красавицей, звала жениться. И не одну ночь приходила, развеивала сомнения, а когда Мирослав уж был возле вязкой трясины, схватила за штанину и рванула на себя. Утонул бы брат её, да сила в нём была от рождения, не зря же мужики как поле вспахивать, так парнишку зовут – всё сила пригодится, не пропадать же, раз такой богатырь уродился.

– За куст хватался. Он рядом рос. – поведал ей о той ночи Мирослав. – Выдернул его, когда кикимора ещё раз потянула, но видит Перун, я ему ещё пригож буду – запряталась нечистая сила в болоте и отпустила меня.

– Вода забрала беду твою, братец. – испуганно жалась Ждана, стискивая руками длинную рубаху.

Страшно подумать было, что не стало бы защитника, заступника её. Кто бы нечисть по углам прогонял, когда Ждана спать ложиться? Кто бы вечера коротал, развлекая неспешной беседой. Сыграл ли бы ей кто на свистульке да так, что плясать захотелось?

Умеючи играл Мирослав на нитях души человеческой, задабривал тех, над кем подшутил и кого обидел, превращая брань в смех. Так и прожил он, почти не битый парнями да мужиками. Считали в селении, что благоволят ему боги, раз с рук всё сходит. А когда вернулся он, и все прознали, как чуть не утащили Мирослава в Навь, так точно уверовались, что кудесник он. Пророчили судьбу волхва парню, а он возьми да и впрямь задумайся. Решил обереги делать, чтобы людей простых спасать от напастей в лесах да полях, но не брался за него никто. Ни один волхв не хотел в ученики к себе.

– Что же я, горший среди всех? – тосковал Мирослав, сидя на траве. Он подпирал лицо кулаком, положив локоть на колено.

Сидевшая рядом Ждана помотала головой, косички её завертелись, но вскоре опали. Задумалась она, вспоминая как Яромир приходил, хвастался, что отправится воинскому делу учиться по наставлениям отца. Шепнула об этом Ждана брату, а тот и ухом не повёл – не интересно видать. Сердце болело у сестры, хотелось чтоб улыбка на челе сияла, такая же беззаботная как раньше. Но как было быть уже не могло.

– Дойму я волхва. Сгину или упрошу!

И ушёл, а Ждана осталась сидеть, рассматривая лапти на ногах. Забыла она надеть онучи под них, и теперь ступать по земле было больно, каждый шаг отдавался нестерпимым уколом, точно пчела жалила в ступни. Сквозь слезы пошла, а зайдя в полуземлянку родную, рухнула возле печи глиняной. Рядом стоял горшок с медом, и Ждана вспомнила, как им матушка мазала ранки. Говорила, что мед вылечит обязательно, ведь это дар с небес.

Домины настали, Ждана оглянуться и не успела, как убрали весь урожай, и время пришло собраться за столом праздничным. Начистили они дом с Голубой, пока мужчины их за рыбой ходили да на охоту, – хорошо, если стол богат на явства, значит, и домовой доволен будет.

Девки и парни с утра песни пели, привлекали к домам своим удачу и милость духа дома. Звонко звучали напевы свирели, радостно подхватывала свистулька, заливаясь нежными звуками, – и всё в этот день посвящено было защитнику семейного дома.

Ждана же ждала возвращения брата, он не терял решимости стать волхвом и, кажется, даже продвинулся в этом деле, ведь старый кудесник, обросший седой бородой, становился мягче к неугомонному кудеснику. Теперь вечерами он принимал у себя, пускал в обитель оберегов, где давал лишь посмотреть, но Мирослав и тому рад был. Авось и сердце дрогнет у старика, да возьмет он в ученики парнишу.

Было у него предназначение, приписанное богами, и брат чувствовал его, не сопротивлялся, а, наоборот, всем нутром стремился к тому, чтобы оправдать его. А вот сестра его томилась в неясной тревоге и вечерами выходила подышать воздухом свежим и морозным уже. Голуба всё думала: «Скучает по братцу. Вот и глядит, когда возвратится». Но Ждана знала, что всё хорошо будет у Мирослава, ладно в судьбе его, а вот у самой девушки будущее неясно. Иногда ей казалось, лес, за которым стоят болота, зовёт её и, как мать, нежно нашептывает: «Дай обнять тебя, дитя».

Только Ждана не шла на зов, ноги её врастали в землю, невидимые путы не давали покинуть селение. Ито к лучшему, беда не случится, а вот пришествие ее уже неявственно ощущалось.

Защититься бы ей, да кто знает, как. Нечистая сила хитра и коварна, отвлечешься — и сцапает, а потому каждый год в Домины Ждана не забывает преподнести дары домовому, одному из защитников рода их. Ни разу не видела того, только пустые кадки и горшки, сам же дух скрытен был.

Но на шестнадцатый прожитый год домовой явился перед Жданой. Сидел он возле глиняной печи, ложкой деревянной черпал из горшка мёд, что оставила ему девушка. Ждана ждала его много лет, а когда уже и не надеялась – встретила. И встала, застыв на пороге, опомнилась не сразу и быстро шмыгнула внутрь полуземлянки.

– Встретились мы, Ждана. Рада ли ты свидеться?

– Рада, ох как рада! – пролепетала она, не веря своим глазам.

Домовой встал, отложил подношения и нетерпеливо заходил возле печки. Огонь в нем потрескивал, дым отлетал в сторону двери и выходил через нее, исчезая на улице.

– Откуда ж радости столько?

– Как же? – растерялась Ждана. – Ты дом охраняешь, о семье нашей хлопочешь…

– Ах, знала бы ты, почему я невхож был. – Он посуровел, и на лице его пролегли морщины. – Беда стучится в двери! Вернешься ты туда, где погибнуть должна была!

Домовой выглядел очень злым, но не на Ждану, и только поэтому не испугалась она его. Пока девушка разгадывала предсказание духа, тот ушел, забрав с собой и горшочек с медом, и ложку отцовскую. И поняла Ждана, что напоминал ей домовой отца, крупного и плечистого, хоть и старичок перед ней был. Таким бы и выглядел, наверное, глава семейства, состарившись, но глаза духа были цвета другого, как у матери её, Голубы.

Оставшись одна, Ждана вышла на улицу и огляделась. Вокруг веселье, а на сердце камень. Пробегавшая мимо девка схватила Ждану за рукав и повела за собой, увлекая в хоровод из молодых людей. Они плясали под трещотку, поддавались ритму бубнов и отдавались ему настолько, насколько могли позволить их выносливые тела. Мельком виднелась голова Мирослава, радостного и гордого, он с пылом общался с отцом и матерью. На лицах их отражалось удивление, но приятное, и Ждане бы порадоваться – наверняка брата учеником взял волхв. Только в груди разливалось черное нечто, пуская корни в сердце. Отчего одним радость в этот день, а другим страшное предсказание достается?

Колоброд – бездельник, лодырь.

Горший – худший.

Онучи – полоски ткани (обычно льняные или шерстяные), которыми обматывали ноги.

Леший

Шло время, а внутри Жданы крепло дурное чувство, и всякий день для неё мукой казался. Не помогали ни старания Голубы, ни нега от Мирослава, что теперь звался учеником волхва. Никому девушка не сказала, какое предсказание принес дух дома, но все домочадцы чувствовали, что с тех пор всё кувырком пошло.

Пчелиная Девятина настала. Мёд тёк сладкими ручьями из сот, а пчёлы изнемогали себя, чтобы отдать последние силы.

Внук Велеса, Пчелич, помогал всем, кто почитал старания и труды этих маленьких, но мудрых работников. Верили, что гнев их настигает только плохих, завистливых людей, а потому шли собирать мед с открытой душой, веруя, что чисты перед пчелами. Но перед тем, как в лес зайти, приносили Пчеличу требы, обычно мед, и благодарили его за щедрость.

Так и Ждана с матушкой пришла, неся в глиняном горшочке подношение, и всё напоминало ей о Домовом, о пророчестве его. Так же он рад был меду, угощению сладкому и полезному, но за добро отплатил новостью страшной. Что же теперь от леса ожидать, коли задобрить хотят покровителя пчёл? Не искусают ли Ждану за душу её мрачную, за мглу, что таит в себе. Дурно становилось, но обратной дороги не было, убежать сейчас – ещё большую беду накликать.

– Что ж ты невесела, Жданушка? – горюнилась Голуба, не сводя глаз с дочери.

