Туманный предел

Пожиратель мёртвых

Пожиратель мёртвых

Всякий, кто отбарабанил в органах хотя бы три года, неизбежно избавляется от двух вещей, от юношеского романтизма и от веры в то, что человечество — это вершина эволюции. Да, насчет вершины я бы поспорил, насмотревшись на результаты пьяных поножовщин в пригородных бараках, а вот насчет романтизма… Скажем так, когда тебе регулярно приходится дежурить на местах, где очередной неудачник решил досрочно рассчитаться с жизнью, мир быстро теряет свои пастельные краски. Твоё дело, выставить оцепление, отогнать зевак, дождаться труповозку с экспертами и следить, чтобы местная детвора не растащила улики. Мир после этого становится простым, как устав ППС, и серым, как осеннее небо.

Но есть и третья штука, о которой в дежурке вслух говорить не принято. Чтобы за сумасшедшего не приняли и на комиссию в ведомственную поликлинику не отправили. Мир, при всей своей серости и изученной вдоль и поперёк мерзости, иногда выкидывает такие фокусы, от которых у видавших виды оперов шевелятся волосы. Официальная наука может сколько угодно рассуждать о классификации видов, биологии и законах физики, сидя в тёплых ленинградских или московских кабинетах. А на земле, где-нибудь в глухом углу N-ской области, посреди раскисшего чернозёма и осин, порой шевелится такое, чему и названия-то в учебниках нет. И сталкивается с этим не профессура, а обычный наряд патрульно-постовой службы, у которого из аргументов, только штатный «Макаров» с восемью патронами в магазине, укороченный автомат на ремне да рация, шипящая матерным голосом диспетчера.

В тот октябрьский вечер девяносто пятого года туман лег на город так плотно, словно кто-то плеснул парного молока на раскалённую сковороду. Наш райцентр, дыра дырой. С одной стороны к городскому кладбищу подступала промзона, длинные, унылые бетонные заборы овощебазы, склады мебельной фабрики, вечно пахнущие опилками и олифой, да ржавые ангары «Сельхозтехники». С другой стороны, прямо через дорогу, наступал новый микрорайон. Серые панельные девятиэтажки, которые в эту темень и туман казались глухими скалами. Из их окон тускло горели желтые точки. Там протекала мирная жизнь. А здесь, на стыке складов и погоста, в такую погоду всё окончательно превращалось в декорацию к повести об унынии.

Наша служебная «Нива» ВАЗ-2121, белая, с синей полосой на борту, уже изрядно побитая жизнью, натужно выла раздаткой, пробивая фарами мутную белёсую взвесь. В салоне пахло табаком и моторным маслом, которое сифонило откуда-то из-под рычагов коробки передач. На заднем сиденье, сиротливо звякая антабкой о пряжку ремня, лежал укороченный автомат АКС-74У, наш единственный весомый аргумент на случай, если местная братва решит устроить очередную стрелку в неположенном месте.

Напарник мой, Витёк, парень из местных, крепкий, как вологодский шкаф, но упрямый и туповатый, крутил баранку, хмуро разглядывая дорогу. Витёк служил второй год, числился в отличниках боевой и политической, но ума это ему не добавляло. В голове у него всё было разложено по полочкам. Тут жулики, тут начальство, тут водка, тут бабы. Третьего измерения он не признавал.

— Слышь, Савельич, — пробасил он, не отрывая взгляда от прыгающих в тумане пятен света. — Опять дежурный какую-то лажу гонит. Ну какие на городском кладбище визги? Молодежь небось портвейном заправилась, залезла на ограду да воет от избытка чувств. Помнишь, как в прошлом году аккурат на Покров мы тут компашку принимали? Сатанисты хреновы.

Я хмыкнул, выпуская струю дыма. Тот случай я помнил отлично. Придурки из местного ПТУ начитались каких-то заграничных брошюр про черную магию, притащили на погост две канистры пива, кассетный магнитофон «Весна» и трех девиц облегчённого поведения из привокзального микрорайона. Когда мы их крутили в секторе свежих захоронений, эти нимфы были абсолютно голыми, несмотря на пронизывающий октябрьский заморозок, а двое патлатых парней пытались изображать из себя жрецов и что-то мычали. Мы тогда знатно повеселились, оформляя этих юных коз за мелкое хулиганство. Обычная бытовуха, приправленная малолетней дуростью.

Наше городское кладбище, объект живой, если можно так выразиться о месте упокоения. Тут и старые, еще довоенные могилы на окраине, у самых складов, и свежие, еще пахнущие смолой сосновые кресты с лакированными табличками ближе к дороге. Хоронят тут каждый день. Город-то умирает потихоньку, тащит сюда свои печали.

— Ты, Витя, не путай хрен с пальцем, — отозвался я, поправляя кобуру на ремне. — Жильцы из новых девятиэтажек прямо на кладбищенский забор окнами выходят. Народ и так на взводе после разборок на оптовом рынке. Если уж они в дежурку оборвали телефон, значит, там не просто малолетки воют. Там орут так, что у людей собаки в квартирах скулят. А им завтра на работу.

Рация под приборной панелью коротко хрюкнула, захлебнулась статическим треском, а потом из динамика прорезался простуженный, злой голос дежурного, капитана Зубова:

— Двенадцатый, я… тридцатый. Вы где там плететесь? Заявительница с шестого этажа снова звонила. Говорит, звук такой со стороны свежих могил, будто живую свинью пилой пилят, аж зубы сводит. Настоятельно требует принять меры. Прием.

Витёк снял тангенту, нажал кнопку:

— Тридцатый, я Двенадцатый. Подъезжаем к центральным воротам, как раз напротив овощебазы. Видимость хреновая, метра три. Проверим, доложим. Конец связи.

Мы свернули с разбитого асфальта на раскисший проселок, идущий вдоль бетонного забора складов. «Нива» тут же вильнула кормой, но полный привод и короткая база спасли. Машина упрямо поползла вперёд, меся колесами жирную глину.

Автомобиль ткнулся бампером в раскрытые железные ворота кладбища. Витек заглушил двигатель. Фары погасли, и нас тут же накрыла такая глухая, плотная тишина, какая бывает только на погостах в сырую осень. Даже собаки со складов почему-то молчали, хотя обычно лаяли на любой шорох. Только капли воды мерно и тяжело шлепали с веток тополей по железной крыше нашей «Нивы». Туман вокруг стоял плотный, осязаемый, словно мокрая вата, пахнущий тухлой капустой с овощебазы и сырой землёй.

— Вылезай давай, — тихо сказал я, перекидывая ремень АКС-74У через плечо.

Автомат привычно лег на грудь, палец сам нашел предохранитель.

— Фонарь возьми, тяжелый который. И аккуратнее под ноги смотри.

Мы вышли в сырую темень. Ночной воздух оказался на удивление холодным, изо рта валило густым паром. Влага моментально осела на плотной ткани бушлатов мелкими блестящими каплями. Я достал свой тактический фонарик, тяжелый, в алюминиевом корпусе, и посветил вперед. Луч света увяз в тумане уже через три-четыре метра, превращая всё вокруг в дрожащее, обманчивое марево.

Мы прошли через калитку. Металл жалобно и громко звякнул, нарушая тишину. Мы двинулись по центральной аллее, широкой тропе, засыпанной когда-то гравием, а теперь превратившейся в сплошное месиво. По обе стороны от нас в тумане смутно проступали силуэты оградок. Старые, покосившиеся железные прутья со стороны мебельных складов сменялись новыми, ухоженными гранитными цоколями ближе к новостройкам.

Мы прошли метров сто, углубляясь в сектор, где хоронили в последние месяцы. Туман здесь, между плотно стоящими памятниками, казался еще гуще. Пахло прелью, мокрой древесиной и почему-то… сырой землей, которую вывернули совсем недавно. Настоящей пахотой пахло.

И тут до нас долетел звук. Витёк замер так резко, что я чуть не уткнулся ему в широкую спину. Истошный, высокий, металлический скрежет разрезал глухую тишину. Это не было похоже на человеческий крик. И уж точно это не были пьяные малолетки из ПТУ. Так визжит тяжело раненный крупный зверь, которому ломают кости, но при этом в звуке проскальзывали какие-то булькающие, утробные ноты. Будто существо захлебывалось собственной яростью или голодом. Звук шел откуда-то из глубины между рядами, метрах в тридцати от нас, со стороны свежих могил. Но из-за плотного тумана определить точное направление было невозможно, так как эхо рикошетило от гранитных плит и глухих заборов складов, размазывая визг по всему сектору.

— Мать моя женщина… — тихо, одними губами прошептал Витек.

Я почувствовал, как от него повеяло мгновенным, острым страхом.

— Савельич, это что за пакость? На собаку не похоже. На кабана тоже…

— Тихо ты, — шикнул я на него, снимая автомат с предохранителя.

Негромкий сухой щелчок затвора прозвучал в тишине на удивление весомо.

— Шаг короче. Оградками не греми. Идём аккуратно.

Мы сошли с центральной дорожки на узкую тропку между могилок. Под берцами чавкала жирная, липкая грязь. Влага капала с веток искусственных венков, шуршала по пластиковым листьям. Визг прекратился так же внезапно, как и начался. Вместо него из тумана донеслось тяжелое, натужное сопение и странный, влажный звук, будто кто-то с силой втыкал лопату в густую, раскисшую глину или рвал плотную ткань.

Мы продвигались вперед буквально наощупь. Я держал луч фонаря низко, у самой земли, чтобы не выдать нас раньше времени, если там орудуют обычные сатанисты или вандалы, которых в эти годы развелось как грязи. Но сквозь привычный запах кладбищенской сырости вдруг пробилось совсем другое, нечто резкое, приторное, удушливое, от которого мгновенно запершило в горле. Так пахнет парное, еще теплое мясо, смешанное с болотной гнилью и медикаментами.