Они шли по тропе к месту, где был ближайший пчелиный дом. Зарубки на деревьях рассказывали им, куда повернуть, где сойти с протоптанной дороги, а рядом пели птицы, и было в их песнях что-то тревожное, пугающее. Вскрикнула где-то кукушка один раз и затихла.

– От чего же радость во мне жить должна? – отвечала Ждана и подняв ресницы пушистые, в ответ загляделась на матушку.

– Праздник как никак. – угрюмо бормотала Голуба, отворачиваясь.

Не выдержала взгляда дочери – тяжелый стал да такой неродной, словно и не Ждана перед ней стояла. Ходила Голуба к Раде, повитухе, спрашивала, не могли ли дочь кикиморы на болоте подменить, но та лишь поругалась на неё и велела не выдумывать околесицу. Мол, не могли, а сердце материнское терзалось, болело, но не так сильно, как когда Ждана в чреве её была. И стала Голуба задумываться, что же за морок был на ней, отчего так на душе нелегко тогда было, почему чувство тяжелое наваливалось. Теперь-то видела она, что передалось оно, ушло на дочь, а оттого Голуба больше не терзалась, но Ждана теперь сама не своя была.

– Скажи, Жданушка, если худо тебе. Разве бросим тебя? Коли бремя тяжелое, так понесем вместе.

Хрустели под лаптями травы, более тропинки рядом не было. А зачем коли нечасто сюда нога человека ступает?

– Будет вам, матушка. Оттого я горько вздыхаю, что любовь ищу свою, а она как птичка, улетает от меня. Вот и печалюсь – нет беды никакой и говорить нечего.

Голуба кивнула. Такой ответ отвел душу, а может и правда дочь горюнится из-за молодцев, что за нос любят поводить. Всё лучше, чем если нечисть тут потрудилась, запустила свои лапы черные в судьбу дочери. А житейское оно решаемое, и уж Ждану в плохие руки никто не отдаст – лучшего мужа найдут.

Лес встречал тепло, через кроны деревьев тянулось солнышко, не давая прозябнуть. Утром с неба сыпался дождик и влага ещё не успела иссохнуть, с листьев на голову падали холодные капли. Разделились мать с дочерью, хоть Голуба и против была, но уговорила себя не терзать и не беспокоиться напрасно. Ждана ушла недалеко, рядом соседствовали два пчелиных дупла, с которых можно было набрать соты.

Девушка отошла от матери всего на пару шагов, но сразу заприметила дерево, возле которого кружили пчёлы. Оробела... А вдруг правда укусят, да всем скопом? Страшно стало, и пошла она на дрожащих ногах, сжимая губы и кулаки. Им с матушкой не надо было собирать ничего, этим займутся мужики, что ловко заберутся на деревья и достанут несколько сот, оставив и хозяевам на зиму мёд. Но даже залезть и проверить, всё ли хорошо в дупле, не опустело ли оно, было страшно.

Нога уперлась в ветку, вторая ещё болталась на весу, когда Ждана поняла, что кто-то смотрит на неё. Спиной почувствовала, дрожь пробежала, чуть не свалила с дерева. Забралась на нижнюю ветку девушка, на земле будто неспокойно было оставаться. Осмотрелась. Рядом никого не было, только виднелась спина матушки через кусты раскидистые, но более ничего не говорило о чьем-то присутствии.

Ухнула сверху сова. Рано, чтобы голос подавать, — пусть ночью вволю веселится да людей пугает возгласом. Хотела было Ждана отыскать глазами птицу, да куда-то она запропастилась.

– Не сидится дома-то? – прозвучало рядом.

Чуть не свалилась Ждана, вовремя схватилась за ствол, обняла его руками. И вперилась взглядом в кору, будто если не увидит она, кто рядом, то и не тронут её. Но говоривший не собирался уходить, он снова обратился к девушке:

– Коли нет ума – так сиди дома.

Голос его звучал едко и обидно, и Ждана даже нахохлилась. Теперь стало не страшно, стало любопытно, кто же так резок на слово. Она отслонилась от дерева и украдкой старалась посмотреть в сторону. На ветке сидела сова, и уж точно эта была та самая, что ухнула сверху. Значит, не показалось, что смотрят на неё. Но кого же Ждана встретила?

– Глазопялка ты эдакая, украдкой не гляди. Обернись ликом ко мне!

Матушка не раз рассказывала про лесного хозяина, что в животных обращается перед тем, как к людям выйти. Неужели сам леший пришел к Ждане? Холодело в груди у девушки. Зачем явился он, разве сделала Ждана что-то плохое лесу? А вдруг приглянулась она ему и сейчас украдет её, затеряет среди деревьев и болот, так что не найдет дома родного – в новый попадет.

Леший не спешил объясняться, он смотрел огромными глазами на девушку и ждал – догадается али нет. Видел, как в глазах мечутся мысли, как испуганно глядит она на него, но не его страшится надо было, а кончины скорой. Духом смрадным витало возле Жданы, не пройти мимо, не закрыть очи свои на беду страшную. Негоже молодицам красным умирать ранёхонько, но хозяин леса не мог пойти против богов. Не вытащит он девку из предначертанной Нави, но предупредить может – а там пусть сама борется за жизнь свою, коли дорога.

– Ходил ли Домовой к тебе? – ухнул он и замолк, в ожидании ответа.

– Да, дедушка. Да, пророчил смерть мне. Будто умру я там, где должна была испустить дух когда-то давно. Но разве знаю я, где было это. Потому редко выхожу из селения, – Ждана развела руки, оглядевшись. – Сегодня же не могла матушке перечить, уговорила в лес выйти – к дуплам с медом. Неужели тут смерть меня ждёт?

Она силилась выглядеть спокойной и сильной, но плечи дрожали, а стоило договорить, и послышались тихие всхлипывания. Душило горюшко, шею сдавливало так, что вдохнуть получалось с трудом. Слёзы катились мелким ручейком, их было бы больше, но Ждана проглатывала часть, заставляла не катиться по раскрасневшимся щекам.

– Мор твой не здесь обитает, в низинах он да там, где обитают кикиморы. В моих владениях не грозит тебе ничего, но знай – сбежать от судьбы тяжко будет. Потянет тебя туда, и тогда узнаешь, где оно, смертное место. Тяжело будет противиться, оно и понятно, но есть у меня для тебя совет один.

Вся сжавшаяся Ждана даже наклонилась поближе к сове, чтобы услышать, не пропустить то, что жизнь спасти может. Ухнула ей сова:

– Семаргла найди, да поклонись ему три раза.

Хотела девушка спросить, где же отыскать бога этого, только Леший взмахнул крыльями и улетел, теряясь за листвой деревьев. Не знала она, что встретить его можно на границе миров двух: Яви и Нави. И хозяин леса расстраивать да пугать не хотел раньше времени, пусть сама до всего дойдет, так вернее будет, думал он. Только вот чтобы смерти избежать, придется Ждане всё-таки умереть, но это не сейчас, это чуть погодя...

Нега – нежность.

Требы – жертвоприношение богам или умершим предкам.

Глазопялка – любопытный, любопытная.

Ликом – лицом.

Беда

Женщина заметила, как повеселела дочь, но ей было невдомек, почему так скоро сменилась печаль на радость. И спрашивать не хотелось, так хрупко было это счастье. Поэтому они шли, неся в селение добрую весть – меду быть. Только вряд ли кому было дело до этого.

Стоило зайти в пределы селения, как тотчас Голуба и Ждана увидели обеспокоенные лица, мелькавшие то тут, то там. Люди собирали пожитки, в основном еду, и несли куда-то в сторону дома волхва. Беспокойно билось сердце у обоих – мучило их предчувствие недоброе. Из лесу послышался вороний крик, один, второй, и взмыла стая в небо, хмурое и готовое заплакать.

Голуба, не видя ничего вокруг себя, побежала, ведь сердце её материнское чувствовало неладное. Ждана же неспешно пошла, оттягивая момент неприятный, но всё-таки ступала по земле. А стоило им встретиться, как девушка заметила, что матушка её лежит без чувств, а рядом бегает Рада, так часто помогавшая их семье. Она пыталась привести Голубу в чувство, в ладонях подносила прохладную воду и заговорами отгоняла злых духов, чтоб в момент слабости не сделали чего плохого с женщиной. Голуба разомкнула веки и застонала, из глаз её сыпались слезы.

– Радочка, что же здесь случилось, пока мы с матушкой ходили в лес?

– Беда, – горько вздохнула повитуха и закрыла ладонями лицо, будто собиралась заплакать. – Лихо забрало Мирослава. Ах, а ведь хотела я ему ниточку повязать красну, да он воспротивился...

Только одно Ждана услышала и тихо переспросила, не веря в случившееся:

— Как забрало? Моего Мирослава?

– На болото ходил! Ему волхв наказал трав собрать да вернуться, чтобы натолочь их до вечера. – говорила Рада, а Голуба рядом еще больше всхлипывала. – С ним Ярый был, да видел, как в болото его затянули кикиморы. Он уж кинулся, а того след простыл.

Ярый, которого звали на самом деле Ярослав, сидел, сложив руки за головой, и покачивался, словно дитя на руках убаюкивали. На лик его страшно было взглянуть – пустой и далекий, словно не здесь был парень, а там – на болоте. И проносились моменты страшные перед глазами, а он зажмуривался и пытался прогнать всё плохое, забылось чтоб.

Жалко было глядеть на него, но ещё жальче было осознавать Ждане, что случилось. Оно как-то не сразу ясно стало, сначала не верилось, а потом хотелось побить Ярослава по голове за то, что брата не вытащил. И девушка налетела бы, если бы не волхв, который преградил ей дорогу и мягко обнял за плечи. Рыдания, горькие и громкие, точно вопль раненого зверя, пронеслись по селению, и кто не лил слез – пустил парочку скупых по своим щекам.

Живые они были, и за то Ждана всех как-то возненавидела. Даже матушку свою ругала, но больше всех себя. Крепла в ней уверенность, что братец за неё пострадал, что на месте его должна была быть Ждана.

– Богов попросим. Люб он им был. – шептал ей волхв, убирая руки и глядя на девушку, утирающую рукавами слезы. Он указал ей на селян, столпившихся и глядящих всё это время на Ждану. – Видишь ли ты, сколько треб они принесли, чтобы за брата твоего просить.

– А на рассвете и жертву принесем, – деловито добавила повитуха и забегала вокруг Жданы, поправляя рубаху ей да вытирая оставшиеся дорожки слёз куском ткани. – Если не вернут, так хоть не заберут больше никого.

Ждана смотрела на собравшихся словно сквозь пелену. Жертва? Разве могла она вернуть Мирослава? Злость и отчаяние клубились в груди, оплетая сердце ледяными путами.

Волхв повел её к дому, где уже горел костер, готовясь к ночному обряду. Запах трав и дыма щекотал ноздри, вызывая тошноту. Люди шептались, поглядывая на неё с жалостью. Ждана же чувствовала себя чужой в этом мире, где жизнь продолжалась. Ночью, когда пламя взметнулось ещё больше к небу, а волхв начал произносить заговор, Ждана стояла, оцепенев, не в силах произнести ни слова.

– От болот пришла беда,

Туда пусть уходит она –

А Мирослава вернет нам

Проведет по тропам.

Селяне вторили ему. Голуба шепотом просила богов, молила пощадить молодого сына её. Ждана молчала, застыв взглядом на костре, и всё казалось ей пустым, не помогающим брату. На рассвете, когда солнце едва коснулось горизонта, началась подготовка к жертвоприношению. Ждана не понимала, что принесут в жертву, но и не хотела знать. Ей было все равно. Все было бессмысленно.

В тусклом свете восходящего солнца Ждана увидела, как к костру подводят белого бычка, украшенного листвой и лозами трав. Животное жалобно мычало, предчувствуя неминуемую гибель. Сердце Жданы сжалось от жалости, но тут же окаменело под грузом ненависти. Это всего лишь животное, а её Мирослав…

Когда волхв занес над бычком ритуальный нож, Ждана шагнула вперед. Её движение было столь неожиданным, что никто не успел среагировать. Она выхватила нож из рук волхва и обернулась к толпе. В глазах горел огонь.

– Хватит! – закричала она, и голос ее эхом разнесся по селению. – Хватит крови! Мой брат умер не для того, чтобы вы проливали еще больше! Этот бычок не вернет Мирослава! Никакие жертвы не вернут его!

Люди замерли в изумлении, глядя на девушку с ножом в руке. Волхв попытался приблизиться, но Ждана отступила назад, крепче сжимая рукоять.

– Не трогайте меня! – закричала она. – Я не позволю вам убить это животное! Мой брат любил жизнь, и он не хотел бы, чтобы ради него лишали жизни еще кого-то! Если богам нужна жертва, пусть забирают меня! Но не забирайте невинную душу!

Ждана подошла к белому бычку и перерезала веревки, удерживающие его. Животное, словно поняв, что его спасли, благодарно лизнуло девушку в руку, но не торопилось бежать прочь.

Ждана бросила нож на землю и обвела взглядом собравшихся. В глазах ее уже не было злости, только печаль и решимость.

– Я не буду участвовать в этом, – тихо сказала она. – Я ухожу. Если кому и умирать, то только мне.

Люди молча расступились, пропуская её. Никто не знал, что сказать, как поступить. Ждана шла мимо землянок, мимо знакомых лиц, которые теперь казались ей чужими и далекими. Она шла к лесу, туда, где оборвалась жизнь её брата, туда, где обитали кикиморы, забравшие его в свои объятия.

Голуба, очнувшись от горя, бросилась было вслед за дочерью, но волхв остановил её, положив руку на плечо.

– Пусть идёт, – сказал он тихо. – Не беги за ней, разгневаешь богов.

Ждана шагнула в лес, не оглядываясь. Она шла, проходя мимо зарубок на деревьях, мимо кустов с обломанными веточками. Всё в ней говорило, будто не первый раз она проходит по этим местам, но девушка точно знала, что к болоту никогда не спускалась. Вот уж тропка, по которой ступали ноги её предков, и ведет этот путь прямо к топям опасным. Только Ждане не страшно нисколько, и кого бы она там ни повстречала – уж всё равно, коль скоро умирать.

Под ногами всё больше хлюпало, болото радостно засасывало ноги Жданы – вот уже подола длинной рубахи было не видать. Чем дальше, тем глубже уходила под трясину девушка, и вот почти увязла по горло, как что-то вытолкнуло её, и она оказалась на твердой почве. Ветерок холодил кожу, и сырая одежда неприятно липла к телу.

Зато кикиморе, что спасла её, всё было нипочем. Волосы её зеленые спутались так, что гребнем уже не расчесать, а рубаха грязная вся в тине была – проще новую соткать.

– Пришла, дочка Голубушки, пришла, милая. – лепетала она, и руками тянулась к Ждане.

Та отпрянула и только насмешила кикимору. Лукаво смотрела та на беззащитную девушку, что так глупо сунулась на болота.

– Неужель жизнь надоела?

– Брата моего забрали не вы ль? – дрожащих голосом спрашивала Ждана.

– Много кого утянули в болото сестры мои, но за брата твоего не брались, – со смешком ответила кикимора и нырнула под тину, а когда вынырнула, то и сама вылезла из болота, отряхнув сырые пряди. – Матушка твоя здесь должна была остаться, а одна богиня вмешалась да спасла её – и не раз. Под защитой сильной быть плохо разве? Но у каждого своя дорога, а путать её – честно ли?

Каждый вопрос отдавался болью в груди. Ждана приложила руку туда, где больше всего болело и согнулась, пытаясь перетерпеть.

– Жива она и пусть живёт – только придется расплачиваться жизнью детей своих, которых у неё и быть не должно.

Хмыкнула кикимора, смотря на страдания девушки, но помочь ничем не могла, да и не в её характере было.

— А где же мне Семаргла найти? — простонала Ждана, вспоминая совет Лешего.

– Это ты хорошо выдумала, Жданушка, – ухмыльнулась кикимора и дала напутствие. – Ты иди дальше по тропе болотной, да смотри не увязни раньше времени. Только одно помни: вернешь братца своего, и отплатить придется – жизнью, что давно должна была быть в Нави.

Нырнула кикимора и исчезла, оставив девушку одну. А та не знала, верить нечисти или нет, ведь, по словам её, если Мирослава вернуть, то матушка умрет. Неужто не могут все остаться живы?

Примирение

Болото казалось дружелюбным, каким никогда не представало перед другими, и Ждане удалось перевести дух после разговора с кикиморой. Кочка мягко прогибалась под девушкой, точно кучка мягких листьев, но не утягивала под трясину, что была совсем рядом. Смотря на изумрудную тину, Ждана всё думала, как же так получилось, что матушка её уцелела и этим разгневала жителей болотных. И какой бог помог тогда Голубе избежать кончины безызвестной?