Еще пять шагов. Туман впереди на мгновение качнулся, и луч моего фонаря выхватил кучу свежей, жирной земли, выброшенной прямо на ухоженную дорожку между могилами. Кто-то копал. Копал быстро, яростно и явно не заботясь о тишине. Самого копающего за пеленой тумана и завалом из свежих венков пока видно не было, но хриплое, утробные вздохи доносились уже буквально из-за соседней оградки.

Я поднял руку, призывая Витька замереть, и покрепче перехватил цевьё автомата. Палец лег на спусковой крючок.

То тошнотворное амбре, которое ударило в ноздри секундой позже, перечеркнуло последние сомнения, что на погосте орудовали не живые люди. Живой человек, будь он трижды конченым наркоманом, потрошителем или сатанистом, такую вонь источать не заставит. Сквозь туман, плотный, как кисель, пробился тяжелый, концентрированный дух разложения, густо перемешанный с запахом парной свинины и формалина. Меня, признаться, по первой и завертело. Желудок предательски сжался, во рту разлилась кислая слюна. Я крепко сжал зубы, и заставил себя дышать ртом. Медленно, неглубоко.

Сделав еще пару шагов по жидкому месиву, мы вышли на небольшой пятачок между двумя свежими оградками. И тут фонарь выхватил то, от чего даже у Витька, с его непробиваемой психикой деревенского быка, дыхание перехватило с характерным свистом.

Под ногами лежали остатки деревянного гроба. Доски были не просто взломаны ломиком, а их словно рвали мощными гидравлическими клещами. Толстая сосна расщепилась в щепки, обивка из дешевого красного материала свисала грязными лохмотьями, вымазанными в жирном черноземе. Сама могила напоминала воронку от небольшого снаряда. Земля была выброшена наружу ровными, тяжелыми пластами, и на этих пластах… покоилось то, ради чего кто-то проделал всю эту титаническую работу.

Жертвой этого ночного визитера стала женщина. Судя по остаткам сиреневого платья и кружевному савану, похоронили её совсем недавно, может, день или два назад. И её жрали. Жрали истово, с тупой, животной жадностью.

В метре от развороченной ямы, у самого основания соседнего гранитного памятника, валялась оторванная по колено нога в капроновом чулке. Чуть дальше, в кустах увядшей сирени, тускло белела восковая голова с растрёпанными седыми волосами. Лицо покойницы застыло в посмертной маске абсолютного покоя, что выглядело особенно дико на фоне творящегося вокруг ада. Повсюду в грязи были разбросаны мелкие фрагменты, обглоданные пальцы, похожие на жёлтые сучки, обрывки плоти и белесые обломки ребер. То, что осталось от туловища, растерзанный, пустой кокон грудной клетки, сиротливо чернело на дне разрытой могилы. Сердцевина была выедена начисто.

Я скосил глаза на Витька. В луче моего фонаря его лицо казалось не просто бледным, а оно отливало какой-то нездоровой зеленью. Губы парня дрожали, а тяжелый металлический фонарь в его руке ходил ходуном, выхватывая из тумана то кусок сиреневого платья, то белесую кость. Мы переглянулись. В глазах напарника не осталось и следа прежней спеси про «пьяных малолеток» или «сатанистов». Там плескался первобытный, чистый ужас человека, который вдруг осознал, что привычные правила игры больше не действуют. Я коротко кивнул ему, призывая держать себя в руках, хотя у самого под бушлатом спина мгновенно стала мокрой и холодной.

А из тумана, метрах в пятнадцати дальше по проходу, снова донесся звук. Он то затихал, переходя в утробное, довольное чавканье и хруст хрящей, то возобновлялся с новой силой, этот мерзкий, высокий визг, похожий на скрежет пилы по металлу. Существо не ушло. Оно просто закончило с одной могилой и теперь с той же яростью вскрывало следующую, буквально в нескольких шагах от нас. Тварь работала споро, уверенно. Было понятно, что для нее это не первый и далеко не последний визит на этот шведский стол под открытым небом.

Пока мы стояли, замерев в этой кровавой каше, мой мозг, оттренированный годами следственной работы, судорожно пытался подобрать рациональное объяснение происходящему. Ментовская привычка, всему искать статью УК или хотя бы биологический вид.

Может, медведь-шатун забрел со стороны дальних болот? Глупость. Медведи в наших краях, редкость чрезвычайная. Да и не станет здоровый хищник раскапывать двухметровые могилы ради гнилого мяса, когда вокруг полно овец в частном секторе. Волки? Стая бродячих псов со складов овощебазы? Снова мимо. Собаки могут обглодать то, что лежит на поверхности, но разворотить сосновый гроб и выкинуть тонну прессованной глины им просто не под силу. Тут нужна была физическая мощь хорошего экскаватора. Сумасшедший маньяк-некрофил с лопатой? Я вспомнил характер рваных ран на досках гроба и разбросанные пальцы. Ни один человек, будь он хоть трижды психопатом с силой тяжелоатлета, не способен грызть кости до состояния трухи и отрывать конечности голыми руками.

Все логические построения рассыпались в прах, оставляя внутри липкое, нехорошее предчувствие. В сознание заползала совсем уж дикая, несусветная чертовщина, из тех историй, что травят по пьяни старые охотники в леспромхозах. Но я гнал эти мысли прочь. Существо, кем бы оно ни было, дышало, чавкало, ломало доски и пахло вполне осязаемой мертвечиной. А значит, оно было материальным. Плотским. И его можно было убить.

Я поудобнее перехватил холодное цевье АКС-74У, плавно перевел флажок предохранителя на одиночные и сделал первый шаг вперед, прямо в белесую стену тумана, навстречу непрекращающемуся визгу.

Мы продвигались вперед по узкому междурядью, едва не задевая мокрые оградки. Шаг. Еще шаг. Туман впереди закручивался ленивыми кольцами, будто неохотно уступая нам дорогу. Метрах в десяти послышался очередной глухой удар, и из серой хмари прямо к моим сапогам вылетел тяжелый, мокрый ком глины. За ним еще один.

Мы вышли к очередной разрытой могиле. Эта была вскрыта примерно наполовину. Из ямы, глухо ухая и сопя, как паровоз на подъеме, кто-то яростно вышвыривал землю наружу. Падальщик почуял нас мгновенно. Не успел я направить луч фонаря прямо в раскоп, как швыряние прекратилось. Наступила короткая, звенящая тишина, нарушаемая лишь свистом ветра со стороны товарной станции. А затем гадина начала выбираться на поверхность.

Она выползала тяжело, цепляясь за края ямы своими уродливыми, неестественно толстыми передними конечностями. Вот тогда-то мы и разглядели её в упор. Размером тварь была с хорошую немецкую овчарку, но на этом любое сходство с земной фауной заканчивалось. Это была дикая, кошмарная помесь крота и какого-то приземистого, недоразвитого медведя. Глазок у нее почти не было. Только две крошечные, затянутые мутной пленкой щёлочки глубоко в складках бледной, серой кожи. Шерсть росла редкими, жёсткими пучками вдоль мощного загривка. Зато передние лапы представляли собой настоящие живые заступы, широченные, с плоскими роговыми когтями толщиной в палец, которыми она с легкостью крошила грунт. При этом задняя часть тела выглядела поджарой, сухой, с сильно согнутыми, мускулистыми ногами, напоминающими лапы саранчи.

Прямой свет наших фонарей ей явно пришелся не по вкусу. Тварь зажмурилась, затрясла массивной головой, издавая утробное, злобное шипение. Из широкой кожистой пасти, усаженной плоскими жёлтыми пластинами зубов, брызнула густая пенистая слюна. Гадина начала злиться. Она припала к земле. Ноздри судорожно расширились, втягивая воздух, а задние лапы-рычаги заметно напряглись, вжимаясь в грязь.

У Витька нервы сдали окончательно. Вместо того чтобы ждать команды, он вскинул свой ПМ и с истошным матерным криком начал палить в темноту.

Грохот выстрелов в замкнутом пространстве между оградками ударил по ушам. Сухой, хлесткий лаг девятимиллиметровых, раз, два, три. Пули в тумане пошли сдернуто, со страху. Одна или две, судя по влажному шлепку, зацепили гадину, но попали куда-то вскользь, ближе к жирному седалищу.

Тварь взвизгнула, тонко, пронзительно, как ржавое железо по стеклу. Кажущаяся медлительность этого подземного мешка с мышцами исчезла в долю секунды. Используя свои мощные задние лапы, она резко, словно взведенная пружина, прыгнула вперед. Скорость была бешеной. Я успел заметить лишь смазанный серо-бурый силуэт, пробивший пелену тумана.

— Назад! — рявкнул я, но Витек даже не успел отпрянуть.

Тварь налетела на него в воздухе. Раздался глухой, страшный удар и дикий, полный неподдельной боли крик напарника. Острые когтями-лопатами гадина с ходу, единым махом распахала ему правое плечо, буквально разрывая плотное сукно бушлата вместе с мясом и сухожилиями. Витька отбросило на металлическую ограду, ПМ вылетел из его пальцев, а сам он повалился в грязь, зажимая искалеченную руку, которая висела теперь на одних честных словах и лохмотьях формы.

Существо, по инерции пролетев дальше, разворачивалось для нового броска прямо на меня. Времени на прицеливание не было вообще. Я инстинктивно рухнул боком в раскисшую кашу, перекатился через какую-то повалившуюся тумбу, спасая автомат от грязи, и рванул затвор.