Сама Голуба часто благодарила Макошь, и то не зря было, но отчего-то в Ждане крепла уверенность, что не она тут подсобила. Уж больно обижена кикимора была на то, что не дали желаемой души человеческой, а за это уж не стала бы вступаться Макошь – значит, кто-то другой защитил. И побрела Ждана в дом родной, чтобы с матушкой поговорить, узнать, как всё было в самом деле.

Пришла она, когда уже солнце высоко висело, а ноги тяжелые были. Ночь не спала, всё ходила да бегала, беспокоясь о братце. У них дни ещё есть, пока душа его не перешла в Навь, не прошлась по Калинову мосту. Собраться следовало Ждане и постараться, как всегда готов был защитить её Мирослав. Так и она сейчас должна была встать на его защиту.

Селение работало, кто с животиной, кто в поле, но всё кипело жизнью, будто ничего и не происходило здесь. Голуба встретилась девушке рядом с полуземлянкой, в которой она выросла. Та, уткнув нос в колени, причитала и словно просила за дочь и сына у богов. Но стоило услышать родной голос, как голова тут же вскинулась, и через блестящие от слез глаза Голуба увидала дочь. Та была целехонька, не тронута злыми духами.

– Матушка милая моя, видишь, перед тобой стою, значит, ладно всё. – ворчала Ждана, пока Голуба крепко обнимала её, не желая отпускать. – Вопрос у меня есть. Садись лучше.

– Скажу, коль смогу. – вытирала слезы женщина, расправляя рубаху, пока садилась на бревно рядом с входом.

– Кикимора поведала, что судьба у тебя была... кончину найти среди болот. – запнулась Ждана, подбирая слова. – Только мимо беда прошла. Спас кто-то тебя, и осерчала на это болотная нечисть. Знаешь ли ты, кто мог спасти тебя?

Задумалась Голуба, лицо её серьезное стало. Но стоило ответить ей, и Ждана лишь с разочарованием вздохнула.

– Не Макошь это, матушка. Ой, не она. Кто-то другой помог, неужль никто не привиделся ночью темной?

– Как это, много кто виделся. – жевала губы Голуба и отчаянно пыталась вспоминать тени тех, кого во сне видела. –Домовой однажды заходил и будто ругал меня за грязь возле печи. И Овинник приходил, всё смотрел страшно, а потом расплакался. Уж испугалась. – схватилась за руку Жданы женщина. – К волхву ходила, к повитухе, а они только знай ухмылку на лице показывают. А может, он это?..

– Кто?

– Овинник.

Покрутилась в голове эта мысль и засела у Жданы. Может, и правда, он защитил матушку? Только зачем, не в природе это его, он мог предупредить, но не вмешиваться, насылая гнев кикимор на себя и на род Голубы.

Но что гадать, решила девушка и направилась к овину. Запах соломы ударил в нос, едва она приблизилась. Овинник возник из тени, словно вызванный её мыслями. Высокий, сухой, с копной спутанных волос и пронзительным взглядом из-под нависших бровей.

— Чего надобно? — голос его был хриплым и скрипучим, словно старая дверь.

— Матушка моя говорила, что ты приходил к ней в ночь, когда кикимора разгневалась. — Ждана не стала ходить вокруг да около, перешла сразу к делу. — Правда это?

Овинник молчал, сверля ее взглядом. Казалось, он взвешивал каждое слово, прежде чем произнести. Потом вздохнул, словно сбрасывая с плеч тяжкий груз.

И такое было. Как можно погубить молодую девку? Кикимора та зла сверх меры, жадная до человеческих душ. А Голуба… Она не заслужила такой доли. Вот и пришлось вмешаться. Поссорились мы с кикиморой знатно после этого, но не жалею я. Не мог иначе.

— Вот оно как, — изумилась Ждана. — Но ты пошел против своей природы, навлек на себя и на нас гнев кикиморы. А теперь она забрала моего брата. С ней помириться надо – иначе все погибнем!

Овинник нахмурился, недовольно кусая губы.

— С кикиморой? Помириться? Это не так-то просто, девка. Она злопамятна и горда. Но… Ты права. Ради тебя и твоей семьи я попробую всё ж.

Ждана почувствовала слабую надежду. Она знала, что тяжел этот путь, но он самый верный. Кикимора не простит так просто. Но ради брата она была готова на все.

— Я помогу тебе, Овинник. Но сначала скажи… Что ей нужно, чтобы простить Голубу? Что мы можем предложить взамен души моего брата?

Овинник внимательно посмотрел на Ждану, словно оценивая ее решимость.

— Не знаю. У кикиморы свои прихоти. Пойдем к болоту, поговорим с болотной хозяйкой.

Овинник повел Ждану к трясине в самой глубине леса. Болото встретило их зловещей тишиной. Лишь изредка квакали лягушки, да ветер шелестел в засохших камышах. Овинник остановился на краю топи и низко поклонился.

— Хозяйка болотная, услышь нас! Пришли мы с повинной и с просьбой.

Тишина в ответ. Ждана чувствовала, как по спине бегут мурашки. Неожиданно из тины поднялась кикимора, всклокоченная, зелёная, с горящими злобой глазами.

— Что вам нужно? — прошипела она.

— Мы пришли просить прощения за Голубу, — смиренно ответил Овинник. — И за меня, что посмел против воли твоей пойти.

Кикимора захохотала, и этот смех был хуже любого проклятия.

— Прощения? Думаешь, я так просто забуду, что ты против меня решил пойти? А Голуба, где ж она? Должна была стать моей! Теперь же пусть сыновья душа скитается по болотам.

— Дам тебе что угодно взамен, — умоляюще воскликнула Ждана. — Только верни Мирослава.

Кикимора задумалась, поглаживая свой подбородок.

— Ах ты, лоха! Всё думается тебе, что исправить можешь наделанное! Ладно, попробуй уж. Не за злато я хлопочу – про другое прошу. Сделай милость, Жданушка… – Кикимора на секунду запнулась, будто выбирая слова, а затем проговорила тише, почти шепотом. – Принеси мне весточку. Весточку из глуши лесной, где тишина древняя спит, где травы шепчут сказания старины, и духи предков бродят у реки. Там, говорят, растет диковинный цветок – верес ночной. Тот, что растет лишь там, где сердце тоскует. Сорви его и принеси мне лепесток. Лишь лепесток. Это всё, что мне нужно.

Она с надеждой взглянула на Ждану, словно в этой просьбе крылся её последний шанс на спасение от одиночества и грусти. Кикимора слегка склонила голову, отводя взгляд, словно стыдясь своей уязвимости.

– Только смотри, не обмани. Я ведь всё вижу, всё слышу. И если принесёшь мне не то, а что-то другое, худо тебе будет. Ох, худо…

Она снова подняла глаза, и в них читалась уже не мольба, а старая, знакомая хитрая искорка.

Ждана кивнула, чувствуя одновременно облегчение и тревогу. Хоть кикимора и запросила сложную плату, у неё появилась возможность спасти брата. «Верес ночной… цветок, что растёт лишь там, где сердце тоскует». Слова кикиморы эхом отдавались в голове.

– Принесу, – выдохнула слова девушка и благодарно поклонилась кикиморе. Да и Овинник помог, и тому слова благодарности перепали. Хоть он это кашу заварил, но расхлёбывать тоже надо уметь.

Первым делом Ждана обратилась к волхву, что жил на отшибе деревни. Тот, почесав затылок, вспомнил: слышал о таком цветке, да только путь к нему лежит через дремучий лес, где за каждым деревом может скрываться опасность. «Иди вдоль реки Иссы, – напутствовал старик, – пока не услышишь шепот древних трав. Там и ищи».

С рассветом Ждана, взяв с собой лишь нож и краюху хлеба, отправилась в путь. Лес встретил ее сумраком и тишиной. Только пение птиц нарушало безмолвие. Девушка шла вдоль реки, стараясь не сбиться с пути. С каждым шагом лес становился все гуще и мрачнее. Ветки деревьев сплетались над головой, образуя непроницаемый полог. Казалось, будто лес сам не желает выпускать ее из своих объятий.

Шла она да всё думала про брата и матушку. Тосковала по ним, особенно по Мирославу, что теперь бродил по землям мертвых. «Нет, не там он, время ещё есть», – говорила сама себе Ждана, успокаивая боль в груди.