Укороченный АКС забился в руках, выплевывая огненные вспышки в серую сырость. Одиночными я бить уже не мог. Просто зажал спуск на переводчике огня. Грохот калибра 5.45 на секунду оглушил. Первые несколько пуль ушли в молоко, срезая ветки кустов и выбивая гранитную крошку из соседнего надгробия. Но затем ствол повело чуть ниже. Короткая очередь прошила тварь насквозь. Одна из пуль, судя по хрусту, перебила ей переднюю лапу-лопату.

Гадина снова взвизгнула, но уже не яростно, а испуганно, захлебываясь собственной кровью. Свинец доказал ей, что двуногие хозяева этого места умеют огрызаться. Но, несмотря на тяжелые ранения и перебитую конечность, умирать она не собиралась. Ловко, с невероятной быстротой перебирая уцелевшими лапами, она прижалась чуть ли не брюхом к жидкой земле и ходко, воровски устремилась прочь, мгновенно растворившись в густом тумане. О её бегстве напоминал лишь тяжелый хруст ломаемого кустарника да чавканье грязи, которое быстро затихло где-то в стороне глухих бетонных заборов овощебазы.

Я поднялся на колени, тяжело дыша и не выпуская автомат из подмышки. Ствол курился едким пороховым дымом, пальцы на цевье мелко дрожали. Вокруг снова воцарилась эта проклятая, мертвая кладбищенская тишина. Честно скажу, у меня даже мысли не возникло бросаться за этой тварью следом в туман. Искать вслепую раненого, озверевшего подземного хищника среди могил, это было бы чистым, незамутненным самоубийством.

Я перевёл взгляд в сторону. Кровь у Витька хлестала знатно, ярко-алая, пульсирующая, толчками бьющая из разорванной артерии. Плотное сукно бушлата намокало на глазах, превращаясь в тяжелую черную тряпку. Напарник уже не орал, а только сипло, по-птичьи хрипел, ловя ртом сырой воздух, и мелко сучил ногами в жидкой грязи. Лицо его в свете упавшего фонаря стало белым.

Тут у любого гражданского умника голова пошла бы кругом, но у меня в подкорке мгновенно включился старый, забитый годами мирной службы рефлекс. В восемьдесят шестом под Баграмом наш БТР поймал «итальянку», противопехотную мину. Моему взводному тогда точно так же, до кости, разворотило левое плечо осколком. Там я быстро усвоил, что если рвет крупный сосуд, то у тебя есть от силы минуты три, пока его мотор не погонит воздух по пустым магистралям. Сентиментальность в сторону. Трогать руку и пытаться вправить кость нельзя, сделаешь только хуже, а вот пережать фонтан ты обязан.

Я упал перед Витьком на колени, наплевав на раскисшую глину под штанами. Своим ремнем тут было не обойтись, так как долго. Я нащупал на его поясе штатный резиновый жгут, который мы по инструкции обязаны были таскать в кармашке аптечки, зубами сорвал упаковку. С силой, до треска в собственных суставах, я завел резину под самую подмышку раненого и затянул в три оборота, фиксируя узел. Кровяной фонтан унялся, сменившись ленивым, редким соком. Витёк дернулся, хрипнул еще раз и окончательно отключился. Дышал он хреново, со свистом, но пульс под челюстью еще теплился, вялый, нитевидный,.

Я выпрямился, вытирая окровавленные пальцы о штанину, и сорвал с плеча рацию. Голос мой, против ожидания, звучал ровно, сухо, хотя внутри всё еще подрагивало от адреналинового отходняка:

— Тридцатый, я Двенадцатый. Срочно «скорую» и дежурную группу на южный сектор городского кладбища, к забору овощебазы. У нас «трехсотый». Нападение крупного хищного животного, предположительно бешеного медведя или волка с кабаном. Повторяю: напарник тяжело ранен, сильная потеря крови. Животное ушло в сторону промзоны. Ранено моим огнестрелом. Как поняли? Прием.

Рация пару секунд пошипела, а потом Зубов в дежурке выдал такую тираду, от которой у любой институтки завяли бы уши. В его сытом кабинете новость о медведях на городском погосте прозвучала как бред сумасшедшего, но мой тон и упоминание автомата заставили его заткнуться.

— Двенадцатый, принял, — рявкнул Зубов. — Отправляю всех, кто на колесах. Держитесь там.

И началось тягучее, липкое ожидание. «Скорая» в те годы — это отдельная песня. Бензина нет, машины раздолбанные, врачи пуганые. Сине-красные проблесковые маячки прорезали туман со стороны Железнодорожной только минут через двадцать пять. Все это время я стоял над Витьком, держа автомат наизготовку и вслушиваясь в шорохи. Туман словно издевался, качался, принимал уродливые формы, заставляя меня то и дело вскидывать ствол АКС к плечу. Но гадина не вернулась. Она оказалась умнее обычного зверя. Получив порцию свинца, поняла, что человек умеет кусаться.

Витька увозили на «Рафике», с подвывающей сиреной. Врач со «скорой», заспанный парень в халате, только покачал головой, осматривая лохмотья на плече: «Если до хирургии довезем, то будет чудо. Но руку под ампутацию, без вариантов. Там все нервные пучки в труху перетерты».

Довезли. Витёк выжил, хоть и остался инвалидом, комиссованным подчистую. Через полгода уехал к матери в деревню, запил, и больше я его не видел. Думаю, оно и к лучшему, с такими ранениями в органах делать нечего.

А на кладбище ближе к полуночи прибыла следственная группа. Возглавлял её мой старый знакомый, капитан Семеныч, тёртый опер, у которого за плечами было столько раскрытых мокрух, что его удивить можно было разве что пришествием марсиан.

Мы стояли с ним у той самой, второй могилы, где я расстрелял магазин. Туман потихоньку рассеивался, прижимался к земле, оголяя масштабы ночного погрома. Эксперт с фонариком уныло фиксировал растерзанные останки покойницы, а мы с Семенычем курили одну за одной, глядя на глубокие борозды в раскисшей глине.

— Ну и что ты мне тут лепишь, Савельич? — тихо спросил Семеныч, стряхивая пепел прямо на полуразрушенный гранитный цоколь. — Кабан, говоришь? Медведь? Ты эти сказки для Зубова оставь, чтоб рапорт закрыть. Ты посмотри на ширину гребка. Тут когти, как штыковые лопаты. Следы смазанные, тяжелые. Тварь твоя на пузе шла, а задними лапами толкалась так, что мраморную плиту вон там сколола.

— Что видел, то и пишу, — угрюмо отозвался я, трогая остывший ствол автомата. — Мне за зоологические открытия оклады не доплачивают. Она материальная, плотная. Пахнет мертвечиной и аптекой. Мои пули её взяли, кровь вон, черная, до самого забора вела.

След мы действительно нашли. Гадина, волоча перебитую лапу, уползла к дальнему краю погоста, где бетонный забор мебельного склада примыкал к дренажной канаве. Там, прямо под основанием плиты, обнаружилась свежая, широкая нора. Ход уходил глубоко под землю, под углом градусов в сорок, прямо в темноту старых городских коммуникаций и заброшенных теплотрасс, которые строили еще при Сталине. Из дыры тянуло тем самым приторным, сырым духом.

Семеныч посветил туда фонариком, сплюнул и выключил свет.

— Короче так, земляк, — сказал он, пряча руки в карманы куртки. — Начальство эту историю решило прикрыть от греха подальше. Город и так бурлит. Разборки, рэкет, у людей зарплаты по полгода нет. Если сейчас пустить слух, что на городском кладбище из-под земли вылезает урод и жрет покойников, то у нас тут такое начнется. Штурмом райотдел возьмут. Пишем: бешеный крупный хищник. В промзоне объявим карантин. Скажем, что волки из дальних лесов из-за бескормицы вышли. Нору эту… я парней из ЖКХ припасу. Они туда три самосвала жидкого бетона зальют к утру. И забудь.

— Забыть-то я забуду, Семеныч, — пожал плечами я тогда, глядя на серые коробки девятиэтажек через дорогу, где в окнах уже начинали гаснуть редкие огни. — Только бетон ваш — это так, пластырь на гнилую язву. Эти коммуникации под всем городом идут. И под овощебазой, и под жилыми домами. Если эта пакость там живет и плодится…

Начальство рапорт приняло без лишних вопросов. Историю замяли споро, как это умели делать в девяностые, когда на носу были очередные выборы и приезд губернатора. Нору зацементировали, дело сдали в архив под грифом «нападение диких животных».

Прошло уже много лет, милиция сменила вывеску на полицию, а я давно вышел на пенсию. Сижу себе на даче, ловлю карасей, копаюсь в теплице и в ус не дую. Тварь та больше на городском кладбище не появлялась, да и вообще в наших краях о ней никто никогда не слышал. Понятия не имею, куда она делась. Может, сдохла в тех коллекторах от моих пуль. Всё-таки калибр 5.45 на близком расстоянии штука серьезная. Кровью она там исходила будь здоров. А может, отлежалась и ушла по глухим подземным ходам дальше в леса, подальше от людей, которые умеют огрызаться свинцом. О других подобных случаях я за всю свою службу больше ни разу не слышал, ни по сводкам, ни по оперативным каналам. История растворилась в безумных девяностых вместе с другими тайнами, которых на нашей земле хватает.

Свидетель

Свидетель

Всякий раз, когда на город опускалась сырая, промозглая темень поздней осени, у меня начинало со скрипом выкручивать суставы. Старая память об окопах под Кандагаром, аккуратно упакованная гражданскими эскулапами в звучный диагноз «радикулит», напоминала о себе регулярно, стоило столбику термометра устремиться к нулевой отметке. Нынешний октябрь девяносто шестого года выдался особенно пакостным. Туман стоял такой, что хоть топором его руби, а с неба то и дело принималась сыпать мелкая, колючая взвесь.

Я сидел на переднем сиденье ведомственной «шестёрки», сердито сопя и безуспешно пытаясь разглядеть сквозь затуманенное лобовое стекло хоть какие-то ориентиры. Дворники ВАЗ-2106 махали лениво, с противным надрывом размазывая по стеклу жирную ночную копоть. В салоне пахло бензином и застарелым табачным дымом. Я уже года три как курил исключительно синий «L&M», заграничный импорт, ставший для нашего брата единственной доступной роскошью посреди этой унылой оперативной доли.

С деньгами вообще в последнее время был швах. Занявший кремлёвский трон пьяница с экрана телевизора регулярно вещал, что реформы вот-завтра принесут свои плоды, но на местах эти плоды выражались исключительно в задержках милицейской зарплаты на три-четыре месяца. Выживали кто как мог, балансируя на грани между служебным долгом и банальным выживанием.

Дома тоже рая не наблюдалось. Благоверная моя, Вера, испиленная донельзя копеечным бытом и моим вечным отсутствием, вторую неделю практиковала режим глухого молчания, прерываемого лишь тяжёлыми вздохами у полупустого холодильника. В довершение всех семейных радостей шестнадцатилетний оболтус Толик, старший сын и главная отцовская головная боль, окончательно забросил школу, связавшись с какими-то полукриминальными элементами из привокзального кооператива, и теперь щеголял в ядовито-зелёном турецком спортивном костюме, поплёвывая сквозь зубы на любые мои внушения. Пару раз я порывался применить к отпрыску проверенный армейский метод физического внушения, но благоверная ложилась костьми, устраивая бабские истерики со слезами и корвалолом. Оставалось только радоваться, что сынок ещё не додумался обзавестись малиновым пиджаком на родительские шиши, которых у меня всё равно не было.

— Ну и погода, Семёныч, — подал голос из темноты заднего сиденья молодой лейтенант Пашка Воронов, зябко кутаясь в тонкую куртку. — В такую ночь только дома сидеть. Чего этим ушлёпкам в Заречье не спалось?

— Им, Паша, никогда не спится, когда чужие бабки на горизонте маячат, — глухо отозвался я, не поворачивая головы.

Я поправил воротник своей старой, потёртой кожаной куртки, купленной ещё в бытность службы в угрозыске областного центра. Куртка, кстати, была вещью надёжной, плотной, и отлично защищала от сырого ветра, хотя на локтях кожа уже давно вытерлась до белизны.

— В Заречье у нас кто окопался? Правильно, гражданин Мальцев, в узких кругах известный как Малец. Водочный король местного пошива. Держит три палатки у вокзала и оптовый склад на овощебазе. Видать, пришло время делиться, а Малец решил, что он самый умный и суверенная территория его кирпичного замка законам местных авторитетов не подчиняется. Значится, кто-то из городской братвы и приехал разъяснить гражданину коммерсанту политику партии и правительства.

«Шестёрка» тяжело ухнула в очередную колдобину, жалобно звякнув просевшими пружинами.

— Осторожнее. Не дрова везёшь.

За рулём сидел молчаливый водила Толик, парень исполнительный, но совершенно лишённый воображения. Он просто крутил баранку, стараясь не свалиться в кювет на разбитом просёлке, ведущем к так называемой «Долине нищих».

Так в нашем городке прозвали новый окраинный микрорайон, где на месте бывших совхозных полей, как грибы после ядовитого дождя, выросли огромные трёхэтажные коробки из красного кирпича. Местная элита, мать её так, от вчерашних цеховиков до откровенных налётчиков, соревновалась друг с другом в архитектурном безумии. Замки с башенками, глухие трёхметровые заборы, кованые ворота с претензией на дворянство, а вокруг вечная, непролазная грязь, раскисший чернозём и полное отсутствие уличного освещения. Символ эпохи дикого капитализма, чтоб её. Наворовали на три поколения вперед, а проложить сто метров асфальта ума не хватило.

Машина замедлила ход и остановилась аккурат метрах в тридцати от массивных кованых ворот особняка. Одна створка была неестественно вывернута наружу, словно в неё с разгону въехал тяжёлый грузовик. На раскисшей обочине, под укрытием раскидистой ивы, топтались несколько местных жителей, соседи из таких же кирпичных недостроев. Одеты они были наспех, кто в стёганых халатах поверх трико, кто в наброшенных на плечи дублёнках. Мужчины курили, женщины зябко кутались в платки, испуганно перешёптываясь и разглядывая прибывшую милицейскую машину.

Я похлопал по карманам куртки, проверяя ТТ, и первым вышел в сырую темень. К нам тут же засеменила плотная, крикливая женщина в пуховике, хозяйка соседнего участка.

— Товарищ капитан! Ну наконец-то! — запричитала та, обдавая меня густым запахом валерьянки. — Мы уж заждались! Стрельба ведь была! Минут сорок назад как начали палить, прямо очередями, у меня аж стёкла в веранде задребезжали! А потом… Господи, потом как заорут! Но не по-людски так, а жутко, мамочки мои, будто кого-то живьём на куски резали! До сих пор под ложечкой сосёт.

— Успокойтесь, гражданочка, — сухо прервал я её, привычно напуская на себя вид закрученного служебными заботами профессионала. — Наряд на месте, сейчас разберёмся. Вы лучше по домам сидите, от греха.

Про себя я отметил, что местный участковый наверняка струсил, а патрульные, увидев эти заборы, развернулись. Потому и мы здесь одни.

— Паша, Толик — за мной. Фонари наизготовку.

Мы прошли через распахнутые ворота. Луч мощного аккумуляторного фонаря Пашки Воронова прорезал белёсую мглу и упёрся в аккуратный, выложенный импортной плиткой двор. Плитка была густо измазана жирной грязью и гусеничными следами от протекторов тяжёлых машин.

Первое, на что наткнулся свет, это тела собак. Два огромных, серых кавказских волкодава лежали у самого крыльца. Собачки были серьёзные, каждая весом под хренову тучу килограммов, воспитанные рвать любого чужака. Но сейчас они выглядели жалко. Шерсть на боках была опалена, в головах чернели чёткие, аккуратные отверстия от пуль. Приехавшие деятели сработали чисто, убрав охрану ещё на подходе, из оружия с глушителями, чтобы не поднимать шума раньше времени.

— Собак наглухо положили, — причмокнул языком Пашка, обходя туши стороной. — Видать, Малец не ожидал, что к нему так серьёзно зайдут. Похоже, ТТ работал.

— Пошли внутрь, — скомандовал я, поднимаясь по мраморным ступеням крыльца.

Входная дубовая дверь была приоткрыта. Из тёмного нутра дома тянуло мертвенным сквозняком. Пахло гарью и тем самым сладковато-металлическим духом свежей крови, который я знал слишком хорошо.

Внутри особняк Мальцева представлял собой апофеоз того самого карикатурного богатства, от которого у меня всегда сжимались кулаки. Двухсветный холл, дурацкая люстра из фальшивого хрусталя размером с привокзальную клумбу, на стенах аляповатые картины в золочёных рамах. На полу лежали персидские ковры. Настоящий притон для нуворишей, ни дать ни взять.

Кабинет Мальцева располагался здесь же, на первом этаже, сразу направо от входа. Дверь туда была выбита с петлями.

Когда мы вошли, я первым делом наткнулся взглядом на огромный импортный телевизор «Сони», стоявший на специальной лакированной тумбе. Звук был убавлен, но на огромном экране беззвучно, в ярких красках, крутилось заграничное порно. Две абсолютно голые, обильно смазанные маслом работницы с неестественно пышными формами старательно, со знанием дела обслуживали какого-то волосатого мужика. Эти ударницы профсоюза свободной любви трудились не покладая рук, и экран мигал, заливая комнату то розовым, то мертвенно-белым светом. Этот видеоряд выглядел запредельно цинично и нелепо на фоне того, что творилось на полу кабинета.

Сам хозяин дома, «водочный король», лежал возле своего массивного дубового стола. Приехавшие налётчики его явно и долго пытали перед тем, как прикончить. Пальцы на руках были вывернуты, дорогой шёлковый халат разорван на груди, а вся ткань намокла от потекшей из порезов крови. Кончили его деловито, пулей в затылок, когда вытрясли всё полезное. Обычные бандитские будни, ничего нового. Господа вымогатели получили своё и решили не оставлять свидетелей.

А вот дальше наступил сущий ад. Рядом с Мальцевским креслом, у кожаного дивана, лежали тела нападавших. Я без труда узнал Борьку-Шкафа, штатного громилу из бригады Черепа. Шкаф лежал на спине, широко раскинув ноги. Его физиономия превратилась в сплошное кровавое месиво. На его теле не просматривалось ни одного пулевого отверстия.

Я присел на корточки, превозмогая вспыхнувшую боль в пояснице, и посветил фонариком на шею покойного. Голова Борьки была вывернута под совершенно неестественным углом, рожей назад. Ему просто скрутили шею, одним мощным, страшным движением. При этом на толстой коже воротника чётко отпечатались следы человеческих пальцев, глубокие, синие кровоподтёки, уходящие в плоть.