На третий день пути Ждана услышала шепот. Сначала тихий и едва различимый, словно дыхание ветра, а затем все громче и отчетливее. Травы шептали сказания старины, повествуя о давно минувших днях и забытых богах. Ждана шла на этот шепот, раздвигая заросли и переступая через коряги. И вот, наконец, перед ней открылась небольшая поляна, залитая лунным светом. В самом центре поляны, словно драгоценный камень, рос он – верес ночной. Лепестки его мерцали призрачным светом, а аромат был настолько сильным, что кружил голову.

Ждана протянула руку, чтобы сорвать цветок, но вдруг услышала тихий плач. Оглядевшись, она увидела девушку, сидящую под деревом и горько рыдающую. Сердце сжалось от жалости. Подойдя к незнакомке, Ждана пыталась разглядеть лицо её, но оно пряталось в коленях. Безутешно рыдала девушка, сотрясаясь всем телом. Хотелось взять лепесток да уйти к кикиморе, но что-то тянуло к плачущей. Когда Ждана подошла ещё ближе, то незнакомка подняла голову и лицо её осветил лунный свет. То была Ждана, и на себя же она смотрела. Холод пробежал по коже, как будто мертвеца увидала или то, что не должна была видеть никогда.

Испуганная Ждана отшатнулась, но тут же взяла себя в руки. «Не время бояться, – прошептала она себе. – Брату нужна помощь». Она подошла к девушке, что была так похожа на неё, и присела рядом.

– Почему ты плачешь? – спросила Ждана, стараясь, чтобы голос звучал твердо, хотя внутри всё дрожало.

– Я… Я потеряла всякую надежду, – всхлипнула другая Ждана. – Я искала этот цветок, чтобы вернуть Мирослава, но теперь у меня забрать его хотят.

– Значит, и ты верес ночной ищешь? – удивилась настоящая Ждана. – Он мне тоже нужен, чтобы брата из беды вызволить. Душа его в Навь скоро уйдет, мне нельзя медлить.

– Но без него и мне жизни нет, – прошептала девушка. – Может, поделим цветок? Тебе – лепесток, и мне – лепесток.

– Нельзя! – воскликнула Ждана. – Кикимора сказала – лепесток один нужен, не больше и не меньше. Иначе беды не оберемся. Значит, кому-то из нас он нужнее…

— А кому нужнее, решать не тебе! — в глазах другой вспыхнула злость.

И тут девушка бросилась на Ждану, пытаясь не дать ей сорвать лепесток. Завязалась борьба. Ждана, напуганная внезапным прыжком на ней, получила несколько ударов в бока и застонала от боли. Бить себя было низко, но и она ответила несколькими ударами. От этого цветка зависит жизнь её брата, и никакой даже похожий на неё человек не заберет надежду из-под носа Жданы. Столкнув с себя девушку, настоящая Ждана по-звериному подбежала к вересу, но не успела сорвать лепесток, как за ноги её потащили. В миг, когда показалось, что другая Ждана вот-вот победит, настоящая собрала все свои силы и, выхватив нож, полоснула по рукам вражьим. Девушка закричала от боли, отпустила ноги Жданы и уставилась с ненавистью. Но более она не смогла бы сделать зло, потому что на глазах стала тиной болотной. Ждана тут же схватила лепесточек вереса и, не оглядываясь, бросилась бежать прочь.

Когда Ждана вернулась к болоту и протянула кикиморе лепесток вереса ночного, та сменилась в лице. Злоба и мрак уступили место задумчивости и даже… грусти. Она взяла лепесток дрожащими руками и спрятала за пазуху.

— Забирай брата своего, — просипела она. — И вот тебе в дар за твою смелость и отвагу — лук, что стреляет без промаха. Береги его, и пусть служит он тебе верно. И помни: не всё в этом мире можно купить или отнять силой. Иногда, чтобы получить желаемое, нужно отдать что-то очень важное.

Зверь

Ждана, не веря своим ушам, кинулась к топкому месту, где теперь лежал её брат, скованный болотной трясиной. Не соврала кикимора, живой он был. Ощущая его слабое дыхание, девушка не могла поверить своему счастью и боялась его спугнуть. Проводя рукой по груди Мирослава, Ждана чувствовала тихое биение сердца и надеялась, что впредь оно не скоро остановится.

Братец её разомкнул веки и лениво оглядел небо, на котором проклюнулся рассвет. Тяжело просыпался от страшного сна, не понимал, что приключилось с ним. Ждана с пылом рассказывала да всё целовала запястье и щеки, не в силах отпустить брата.

– Спасительница моя. – устало прошептал Мирослав и поднялся, тяжело и неловко. Покачнулся и чуть не упал в тину.

Ждана подхватила его, облокатила на плечо свое. Нашлась в ней сила, и теперь знала она, что способна на многое – особенно ради семьи своей. Обернувшись напоследок, Ждана увидела, как кикимора, подглядывающая за ними, словно тень, растворяется в тумане. В свободной руке у девушки блеснул обещанный лук. Он был искусно вырезан из кости, с тетивой из тончайших жил. Ждана почувствовала тепло, исходящее от оружия, словно лук рад был новой хозяйке.

Но и холод известен теперь душе её. В груди играла целая буря чувств. Она победила себя, свою тень, что обернулась из слабости и горечи собственной. Ждана поборола свой страх, но не могла отделаться от мыслей, что ранила саму себя. На руках её белели шрамы. Теперь страх, ледяным когтем сжимавший сердце в лесу, сменился тягучей печалью. Она чувствовала, что это не последнее испытание, не последний бой и жертва, которую пришлось принести ради спасения семьи.

Полученный лук – дар кикиморы – казался продолжением руки. Ждана провела пальцами по гладкой поверхности, ощущая тепло, исходящее изнутри. Это не просто оружие, а нечто большее – продолжение ее самой и верный друг, способный защитить тех, кто ей дорог.

Тяжело ступая по вязкой земле, Ждана помогала Мирославу добраться до твердой почвы. Каждый шаг отдавался болью в натруженных ногах, но девушка не сдавалась. Она чувствовала, как брат слабеет, и изо всех сил старалась поддерживать его, не позволяя ему упасть.

Когда они наконец вышли из болота на поляну, залитую рассветным солнцем, Ждана опустила Мирослава на траву. Он был слаб и измотан, но жив. Девушка присела рядом, жадно глотая чистый воздух. Смотрела на брата и не могла поверить, что все закончилось.

Мирослав приоткрыл глаза и слабо улыбнулся.

– Спасибо тебе, сестрица. Спасла меня, – прошептал он.

Ждана лишь сильнее прижала его к себе, не в силах вымолвить ни слова. Все слова казались пустыми и ненужными.

Солнце поднималось все выше, рассеивая остатки тумана. Ждана знала, что им нужно уходить, возвращаться домой. Но прежде чем двинуться в путь, она еще раз взглянула на лук, лежащий у ее ног. Он ждал своего часа, и Ждана чувствовала, что этот час непременно настанет. Впереди их ждали новые испытания, но теперь она знала, что не одна. У нее есть семья, и у нее есть лук – верный друг и защитник.

Отдышавшись, Ждана заметила движение в кустах неподалеку. Лук сам собой лег в руку, будто предчувствуя опасность. Из чащи вышел олень, но то был не обычный зверь. Шкура его отливала серебром в лучах восходящего солнца, а рога сплелись в них россыпью лежали цветы. Ждана замерла, сердце бешено колотилось в груди. Олень смотрел на нее с мудрой и печальной кротостью в глазах.

Не раздумывая, девушка натянула тетиву. Стрела, словно повинуясь неведомой силе, сорвалась с лука, и олень рухнул на землю, издав предсмертный хрип. В тот же миг Ждану пронзила острая боль. Это была не её воля, и она не хотела убивать невинного зверя – воля лука была сильнее.

Ждана отшатнулась, роняя подаренное оружие. Боль пульсировала в висках, а перед глазами стояла картина умирающего оленя. Мирослав слабо застонал, пытаясь приподняться. Девушка бросилась к нему, забыв о случившемся.

– Что с тобой? Тебе худо? – в панике спрашивала она, ощупывая его руки и ноги.

– Все хорошо, сестрица. Только слабость, – прошептал Мирослав, глядя на лежащего оленя. – Зачем ты его убила?

Ждана не знала, что ответить. Она сама не понимала, почему ее рука выпустила стрелу.

Из леса, словно из ниоткуда, появился Леший. Не совой обернулся, ни другой животиной, а появился в виде человека, но не обычного. Похож он был на старика, таких много повидала Ждана, но у этого вместо кожи разрослась кора, а бороду заменял мох. Леший зло нахмурился, увидев мертвого оленя. Его голос, громом прокатившийся над поляной, заставил Ждану вздрогнуть.

— Что ж ты наделала, девка?! Священное животное погубила! — прорычал Леший, приближаясь к Ждане. — Да знаешь ли ты, что ты тут натворила?!

Ждана опустила голову, не в силах выдержать гневный взгляд старика. Она чувствовала себя виноватой и растерянной. Но тут Леший замер, внимательно посмотрев на лук, валявшийся рядом с Жданой. Он наклонился, поднял оружие и долго изучал его, водя пальцами по костяной поверхности. На его лице отразилось удивление, а затем и понимание.

– А-а, вот оно что… – протянул Леший, словно разгадав сложную загадку. – Лук околдован. Не по своей воле ты это сделала, девка. Но, видать, так было нужно. Значит, судьба такая… Кто знает, что ждет тебя впереди. Видать, смерть зверя – лишь знак грядущих перемен. Лихо просыпается...

Леший вздохнул, словно неся на плечах своих вековую тяжесть. Подняв с земли окровавленную стрелу, он внимательно осмотрел ее, а затем подошел вплотную к мертвому оленю.

— Ладно, худое дело поправимо, — пробормотал он, начиная колдовать. Он вынул откуда-то из-под коры на руке свой старый нож с деревянной ручкой и принялся ловко разделывать тушу. Отделив от рогов несколько тонких пластин, он долго что-то шептал над ними, окутывая дымом собранных тут же трав. Затем, ловко прикрепив пластины к запястьям Жданы тонкими полосками коры, Леший промолвил:

— Это – защита. Рога священного оленя теперь будут отпугивать темные силы. Но главное – не забывай, кто тебе помог.

Из сердца зверя, Леший вынул немного темной, смолистой жидкости. Он смешал ее с отваром трав и мазью, которую достал из своего посоха. Леший передал получившееся Ждане.

– Это мазь ярости. Когда почувствуешь, что силы покидают тебя – нанеси ее на оружие. Оно станет острее, а удар – сильнее. Но помни, пользоваться ею нужно в крайнем случае. Иначе самой худо станет.

Леший умолк, всматриваясь в лицо Жданы, словно пытаясь прочесть ее мысли. Затем смягчился, и в его голосе прозвучали нотки теплоты.

— Не кори себя, девка. Зло не дремлет, и тебе еще придется столкнуться с ним лицом к лицу. Но помни, дом ждет. Матушка твоя слезы льет, отец уже неделю по лесу рыщет, ищут вас с Мирославом. Возвращайся к ним, Ждана, нужна ты им сейчас.

Леший протянул руку и коснулся волос девушки, и тут же в голове Жданы пронеслись картины: теплая печь, заботливые руки матери, крепкие объятия отца, смех брата. Защемило сердце от тоски по дому, захотелось броситься бежать, чтобы поскорее оказаться рядом с родными.

— Иди, — кивнул Леший, — и помни мои слова. Судьба твоя связана с этим луком, и не раз он выручит тебя, коли сможешь подчинить волю его.

Ждана подняла лук, обняла за плечи вставшего Мирослава, готовясь продолжить путь. Леший проводил их долгим взглядом, пока фигуры не растворились в утренней дымке. Он знал, что Ждане предстоит долгий и трудный путь, но верил в ее силу и смелость. Лес будет оберегать ее, помогая преодолевать все препятствия. А лук… Лук сам укажет ей дорогу.

Семаргл

Оставшись одни, Ждана с Мирославом переглянулись и горячо обнялись. Беда прошла мимо, и осознание этого приходит всегда позже, ждёт удобного момента. И сейчас, казалось, именно он и был – настала передышка. Но это зыбкое чувство витало недолго, брат сжал рукав сестры и горько ухмыльнулся:

– Это ли конец?

– О чем ты? – встревожилась Ждана, оглядываясь на стоящие рядом деревья – они были то ли защитой их, то ли клетью.

– Леший вон сказал, что зло ещё где-то ходит. Кто знает, не утащат ли кого из нас снова?

– Кикимора обещала не тронуть. Даже лук дала, – развела руками девушка. – Сняла она проклятье, верю я!

Мирослав покачал недоверчиво головой. Серьезно смотрел на сестру, переводил взгляд на подарок от нечисти и только поджимал губы, словно закрывал в себе слова недобрые. Не верил он, что может кикимора изменить своим повадкам, сделать добро людям, да и после возвращения сделался он человеком недоверчивым. Не помнил, что видал, пока в болоте лежал, но то, что ничего хорошего, это точно.

Ждана помнила слова Лешего, когда впервые встретила его в Пчелиную девятину: «К Семарглу тебе дорога, девица». Но как попасть к тому, кто обитает на переправе между двух миров — Явью и Навью? У Жданы имелась догадка, но была она страшной, оттого долго мялась она, пока брат не сводил с неё глаз. Под пристальным взором становилось ещё тоскливее, но иного пути не находилось.

– О чем думаешь, Ждана?

– Семаргл, Мирослав… Леший такой совет дал, и если прав ты и кикимора обмануть вздумала, то уж хозяин леса смерти желать не станет.

Брат нахмурился, обдумывая услышанное. Тишина леса стала давить на плечи, в нем таилось немало опасностей. За каждым уголочком могла ждать беда, за каждым листочком притаилась хворь, но самое страшное было – не знать, что случится дальше. И если обманула кикимора, то потерять родного человека будет больнее, ведь его больше не вернуть. Пока они живы, они должны бороться – такова их судьба.

– Значит, вместе пойдем, – твердо сказал Мирослав, глядя сестре в глаза. – Вместе уйдем в царство мертвых, вместе и вернемся. Если Семаргл – единственная надежда, то я не позволю тебе ступать туда одной. Что уготовано тебе, уготовано и мне.

Ждана молча прижалась к брату. В его словах звучала такая уверенность, такая решимость, что страх отступил. Они посмотрят в лицо смерти, чтобы спасти свой род.

Рядом росли багряные ягоды, они точно вобрали в себя кровь, но кровь та была нечистая, потому что горечь их растекалась по телу ядовитыми ручейками. Теперь брату и сестре требовалась решимость, способная пересилить желание жизни. И они нашли в себе силу.

– Съедим по горсточке. – выдавила из себя Ждана, отсыпая в прохладную и влажную ладонь брата ягоды.

Мирослав кивнул, и быстро кинул в рот красные шарики, лопающиеся на зубах. Ждана, сжимая в одной руке проглотила свою часть. Горький сок обжёг горло, по телу разлилась ледяная волна. Мир вокруг поплыл, краски померкли, деревья стали казаться тенями. Чтобы не потеряться, девушка свободной ладонью схватилась за ладонь брата. В их глазах окончательно потемнело.

Очнулись они на берегу реки, такой черной, что в ней не отражалось ничего. Над водой висел густой туман, скрывая противоположный берег. Воздух, пропитанный холодом и тоской, навевал печальные мысли. Мирослав поднялся, помог Ждане. Казалось, здесь он был даже здоровее и с богатырской выправкой выпячивал грудь, готовый защищать сестру.

Что делать дальше, они не знали, но Ждана чувствовала, что лук пульсирует, словно говорит с ней. Он отзывался горячими прикосновениями, хотелось взять его да пустить стрелу, одну, другую.

Девушка натянула тетиву подаренного лука, и её пальцы, дрожа от холода, нащупали оперение стрелы. Она глубоко вдохнула, собираясь с духом, и прицелилась в непроглядный туман, повисший над рекой. Сердце бешено колотилось, но в глазах отражалась решимость.

Стрела со свистом рассекла воздух и, коснувшись черной глади реки, вспыхнула ярким пламенем. В тот же миг из пучины поднялся вихрь огня, принимая очертания огромного пса с крыльями – Семаргла, стража между мирами. Его глаза горели яростным пламенем, а шерсть искрилась, словно угли в печи.

Пес обрушился на незваных гостей с оглушительным рыком, от которого содрогнулась земля. Пламя вырвалось из его пасти, пытаясь испепелить смертных. Ждана и Мирослав едва успели отскочить в сторону, укрываясь за покосившимся деревом. Мирослав выхватил меч, готовый защищаться, но против огненного божества оружие казалось бесполезным.