Чуть дальше валялся сам Череп, Валерка Коротков. Его грудная клетка была буквально проломлена внутрь, словно по ней ударили кузнечным молотом. Ребра хрустнули, превратившись в месиво, пробившее легкие. Третий боец валялся в углу с оторванной по локоть рукой. Конечность сиротливо лежала в паре метров на дорогом паркете, а сам парень до последнего мгновения, судя по всему, пытался отползти к окну, оставляя за собой широкий кровавый след. Из сонных артерий у всех троих были буквально вырваны куски мяса. Раны зияли пустотой. Их словно высушили, начисто вылизав всё содержимое. Кто-то переломал этих крутых парней, как сухие спички, даже не почесавшись.

Пашка Воронов стоял бледный как полотно, едва сдерживая рвотные позывы.

— Так, — выдохнул я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Пашка, дуй к машине. Толику — пусть вызывает СОГ, криминалистов и оперов из горотдела. И пусть перекроют улицу. Никто никуда не уходит.

На экране «Сони» работницы продолжали свои беззвучные ласки, подсвечивая рваные раны бандитов неестественным неоновым светом.

Глядя на это анатомическое месиво, на оторванную руку и характерный раздир на шеях, я вдруг почувствовал, как по спине пробежал противный, липкий холодок.

Перед глазами у меня мгновенно вспыхнула прошлая осень. Городское кладбище. Туман. Наряд ППС и окровавленный Витёк, у которого точно так же, до мяса и костей, была выдрана правая рука. Я вспомнил ту странную, замятую начальством историю. Разрытые свежие могилы, растерзанный женский труп, нору под бетонным забором складов, уходящую глубоко под землю, и рассказы Савельича про «дикую тварь», которая копала землю, как экскаватор, и жрала покойников. Тогда всё списали на бешеного медведя.

Но здесь-то медведей точно не было. Здесь были запертые двери, пытки, коммерсант и трое вооружённых до зубов бандитов, которых кто-то порвал голыми руками прямо в закрытом кабинете, как тузик грелку.

Я медленно выпрямился, чувствуя, как ТТ внезапно показался мне слишком маленьким и ненадёжным аргументом против того, что устроило здесь эту бойню.

Оставив Пашку Воронова в кабинете в компании безмолвных порно-ударниц, я вышел из кабинета и на автомате завернул в соседнюю гостиную. Здесь роскошь так называемой новой элиты била по глазам ещё хлеще. Огромный кожаный диван, дутый и лоснящийся, словно сытый тюлень, занимал добрую половину комнаты. Напротив него зябко темнел провал камина, который хозяин дома, судя по всему, растапливать не собирался.

На каминной полке выстроилась целая шеренга бутылок с броскими заграничными наклейками, «Абсолют», «Мартини», какой-то дорогущий виски. Всё это изобилие, аккурат предназначенное для красивой жизни, сейчас выглядело сиротливо.

Но моё внимание привлекло не шведское спиртное. На полу возле дивана бесформенной тряпкой валялось короткое женское платье из блестящей ткани, а чуть поодаль сиротливо покоились чёрные туфли на высокой шпильке. Одна шпилька была сломана у самого основания, будто на неё наступили.

Я подошёл к журнальному столику из тёмного стекла. На нём, аккурат рядом с хрустальной пепельницей, набитой окурками с помадой, лежал тёмно-бордовый паспорт. Я развернул его, и посветил фонариком. С фотографии на меня глядело вполне миловидное, круглолицее создание с модной химической завивкой и густо накрашенными глазами. Ерохина Анжелика Игоревна, тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года рождения. Двадцать два года, коза молодая, прописка городская.

Кто она такая и каким ветром её занесло в этот кирпичный вертеп, я понятия не имел. Наверняка какая-нибудь местная институтка из тех, что искали лёгкой жизни, или привокзальная бабочка, решившая, что ухватила бога за бороду. Коммерсанты вроде Мальцева таких девиц пачками меняли, как импортные зажигалки. Обычная история для нынешних времён. Богатый папик, молодая содержанка, шёлковые шмотки и золотые цепи.

Я мысленно прикинул расклад. Наверняка приехавшие налётчики, когда зашли в дом и прикончили хозяина, наткнулись на эту нимфу. Парни они были простые, тормозов не имеющие, и девку в шёлковом платье явно решили пустить по кругу прямо на этом дутом диване. Платье вон как раз сорвано. Но почему господа вымогатели в итоге сами оказались мертвы, причём с такими жуткими анатомическими повреждениями, паспорт девицы ответа не давал. Беглого взгляда на обстановку гостиной хватало, чтобы понять, что здесь никто не прятался. Следов борьбы не было.

Я вышел обратно в холл. Водила Толик как раз заносил из машины чемоданчик нашего эксперта, а Пашка всё ещё топтался у входа в кабинет Мальцева, стараясь не смотреть на экран телевизора. Мой взгляд упал на массивную бетонную лестницу, уходящую в полумрак нижнего уровня. Особняк строился по высшему разряду, с глубоким цокольным этажом.

— Я вниз схожу, подвал гляну, — бросил я своим парням, не оборачиваясь. — Паша, карауль вход. Эксперт приедет, пусть сразу к Мальцу идёт, пальчики катает.

Я нащупал рукой шершавую рукоять ТТ в кармане куртки, но доставать не стал. Зачем? Братки на первом этаже остыли окончательно, а девка, если и выжила в этой мясорубке, скорее всего, удрала через окно или сидит где-нибудь в углу, зубами от страха стучит.

Ступени были холодными, облицованными серым мрамором. Спустившись, я попал в просторный коридор. Мальцев обустроил себе подземный рай со всем размахом. Луч моего фонаря выхватил сначала небольшой спортзал со штангой и парой модных тренажёров Kettler, затем, просторную бильярдную с тяжёлым зелёным столом. Шары лежали на сукне аккуратными пирамидами, на стене висели кии.

Дальше располагался банный комплекс, просторная сауна, обшитая свежей, вкусно пахнущей липой, и небольшой бассейн с кафельными берегами. Вода в бассейне стояла неподвижно, тускло отсвечивая в луче фонаря зеленоватой глубиной. Кругом царила глухая, мёртвая тишина, нарушаемая только тихим гулом бойлера где-то в стене.

Ничего не подозревая и даже расслабившись от этой мирной банной обстановки, я прошёл коридор до самого конца. Здесь располагалась последняя, тяжёлая металлическая дверь, ведущая, судя по всему, в технические помещения или щитовую. Я потянул за ручку. Дверь поддалась легко, без единого скрипа.

За ней стояла абсолютная, плотная темнота. Пахнуло сыростью, цементом и почему-то… тем самым сладковатым, химическим запахом дешёвых духов, который я уже уловил наверху, у растерзанных тел бандитов. Я зябко повёл плечами, шагнул через порог в темноту и поднял фонарь.

Луч света прорезал сырую хмарь технического помещения, скользнул по бетонному полу и упёрся прямо в полуобнажённую девушку, сидевшую у дальней стены в углу. Я замер, как вкопанный, а палец инстинктивно застыл на кнопке фонаря.

На ней не было практически ничего, кроме чёрных кружевных трусиков и лифчика. Это была та самая Анжелика из паспорта, но в реальности она выглядела пугающе.

Тонкая, изящная фигура, бледная, почти синюшная кожа, на которой чётко проступали фиолетовые прожилки вен. Но самое дикое было в другом. Вся её грудь, живот и тонкие руки были густо, до локтей, измазаны свежей, тёмной кровью. Лицо девицы тоже было в кровавых подтёках, а на подбородке запеклась тёмная корка.

Она сидела, поджав под себя колени, и смотрела прямо на меня. Глаза её в луче фонаря показались мне неестественно большими, с расширенными до самого края радужки чёрными зрачками, которые совершенно не реагировали на яркий свет. В её взгляде не было ни страха, ни безумия, ни бабских слёз, которые я привык видеть у выживших свидетелей. Там плескалось глухое, холодное и какое-то сытое равнодушие.

Наступила длинная, звенящая немая сцена. Мой мозг, оттренированный годами афганских и ментовских будней, на пару секунд просто отключился. Я стоял ошеломлённый, посреди тёмного подвала, удерживая луч света на окровавленном женском теле, и совершенно не понимал, что делать дальше. Живой человек в эпицентре такого ада — это было последнее, с чем я ожидал столкнуться этой ночью.

— Ты как? Живая?

Голос мой прозвучал в подвальном полумраке на удивление хрипло. Я аккуратно, стараясь не делать резких движений, опустил луч фонаря чуть ниже, чтобы не слепить девку. Паспорт-то её у меня в кармане куртки лежал, но в органах инструкцию чтут. Сначала официальное установление личности свидетеля, а уже потом сопли и протоколы.

— Анжелика? Слышишь меня? Милиция.

Она не ответила. Только ресницы её, густо склеенные тушью, едва заметно дрогнули. Девица казалась в доску перепуганной, забитой, словно дворовая кошка, которую загнали в угол живодеры из привокзального кооператива. Я уже мысленно прикидывал, как буду тащить эту полуголую, испачканную в чужих потрохах нимфу наверх, и как Пашка Воронов будет заикаться при виде такого контингента. На пару секунд я, старый дурак, чисто по-человечески расслабился. Решил, что кошмар окончен и впереди осталась только унылая писанина.

И тут Анжелика прыгнула. Слово «бросилась» здесь вообще не подходит. Обычный человек, будь он хоть трижды мастером спорта по лёгкой атлетике, так с места не срывается. Пружинистым, ломаным движением, почти не отталкиваясь от бетонного пола, она резко метнулась в сторону, влево от меня. Скорость была такая, что в луче фонаря просто мазнул бледный женский силуэт. Секунда, и девица буквально растворилась в стене, где, как оказалось, была замаскирована и приоткрыта небольшая, крашенная под цвет бетона железная дверца.

— Твою мать через забор! — чертыхнулся я вслух, чувствуя, как сердце испуганно ухнуло. — Стоять, дура!

Позабыв про всякую оперативную осторожность, я рванул следом, на ходу по привычке выдергивая из кармана тяжелый ТТ. Металл рукояти привычно холодил ладонь, но уверенности это сейчас почему-то не прибавляло.

Проскочив в узкий проем, я оказался в другом помещении. Света тут не было и в помине, зато аккумуляторный фонарь Пашки, оставленный наверху, сейчас бы знатно помог, но у меня был только мой китайский карандаш.

Луч выхватил бесконечные ряды деревянных и пластиковых поддонов. Помещение было огромным, скрытым от посторонних глаз под самым основанием особняка, и чуть ли не до кирпичного потолка заставлено ящиками с водкой, спиртом «Рояль» и импортными ликерами. Наш покойный Малец времени зря не терял, соорудив под своим замком настоящий подпольный склад для нелегального пойла. Настоящие закрома родины эпохи раннего Бориски, ни дать ни взять. Налоговая полиция за такой склад душу бы продала, но мне сейчас было не до акцизных марок.

Из глубины склада донесся отчетливый, чавкающий шлепок босых ног по мокрому полу. Девка уходила ходко, даже не думая останавливаться на мои командирские окрики.

Я побежал на звук, лавируя между ящиками со спиртным, проскочил через еще одну распахнутую настежь техническую дверь в самом конце склада и… аккурат замер на полушаге.

Под ногами больше не было ровного мальцевского бетона. Ботинки с противным хлюпаньем погрузились в холодную, маслянистую жижу. Я поднял фонарь выше. Из подвала особняка ход вел прямиком в глухое, древнее подземелье, уходившее бесконечным черным коридором во тьму. Стены здесь были выложены из старого, потемневшего от сырости красного кирпича, местами покрытого склизким зеленоватым мхом. Потолок шел сводом, с которого мерно и тяжело падали крупные капли воды. Сами туннели явно были построены еще при Сталине, когда под городом рыли секретные узлы связи и бомбоубежища, а может, бери выше, еще до революции, какими-нибудь местными купцами-миллионщиками для контрабанды. Малец, когда строился, просто наткнулся на эту историческую вентиляцию и решил приспособить её под свои коммерческие нужды.

Полуобнаженная девичья фигура на долю секунды снова мелькнула в блеклом пятне света метрах в двадцати впереди. Кружевные трусики, тонкая спина, синюшная кожа. Анжелика бежала по этой вонючей воде так легко, словно всю жизнь только и делала, что мерила босиком подземные коллекторы. Еще мгновение, и она с легкостью растворилась за крутым поворотом кирпичной кладки.

— Назад! Назад, кому говорю!

Позабыв обо всей армейской науке, которая велела в незнакомых норах двигаться медленно и держать спину у стены, я пригнулся, чтобы не снести голову об низкий кирпичный выступ, и припустил следом за беглянкой. Под ботинками шумно взбрызнула болотная жижа. Из-под ног, едва не задев обувь, с истошным, мерзким визгом прыснули две жирные, размером с хорошего кота крысы, моментально исчезнув в какой-то боковой дренажной щели. Атмосфера вокруг стояла такая, что хоть святых выноси, но азарт старого сыщика уже взял свое, я пер вперед напролом, уповая лишь на восемь патронов в магазине своего ТТ.

Я выскочил за поворот туннеля, едва не поскользнувшись на склизком кирпиче. Луч фонарика бешено заплясал по мокрым сводам и аккурат замер, уперевшись в глухую стену. Тупик. Здесь старинный коллектор заканчивался обвалом, грудой просевшего векового кирпича и жирной, сочащейся водой глины. Бежать этой козе было больше некуда.

Анжелика стояла спиной к завалу, тяжело, прерывисто дыша. Кружевное бельё было вымазано в подземной жиже, бледная кожа покрылась мурашками от холода. На секунду мне показалось, что сейчас она обернётся, зальётся обычными бабьими слезами, начнёт умолять о пощаде, и вся эта чертовщина рассеется. Обычное дело, испуганная девка, шок, истерика.

Но когда она медленно развернулась к свету, маска миловидной институтки слетела окончательно.

Её глаза, чёрные, лишённые зрачков провалы, смотрели на меня с глухой, плотоядной яростью. Но пугало не это. Губы Анжелики разошлись в неестественном, ломаном оскале, обнажая ряды длинных, острых, как иглы, зубов. Это не были аккуратные клыки из заграничных книжек про графа Дракулу, нет, это была уродливая, сугубо биологическая пила, предназначенная для того, чтобы рвать живое мясо и дробить хрящи за один укус. Пасть у неё открывалась как-то слишком широко, до хруста в челюстных суставах, а с острых резцов на грязный пол тянулась густая, пенистая слюна.

Тварь выдала такой истошный, вибрирующий визг, что у меня в голове будто рванула граната. Перепонки едва не лопнули, в ушах зазвенело так, что на секунду перед глазами поплыли серые круги. Плотский, абсолютно материальный кошмар. Мне, ветерану угрозыска, стало предельно ясно, почему крутые парни Черепа легли на паркете, даже не успев толком сообразить, что к чему. Они-то думали разложить на диване податливую нимфу, а полезли аккурат в пасть к подземному хищнику, который просто умел носить человеческую шкуру.

Тварь прыгнула с места, без замаха, не по-людски быстро, прямо по мокрой кирпичной стене, цепляясь за выступы узловатыми пальцами.

— Ах ты, пакость! — рявкнул я, падая боком в вонючую жижу и спасая шею.

Времени на прицеливание не было. Я просто выбросил руку с ТТ вперёд и нажал на спуск. В замкнутом пространстве кирпичной норы грохот калибра 7.62 прозвучал как залп гаубичной батареи. Огненная вспышка на секунду ослепила, пороховой дым ударил в ноздри, вытесняя запах тухлой воды.

Раз! Два! Три! Пули прошивали её бледную плоть насквозь. ТТ, пушка сугубо армейская, жёсткая. Из ран девицы брызнула густая, тёмная, почти дегтярная кровь, пачкая старинную кладку. Анжелика захлебнулась собственным визгом, но уже не яростно, а испуганно, с хрипом и бульканьем. Физическая боль быстро вернула её к суровой биологической реальности. Против советского железа её суперспособности не тянули. Она тяжело рухнула на колени прямо в грязь, волоча перебитую пулей ногу.

Я поймал её в прицел для четвёртого, окончательного выстрела в голову. Но гадина оказалась сообразительнее, чем я думал. Ловко, чуть ли не на пузе, извиваясь всем телом, как раненая гадюка, она метнулась в сторону и с разгону втиснулась в узкую вентиляционную щель у самого основания завала, откуда веяло тухлятиной. Секунда, и во тьме лишь захлюпала грязная жижа, а потом всё затихло. Остался только тяжёлый, приторный дух дешёвого парфюма.

Я поднялся, тяжело дыша и вытирая рукавом куртки липкую грязь с лица. Пальцы на рукояти пистолета мелко дрожали от адреналинового отходняка. Идти за ней в эту щель вслепую, с пятью патронами в магазине? Ищи дурака. Я в угрозыске не первый год лямку тяну, чтобы так глупо списывать себя в расход ради поимки подземной нечисти.

Минут через двадцать я выбрался обратно на первый этаж особняка. К этому времени туда аккурат подтянулась вся следственная группа вместе с экспертом и приехавшим из управы начальством. Полковнику нашему, понятное дело, вся эта анатомия в кабинете встала костью в горле.

Пока эксперт уныло фиксировал вывернутые шеи и проломленные грудные клетки братков, я стоял на крыльце, укрывшись от сырой мороси под козырьком, и набрасывал черновик рапорта. Мой подчинённый, Пашка Воронов, сидел на ступеньках. Его до сих пор трясло.

Я затянулся сигаретой и решил писать проверенную классику. Разборки на почве раздела водочного бизнеса. Банда Черепа зашла за долей, возникла обоюдная неприязнь, переросшая в вооружённое столкновение. Все друг друга перестреляли, коммерсант Мальцев погиб от рук налётчиков. А гражданка Ерохина, сожительница покойного, судя по всему, испугалась и скрылась в неизвестном направлении. Объявим в розыск как свидетельницу, делов-то. Начальству перед областью этот винегрет за милую душу зайдёт. Им лишние висяки с мистическим уклоном даром не нужны. Начальству и так забот хватает, чтобы ещё подвальных девок с острыми зубами в статистику вносить. Так что, эксперт-криминалист написал то, что и полагается от него в такой ситуации.

Замяли историю споро, аккурат по-нашему, по-милицейски. Я ведь ещё с прошлой осени, со случая на городском кладбище, усвоил, что начальство любит тишину.

Ближе к пяти часам утра мы наконец закончили с первичными формальностями. Я сидел на переднем сиденье нашей служебной «шестёрки», которая лениво катила обратно в город по раскисшему просёлку Заречья. Водила Толик молча крутил баранку, Пашка на заднем сиденье тихо посапывал, утомлённый первыми в своей жизни серьёзными трупами.

Я приоткрыл боковое стекло, впуская в душный салон прохладный предрассветный воздух. Закурил очередную сигарету, глядя, как туман за окном потихоньку редеет, открывая унылые кирпичные коробки «Долины нищих».

Мысли мои, вопреки логике, крутились не вокруг подвальной твари и её острых игольчатых зубов. Я думал о том, что дома меня ждёт холодная постель, молчаливая благоверная с вечными упрёками про копеечную зарплату и оболтус Толик, который наверняка сейчас дрыхнет в своём турецком спортивном костюме после очередной ночной тусовки с привокзальной шпаной. Жизнь шла своим чередом, жёсткая, циничная и серая, как наши милицейские будни.