Ждана, не теряя времени, снова натянула тетиву. Вторая стрела, пущенная Жданой, полетела в грудь чудищу, но Семаргл лишь отмахнулся крылом, обратив ее в пепел. Жар опалил лица брата и сестры, заставив их отступить дальше вглубь леса позади. Ждана понимала, что силой здесь не справиться. Им нужно найти слабое место, что-то, что позволит одержать верх над вестником Яви и Нави.

Страх был, да весь вышел, когда брат в болоте лежал, когда казалось, что всё – это конец. Этот страх был липким и гнетущим, сковывал движения, заставлял дрожать. Но сейчас, глядя в глаза огненному псу, Ждана ощущала лишь ледяную решимость, злую волю к победе и жгучее желание защитить брата. Они справятся, ведь они вместе.

Бой

Семаргл всё больше теснил Ждану и Мирослава к мрачному скоплению деревьев, в глубине которых виднелась только тьма – заходить туда верная смерть. К тому же быстрая и совершенно нежеланная, они не для этого оказались между жизнью и смертью, чтобы вконец угаснуть.

Пока Мирослав отвлекал на себя пса, Ждана осматривалась. Нет ли чего, что можно использовать на благо. Но берег был пуст, а кроме них никто не осмелился ступить на переправу. За спиной Семаргла виднелся Калинов мост — красный, скрипучий, покрытый мхом и старыми узорами, — но им он был неинтересен, а более ничего не находилось. Только костяной лук подрагивал в руке девушки, словно прося пустить из него парочку стрел — да чтоб попали точно в цель. Ждана не спешила слушаться, наблюдала, как брат уклоняется от атак пса, дивилась, сколько в нём силы и выносливости.

Семаргл же не был чудовищем, которого гложила злость. Ждана понимала, чем она с братом навлекла его ярость, но и у них тут причина была оказаться. Его мотивы — не личная ненависть к живым, а закон. Он возникал из переплетения Яви и Нави, его пламя — печать границы: не дать живым шагнуть туда, куда не положено, не выпустить оттуда живое в мир людей. Каждый его выпад — не столько жажда убийства, сколько правосудие, исполненное на тех, кто дерзнул перейти черту. В пламени Ждана чувствовала и строгую тщету, и древнюю усталую справедливость: Семаргл стерег не столько жизнь, сколько равновесие миров.

Для неё в облике Семаргла находились много знакомого: домовый огонь, который согревает, но и жжёт; печь, что кормит; пёс-страж, что встречает на пороге и не пускает без разрешения. В детских сказках, которые слышала Ждана от матушки, Семаргл был и страшен, и почитаем — тот же огонь, что летом краснеет в очаге, но на переправе превращается в погребальный костёр. Когда он рычал, Ждана ощущала запах костра и старой меди — дома и погребения одновременно. И она понимала: с ним нельзя сражаться, опираясь только на ярость и используя клинок.

Стоило Ждане и Мирославу поравняться, как та бросила, словно невзначай: «Река подпитывает его, если отвлечь от воды, станет слабее. И… Леший говорил — надо три раза поклониться».

Мирослав выходил вперёд, стараясь не попасть под потоки огня, а Ждана метила стрелой в тот миг, когда Семаргл разевал пасть. Они вспомнили совет Лешего и поклонились. Три коротких, глубоких поклона: первый — реке, что держит силу Семаргла; второй — лесу, что позади стоял; третий — самому Семарглу, стражу между Явью и Навью. Это не подкуп, не просьба о пощаде, а признание правила игры: ты — страж, мы — нарушители; если есть закон, то и мы готовы принять его условия.

Поклоны, как ни странно, сработали: Семаргл, привыкший видеть в людях только дерзость и страх, на миг насторожился. Ему было чуждо такое смирение. Пока он пытался осмыслить поступок людей, Ждана увидела раскрытую пасть и, не желая упускать возможность, выпустила стрелу прямо в неё. Пламя съело оперение, но саму стрелу не тронуло, и она вошла в пасть, застряв в десне. Пёс завыл от боли, крылья взметнулись, земля затряслась.

Но не был это решающий раунд. Семаргл не падал. Он опалял землю, его дыхание выжигало круги вокруг, и каждый раз, когда он приходил в себя, казалось, что он совсем иной: не злобный зверь, а сама стихия, злая и мстительная. Семаргл отступил, дышал тяжело, черный туман поднимался с его плеч. Ждана упала на колено, ладони были в копоти, лук выпал и рассыпался золой. Мирослав оперся на раскаленный меч, зубы стиснул — в груди росла боль, на руке горели ожоги. Ни победа, ни поражение. Они все остались ни с чем и никто из них не готов продолжать бой.

— Отдохнем, — выдохнул Мирослав, выплёвывая черную слюну, и посмотрел на пса, что направился к реке.

Ждана увела брата поближе к лесу, что теперь казался не таким пугающим. С листьев его капала прохладная роса, остужая раны людей. Девушка срывала холодный мох и прижимала к ранам, чтобы хоть немного унять жжение. Семаргл следил за ними издалека, его глаза недобро горели, но в них читалась прежняя усталость и древняя непоколебимость.

На берег опустилась гнетущая тишина: слышен был только плеск реки и глухое дыхание пса. Ночь, казалось, готовилась к чему-то, собирая по росинке их усталость. В воздухе витал запах копоти и смолистого мха, и каждое движение давалось с усилием, как последний такт старой песни.

Расплата

Семаргл не собирался уступать. Река поднялась на дыбы, рваные струи вырывались из её русла и обрушивались на берег, пламя пса взметалось в спиралях, и тьма между его крылом и лапой сгущалась в корни — корни, что тянулись вглубь, хватаясь за живую землю на этом берегу. Небо потемнело, и звёзды, казалось, попятились назад, страшась смотреть на то, что происходило внизу.

Мирослав дивился невесть откуда взявшейся силе, но понимал, что и она не вечна. Тогда Ждана поднесла ему дар Лешего, мазь Ярости, что он нанес на меч свой. Это был последний, самый главный их рывок – казалось, ещё чуть-чуть, и они победят. Меч верно отражал огненные волны лезвием, резал корни тьмы, пытающиеся пробиться к ним через землю. Отраженные удары летели обратно в пса, но он одним ревом изводил их на нет. В Семаргла могла попасть только стрела костяного лука. Он, что превратился в золу, снова обрел форму лука, но теперь не костяного, а угольного. Мрачная сила его пугала ещё больше, он казался могущественнее, чем прежде.

Подаренный кикиморой лук нагревался с каждым мигом всё больше и больше, и уже почти горели ладони у Жданы. Она чувствовала жажду, в ней самой кипела ненависть. В голове мелькала одна и та же мысль: «Выпусти стрелу». То было не желание девушки, то воля лука брала вверх, и стоило натянуть на тетиве стрелу, как сердце переполнилось сладострастным ожиданием.

– Оно не моё! – с ужасом воскликнула Ждана, и по щекам протекли горячие ручейки слёз. – Не моё это желание...

Сначала она и правда решила, что убрать проклятие сможет только смерть Семаргла. Тогда род станет свободным, наконец заживет жизнью спокойной – но то были не её думы. Отчего-то вдруг в голове возник образ той, ненастоящей Жданы, что превратилась в болотную тину. Как же Ждана могла верить кикиморе? Та небось наслала морок, закрутила в своих болотах да вложила мысль дурную в юную головушку.

– Что же мы творим, братец? – горько вздохнула Ждана, смотря как брат становится всё слабее и слабее.

Меч уже не искрился, и мазь подаренная Лешим не помогала вечно, а уж скоро волны иль зубы Семаргла доберутся до родного брата. Как подумать они могли, что способны одолеть бога? И кто они такие, чтобы решать его судьбу?

Пес постепенно выходил из реки и подбирался всё ближе, в пасти его снова заблестела та самая стрела, что пустила девушка. У Жданы дрогнуло сердце. Взор её пересекся с чужими глазами — звериными, старыми, как граница миров. В них была не только ярость, но и непременное желание выполнить вековой долг. Стыдливо стало, и на глазах снова заблестели слезы, но Ждана их смахнула и, бросив на землю лук, пошла к псу безоружной. Мирослав, увидев её решительный взгляд, пропустил и не стал перечить. Он хотел, но Ждана махнула ему рукой, приказав стоять на месте. Да и пес, крутя мордой, теперь с интересом разглядывал девушку.