Тварь эта, Анжелика, или кем она там была на самом деле, больше в Заречье не объявлялась. Сдохла ли она в тех туннелях от моих трёх пуль калибра 7.62, или уползла дальше по коллекторам под самый центр нашего благословенного райцентра, понятия не имею. Да и знать, честно говоря, не хочу. О подобных случаях я за всю свою дальнейшую службу больше ни разу не слышал, ни по оперативным каналам, ни по сводкам из области.

Мир полон всякой дряни, и если каждому уродцу с человеческим лицом посвящать отдельную страницу в уголовном деле, то никаких бланков не хватит. Главное, ТТ всегда держать чищенным, а остальное… Остальное реформы спишут.

Я поднял стекло, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза под убаюкивающий скрип дворников по лобовому стеклу. Наступало утро нового трудового дня капитана Ковылина.

Подземелье

Подземелье

Всякий, кто возвращается в родные пенаты после двух лет в десантно-штурмовой бригаде, неизбежно наступает на одну и ту же невидимую мину. Называется она «мирная гражданская жизнь». В учебке в Гайжюнае нам вбивали в башки, что главный враг — это условный супостат, засевший в зелёнке. Под Бамутом и у входа в Аргунское ущелье этот супостат обрёл вполне конкретную физиономию, привычку лупить из «Мух» по нашим бэтээрам с верхних этажей разрушенных пятиэтажек. Там всё было просто, как устав караульной службы, видишь цель, стреляй, не видишь, поливай по площадям, пока стволы не задымятся. Чистая, незамутнённая логика войны, замешанная на адреналине, пороховой гари и табаке.

А вот на гражданке, куда я вывалился в августе девяносто шестого в звании сержанта, логика отсутствовала как класс. Родной город встретил меня не оркестрами и накрытыми столами, а унылой, пакостной серостью, раскисшим чернозёмом и полным непониманием, на каком вообще свете мы все находимся.

Страна уверенно летела в тартарары под улюлюканье телевизионных дикторов, вещавших про суверенитет и реформы. На деле эти реформы выражались в том, что мой старший брат Колька, бывший мастер цеха на станкостроительном, теперь крутился как вошь на гребешке в своём привокзальном кооперативе, пытаясь сбыть партию китайских пуховиков бритоголовым парням в спортивных костюмах. Заводы стояли, работяги на овощебазе не видели живых денег с мая, получая зарплату то спиртом, то банками сомнительного майонеза. Жизнь текла неспешно, цинично и как-то по-собачьи зло.

Я сидел на продавленном диване в Колькиной двухкомнатной хрущёвке, лениво листая засаленный номер «Комсомолки», и думал о том, что мои чеченские берцы, заныканный трофейный пистолет с двумя полными магазинами и умение профессионально копать окопы полного профиля в каменистом грунте — это, пожалуй, единственный мой реальный капитал. На работу бывших десантников брали неохотно. В рэкетиры к местным авторитетам идти не хотелось, так как брезговал. Тем более что авторитетов в последнее время у нас начали прореживать с какой-то пугающей скоростью. Буквально месяц назад весь город гудел от новости, что в Долине нищих, в своём роскошном кирпичном замке, был застрелен водочный король Мальцев, а вместе с ним наглухо положили Валерку Короткова по кличке Череп и всю его ближнюю бригаду. Знакомый мент Кольке по секрету рассказывал, что там не разборка была, а натуральная бойня. Парней порвали буквально голыми руками, шеи повыворачивали. После таких новостей лезть в бандитские расклады хотелось ещё меньше. Слишком свежа была память о пацанах из моего взвода, которые сгорали в жестянках БМП ради того, чтобы здесь, в тылу, упитанные мрази в малиновых пиджаках делили палатки и рынки.

Иногда, обычно под утро, когда за окном начинала сыпать мелкая ноябрьская изморозь, меня накрывало. Закроешь глаза, и ты снова на окраине Грозного, в январе. Холод собачий, бушлат насквозь пропитался копотью, а в ушах стоит этот скрежещущий, металлический лязг затворов и матерная ругань ротного в хрипящей рации. Помню, как мы трое суток сидели в подвале какой-то бывшей швейной фабрики, сжимая в закоченевших пальцах автоматы, а сверху по нам методично, с точностью заправского кузнеца, долбил тяжёлый миномёт. Земля сыпалась за шиворот, зубы скрежетали от страха и злости, а рядовой Стёпочкин, парень из-под Вологды, тихо скулил в углу, зажимая осколочную рану на животе. Он умер к утру, аккурат когда туман над Сунжей стал густым. Я тогда вылез на бруствер, сплюнул горькую слюну и подумал, что если выберусь из этой мясорубки, то больше ни одной твари в жизни кланяться не стану. Выбрался. Только злость никуда не ушла, застряв где-то под рёбрами, как невытащенный осколок.

— Пашка, слышь, хорош газету мусолить, — зашёл в комнату Колька, пахнущий дешёвым одеколоном «Саша» и табаком. — Тут к нам человек пришёл. Интеллигенция, мать её. Денег предлагает. Причём в зелёных, не в наших деревянных фантиках.

Я поднял голову, складывая газету. За спиной брата топтался аккуратный, подтянутый мужчина, при виде которого, впрочем, у любого нормального человека сразу возникало ощущение, что перед ним классический сумасшедший учёный.

Это был Валентин Сергеевич Никитаев. Местный историк, а по совместительству, учитель русского и литературы в нашей вечерней школе № 3. Возраст, тридцать два года, на носу аккуратные роговые очки, которые он то и дело поправлял быстрым, точным жестом, бородка клинышком. Одет Сергеич, так его звала вся вечерняя школа, был в добротное, хоть и старомодное серое пальто. В руках он держал плотную кожаную папку с завязками, из которой выглядывали листы бумаги.

— Здравствуйте, Павел, — пробасил он неожиданно густым для его худощавого телосложения тенором. — Николай мне рекомендовал вас как человека… гм… бывалого. С боевым опытом. Мне нужен надёжный проводник и, если хотите, охранник для одной весьма деликатной научно-исследовательской экспедиции.

— Экспедиции? — хмыкнул я, потягиваясь до хруста в суставах. — Валентин Сергеевич, вы карты перепутали. У нас тут не Памир и не тайга. Из экспедиций в нашем городке, только поход за водкой в коммерческий ларёк после одиннадцати вечера. И там охранник действительно нужен, так как могут и кастетом по кумполу прописать.

Никитаев не обиделся. Он прошёл к столу, вежливо спросил разрешения, присел на краешек стула и разложил на скатерти один из листов, плотную, чертёжную схему, выполненную тушью.

— Вы зря иронизируете, молодой человек. Наш Город стоит на костях истории. То, что мы видим на поверхности, серые панельные девятиэтажки и раскисшие дороги — это лишь тонкая плёнка. Под нами, буквально под фундаментами овощебазы и мебельной фабрики, раскинулся колоссальный подземный лабиринт. Дореволюционные дренажные системы, купеческие ходы для контрабанды, сталинские коллекторы секретной связи. Я намерен составить точную карту этих коммуникаций. Для науки.

Я посмотрел на Кольку. Брат незаметно показал мне ладонь с пятью пальцами. Пятьдесят долларов. По нынешним временам, целое состояние. На эти деньги можно было купить три блока «Парламента», ящик тушёнки и ещё останется на новые джинсы. В привокзальном кооперативе Колька за неделю столько не поднимал, рискуя каждый день нарваться на заехавших на рынок отморозков.

«Интересно, откуда у обычного нищего учителя такие бабки?» — подумалось мне.

— Время сейчас неспокойное, Павел, — продолжал наступать историк, поправляя очки. — Под землёй прячутся бичи, какие-нибудь отморозки, а то и криминальные элементы. К тому же… в последние годы по городу ходят очень нехорошие, странные слухи. Вы ведь слышали, что произошло на городском кладбище в прошлом году? Официально объявили, что там орудовал бешеный медведь-шатун, который разрывал свежие могилы. Но послушайте, какой медведь в черте города, рядом с железнодорожной станцией? А недавняя история с Мальцевым и Черепом в Долине нищих? Власти всё списывают на разборки, но у меня есть свои подозрения. Под землёй обитает нечто… неизученное. И мне нужен человек с оружием. Николай сказал, у вас имеется аргумент?

Я невольно ухмыльнулся. Про кладбище и Мальцева я, конечно, слышал. В городе об этом шептались на каждой кухне под звон гранёных стаканов. Менты, понятное дело, историю замяли, так как им лишняя мистика в отчётах нафиг не упёрлась. Начальство любит чистую статистику. Но то, что под землёй шуршит какая-то пакость, я и сам догадывался.

— Ладно, Сергеич, — вздохнул я, поднимаясь с дивана. — Пятьдесят баксов вперёд — и я в деле. Но уговор, что под землёй командую я. Если скажу «назад», вы разворачиваетесь и бежите так, что пятки сверкают. Идёт?

— Договорились, Павел!

Историк просиял, протягивая мне хрустящую зелёную купюру, которую я с невозмутимым видом принял.

— Спуск назначен на завтрашнее утро. Ровно в шесть ноль-ноль у дренажного коллектора за овощебазой. Ах да, с нами будет моя ассистентка из краеведческого музея. Любочка Токарева. Она девушка серьёзная, исполнительная, будет вести протокол.

При слове «Любочка» я мысленно застонал. Тащить под землю бабу, пусть даже из музея — это был верный признак того, что экспедиция начнётся с геморроя. Но пятьдесят долларов уже лежали в кармане моих джинсов, приятно согревая бедро, так что обратного пути не было.