Трава, сожженная пламенем, хрустела под ногами, и Ждана решила, что этот звук ей по душе, что вот оно, место, где решится судьба её и её семьи. Всё как говорил Леший, она должна была прийти к Семарглу, потому что не было пути другого, кроме этого. Тропа её, предопределенная ещё с рождения, с тех пор, как не удалось кикиморе забрать жизнь её матери. А потому она придумала план коварнее, мрачнее, чем был у неё до этих пор.

Пламя успокоилось, и в глазах пса Ждана видела лишь спокойствие. Семаргл чувствовал, он был богом, а потому знал, какие намерения у подходящего человека. И если до этого они хотели убить его, то теперь – нет. Он повидал много тех, кто сражался, не готовый принять свою судьбу, и тех, кто смирялся так быстро, что готов был сам перейти по мосту в мир мертвых. Но он не видел никогда тех, кто приходил сюда, чтобы снять проклятье с рода, а потому даже поддался вперед. Понюхав девушку, он почувствовал вязкий и неприятный запах, знакомый ему с давних пор.

Ему не нужно было слов, и Ждана лишь кивнула, с сожалением посмотрев на закрытую пасть.

– Выну? – спросила она.

Пес молча открыл пасть и дал рукам девушки добраться до стрелы. Та вышла, оставив кровоточащий след, который пес слизал большим языком.

Мирослав сжал рукоять меча, но Семаргл не откусил руку сестре. Силы постепенно уходили от него, и тело становилось таким же слабым, как после спасения из болота. Это не укрылось от глаз Жданы, и они с псом подошли. Парень уже сполз на колени и тяжело дышал.

– Он возвращается. – прозвучал рядом голос – то говорил Семаргл. – И тебе пора, Ждана. Кто-то там взывает вас к жизни.

– Но как же проклятье? – опустилась рядом с братом Ждана и пригорюнилась, думая, что всё напрасно было. Из карманов рубахи она достала рога священного оленя и положила их на грудь брату, чтобы нечистая сила не вздумала сделать худо ослабевшему Мирославу.

– Не гложьте себя, вины вашей тут мало. С кикиморой той давние ссоры у нас. Хитрая она, коварная, – пёс зарычал и вздыбил шерсть. – Смерти моей хочет и козни строит. Удумала людей втянуть – пощады ей не будет. А вы ступайте, не будет на роду вашем проклятья. Только не просто всё так, Ждана.

Она вскинула голову, смотря блестевшими глазами на Семаргла, и ждала, что же он скажет. Какая беда ещё их ждет?

– Брат твой два раза побывал на перепутье – тяжко будет ему. Никто не уходит отсюда, не отдав что-то – всему есть цена. Мирослав ослепнет на оба глаза, а ты, Ждана, и слова промолвить больше не сможешь.

Прозвучали слова Семаргла, словно гром, и сотрясли мир Жданы. Лук, тот самый подарок, треснул и рассыпался на сухом мху, стал чёрной пылью на земле. Ждана потеряла голос — он стал тихим, как шёпот листьев, и в груди у неё осталась пустота, которую нельзя было заполнить. Мирослав заснул, глаза его закрылись, и лишь тихое и тяжёлое дыхание говорило, что жив он.

Рассвет

Рассвет приходил тихо, селение только просыпалось. Небо над лесом сначала бледнело, но вот появились первые лучи. Они шли низко, ложились на мокрый мох возле болот, на кусты спелых ягод да на воды реки, возле которой нашли Ждану и Мирослава. Как они там оказались, сказать не могли, ведь точно оба помнили, как ягоды ядовитые съели возле поляны, что около болота.

Горюнились матушка с отцом сначала, что беда пришла такая в дом – дети их теперь кто без голоса, кто без глаз, но рассудили всё-таки – главное, что вернулись живые. Долго ещё забегала детвора к Ждане и Мирославу, что с месяц пролежали без сил, всё выспрашивали, какого там, на переправе. «Не страшно?» – спрашивал один малец. Мирослав тому ответил, что не боятся богатыри ничего, но посоветовал ранехонька туда не попадать – делать-то там нечего.

Ждана, которая более не могла говорить, лишь поджимала губы и кусала их, горько давалось ей это осознание. Даже обещанный Семарглом шёпот не получался, только мычание вылетало изо рта. Голуба как могла поднимала дух дочери, но та всё больше и больше уходила в себя, подолгу засматриваясь куда-то. Мирослав не видел, но чувствовал, как тяжело сестре, а потому, когда они получше себя стали чувствовать, всё равно не отходил от неё. А она и не пыталась убежать от присмотра брата.

Осень вступала во владения, и вот снова пришел праздник в дома – Журавлиное Вече. День тот Голуба помнила, и хоть верила, что проклятье снято, Ждану и Мирослава от себя далеко не отпускала. Но попробуй удержи молодых, они обскочут тебя в два счета. Так и получилось. Матушка пироги стряпать, а они сбежали из дома под звуки трещотки да свирели.

Мирослав хохотал звонко, Ждана лишь слабо улыбалась ему. Хоть он и стал слеп, но каждую тропинку, каждый закоулочек и каждую кочку знал, а потому никогда не просил помощи чьей-то. Пару раз споткнулся, пару раз упал и расшибся, но скоро выучил пути ровные и теперь гулял с сестрой, пытаясь ее растормошить. Учебу у волхва он не забывал, часто ходил с Жданой, а та сидела, вперив взгляд в стену.

Никто не надеялся на чудо, но подносили за здоровье Жданы дары богам, просили за неё. Любили и гордились девушкой, что смогла вернуться с переправы, да судьбу рода своего изменить. Мирослав всем рассказывал, как без страху она пошла к псу, к Семарглу, что богом был – все только рты пораскрывали.

Вечером возле костра разошлось гуляние. Девки танцевали, стуча лаптями и выбивая по земле ритм, парни кружили да прихлопывали. Давно так не гуляли, с тех пор как вернулись Ждана и Мирослав, всё не до того было людям, а тут разошлись так, что костёр, смотри, и разгорится ещё сильнее от плясок бешенных. Голуба и та кружилась с мужем, похлопывая его по спине, когда тот наступал ей на лапоть.

Искры от костра отражались в глазах Жданы, и та встала с бревнышка и подошла к огню. Она стала извиваться, как языки пламени, кружиться, сползать на землю и вновь подниматься – так через танец говорила с людьми. Движения завораживали, притягивали взгляды, и вскоре она стала единственной, кто танцует. Ошеломленные музыканты и те замолчали, но даже без трели Ждана продолжала танцевать. Ей играла сама природа: потрескивал костер, где-то рядом пел соловей и слышался трепет осенних листьев.

Танец Жданы был всем тем, что она хотела поведать людям. Её ступни чертили на земле линии, таков был путь через земли живые и мертвые, руки выводили узоры, в которых различались силуэты духов и богов, голова склонялась, будто слушая то, что не слышно ухом.

Она вдруг остановилась, оперлась ладонями о колени и медленно подняла лицо. Пальцами показала сначала на горло, потом на глаза, потом на детей, прыгавших у края костра, и снова на дом, где стояли горячие печи с огнем. Жесты были просты, и в них – требование: помнить цену, беречь свой род.

Мирослав подошел к ней, наклонился и положил щеку на её руку. Встал вместе с ней, оглянулся на людей и, не повышая голоса, произнёс так, чтобы каждый мог принять на слух то, что Ждана говорила танцем:

– Тяжел наш путь был, и пусть потеряли мы нечто важное, но всё ж пустое оно и без рода давно уж не стало бы нас самих. Судьба – не кованая дорожка, по коей идти и молча покорно падать. Она – как ткань: кто ткет, тот и узор творит. Не надо думать, будто всё уже расписано и не изменить хода – кто верит так, тот сам на руки вплетает оковы.

Слушали Мирослава и диву давались, как молод парень, но речи какие говорит. Зашушукались, закивали, а кто и прослезился, но равнодушным никто не остался. И Ждана смиренно улыбнулась брату, хоть он видеть не мог. Пусть говорить она не может, пусть так, но движения тела бывают красноречивее слов.

Когда костёр стал затухать, Ждана, устав от танцев, присела на край бревнышка. Она провела рукой по волосам и, будто вспоминая, положила на ладонь небольшой кусочек яркой ягоды — не ту, что отравляет, а ту, что сладко разливается во рту. Живо вспомнился тот день, когда Голуба на болото ходила, а Ждана ещё видеть ничего не могла — только слышала. И крик журавля померещился, испугал её так, что она ножкой толкнулась. Услыхала Ждана тогда его, но запамятовала на долгие годы: «Рождена ты, чтобы род спасти и проклятье от него отвести». Так и случилось.