***

Ноябрьское утро встретило нас таким плотным, мокрым туманом, что казалось, будто город накрыли огромным серым одеялом, вымоченным в грязной воде. Видимость была метра три, не больше. Из темноты тускло горели редкие жёлтые окна пригородных бараков, а со стороны товарной станции доносился натужный, матерный свист маневрового тепловоза. Наш райцентр в такую погоду окончательно превращался в декорацию к повести о никчёмности бытия.

Я пришёл к месту сбора за пятнадцать минут до назначенного времени. На мне были проверенные армейские берцы. Ноги в них, конечно, сырели быстрее, зато тракторная подошва намертво держала на любом скользком дерьме. Плюс джинсы, старый толстый свитер и потёртая кожаная куртка, оставшаяся ещё от отца. Пистолет привычно устроился за поясом справа, прикрытый полами куртки. Второй магазин лежал в левом кармане. На плече висел старый брезентовый сидор с парой банок тушёнки, фонарём и ножом. Настоящий джентльменский набор для прогулок по тёмным местам.

Никитаев и его «Любочка» явились ровно в шесть. Выглядели они так, словно собрались штурмовать Северный полюс в составе бригады мелиораторов. На обоих были надеты зелёные резиновые сапоги, а поверх тёплых курток, плотные брезентовые комбинезоны, делавшие их похожими на неуклюжих водолазов.

Любовь Токарева оказалась девицей двадцати восьми лет, вполне симпатичной, фигуристой, но жутко зажатой. На носу у неё красовались толстенные очки для зрения, из-за которых её глаза казались огромными и перманентно удивлёнными, как у совы, которую внезапно выставили на солнце. Она была незамужем, жила с матерью в старом центре и, как я подозревал, смотрела на своего историка с немым, рабским обожанием. Никитаев этого, разумеется, в упор не замечал, витая в своих дореволюционных облаках, но «Любочкой» звал регулярно и с какой-то покровительственной нежностью.

— Ну что, орлы, готовы? — спросил я, разглядывая их экипировку. — Валентин Сергеевич, сапоги у тебя, конечно, знатные. Если в говно провалишься, хоть комбинезон спасёт. Люба, вы даже фотоаппарат взяли?

— Да, Павел, конечно, — тихо, со страхом пискнула девица, прижимая к груди массивный кожаный кофр со старым советским «Зенитом». — Валентин Сергеевич сказал, что визуальная фиксация — это половина успеха.

— Главное — под ноги смотрите, — угрюмо буркнул я, подводя их к ржавой железной решётке дренажного коллектора, которая притаилась в густом кустарнике у самого бетонного забора овощебазы. — Там, внизу, вам не музей. Там крысы пешком ходят и воняет так, что глаза будет резать.

Из трубы вырывался плотный, тёплый поток парящей, грязной воды, пахнущей почему-то хлоркой и гнилым луком. За забором овощебазы глухо, натужно выл дизель какого-то погрузчика. Мир наверху просыпался, серый и убогий.

Я потянул на себя ржавую створку решётки. Она жалобно, металлически звякнула, открывая тёмный, сочащийся слизью зев подземного туннеля.

— Ну, Валентин Сергеевич, вперёд, — отступил я в сторону, пропуская историка. — Показывай дорогу своей науке. А я прикрою.

Никитаев решительно поправил очки, включил фонарь и первым шагнул в сырую темноту подземелья. Любочка, зябко передёрнув плечами и бросив на меня испуганный взгляд сквозь толстые стёкла, посеменила за ним, чавкая огромными резиновыми сапогами по скользкой бетонной кромке.

Я дождался, пока их силуэты немного удалятся, проверил рукоять пистолета под курткой, глубоко вздохнул, впуская в лёгкие первые порции подземной вони, и шагнул следом, аккуратно прикрыв за собой ржавую решётку. Назад дороги не было. Экспедиция началась.

В туннеле нас сразу накрыло глухой, осязаемой сыростью. Воздух здесь не просто застоялся, он казался густым, как остывший кисель, и пах целым букетом подземных прелестей. Тяжёлый мощный фонарь Никитаева пробивал эту полужидкую хмарь уверенным жёлтым лучом, выхватывая из темноты сочащиеся слизью кирпичные своды.

Под ногами хлюпало. Вода доходила до щиколоток, лениво перекатывая по дну коллектора всякий мелкий хлам. Я шёл последним, стараясь ставить берцы на выступающие края бетонной отмостки, но через полчаса такой ходьбы кожа намокла, и в ботинках противно захлюпало холодное месиво. Никитаеву и Любочке в их резиновых сапогах было попроще. Они перли напролом по самому центру русла, как два довольных болотных трактора.

— Вы только посмотрите на эту геометрию, Любочка! — восторженно шептал историк, останавливаясь у очередной развилки и водя лучом света по потолку. — Какая точность подгонки замковых камней! Это же не советский безликий бетон, который крошится через пять лет от грунтовых вод. Это настоящая купеческая работа. Обратите внимание на клейма на кирпичах. Видите литеру «П»?

Любочка послушно пристроилась рядом, едва не теряя свои толстые очки с переносицы, и преданно заглянула в зев тёмного бокового ответвления.

— Это кирпичный завод Потапова, Валентин Сергеевич? — тихо, с придыханием спросила она.

— Именно! — аж засиял под своими роговыми стёклами Никитаев. — Семён Потапов поставлял материалы для всех крупных построек нашего города в конце девятнадцатого века. А сам этот коллектор, по моим архивным изысканиям, заложили в тысяча восемьсот восемьдесят шестом году по заказу суконного магната Попова. Официально купец строил дренажную систему для отвода грунтовых вод от своих грандиозных складов, где сейчас как раз овощебаза и мебельная фабрика. Но неофициально… Попов был знатным контрабандистом. Через эти подземные артерии тонны казённого спирта, заграничного табака и шёлка шли прямиком со станции в подвалы его городских лавок, минуя акцизных чиновников и жандармов. Настоящее государство в государстве!

Я слушал этот лекторий, лениво сплёвывая в грязную воду, и вспоминал собственное детство. Историк думал, что открывает Америку, но для нас, местной шпаны конца восьмидесятых, эти подземелья были привычной, хоть и жутковатой игровой площадкой. Мы ведь тоже пацанами лазали под землю. Правда, спускались совсем не здесь, а на другой окраине, в полуразрушенном техническом колодце возле ДК железнодорожников. Из снаряжения у нас были только три батарейки «Планета», примотанные изолентой к полудохлым китайским фонарикам, да пара кусков восковых свечек, стянутых у бабушек.

Далеко мы тогда, понятное дело, не забирались. Банально трусили. Лабиринт пугал своей бесконечностью и утробными, непонятными звуками, которые эхом раскатывались по трубам от далёких поездов. Стоило какому-нибудь ржавому люку наверху хлопнуть от проехавшего грузовика, как мы с визгом бросались обратно к свету, обдирая локти о мокрую кладку. Нам казалось, что там, в глубине, живут мифические гигантские крысы-людоеды или беглые зэки. Знали бы мы тогда, что бичи и крысы — это самое безобидное, что может повстречаться в этих сырых кирпичных кишках.

— Павел, не отставайте, пожалуйста! — обернулся Никитаев, мазнув светом по моей куртке. — И держите ваш… гм… аргумент наготове. Здесь начинается сектор сталинской перестройки тридцатых годов.

Туннель действительно изменился. Старинный красный кирпич резко оборвался, уступив место массивным, серым бетонным кольцам с грубыми стыками. Здесь пахло уже не купеческим прошлым, а глухой, технической мертвечиной, ржавым железом. Из стен то и дело торчали обрывки толстых телефонных кабелей в свинцовой оплётке, свисая грязными, мёртвыми змеями прямо над нашими головами.

— Советская власть подошла к делу с размахом, — продолжал вещать историк, пока Любочка старательно чиркала что-то карандашом в потрёпанном блокноте. — В тридцать седьмом году здесь строили резервный узел связи для нужд НКВД и подземные ходы к ведомственным бункерам под старым центром. Строители просто пробили старую поповскую кладку и врезались в купеческую сеть. Получился колоссальный гибрид. Большую часть ходов после войны, конечно, забросили и зацементировали, но общая топография сохранилась. Наша задача, зафиксировать незадокументированные проходы.

Мы продвигались дальше, углубляясь под город уже километра на два. Под ногами то и дело шуршало. Жирные, ленивые крысы, размером с хорошего пригородного кота, даже не думали нас пугаться. Они нехотя соскакивали с бетонных уступов в мутную воду, сверкая в лучах фонарей бусинками злых, красных глаз, и неспешно уплывали в темноту боковых дренажных щелей. Кругом висела плотная, грязная паутина, похожая на мокрую, серую вату, набитую мёртвыми насекомыми и мелким подземным мусором.

Современная жизнь наверху тоже оставляла свои следы. Водные потоки заносили сюда кучи хлама эпохи раннего капитализма. Размокшие пачки от сигарет «Прима» и «Космос», сплющенные алюминиевые банки из-под заграничного пива, упаковки с голыми девками от презервативов, какие-то ядовито-зелёные пластиковые пакеты с оборванными логотипами коммерческих ларьков и обрывки газет, на которых ещё можно было разобрать кричащие заголовки про приватизацию и задержки пенсий. Всё это шло вперемешку с вековой грязью и слизью, превращаясь в единый, удушливый перегной.

— Любочка, свет чуть правее, — скомандовал Никитаев.

Он остановился у кирпичной арки, где сталинский бетон снова переходил в дореволюционную кладку Попова. Историк взял массивный железный «Зенит-ЕТ». Никаких новомодных китайских пластмассовых мыльниц, которые тогда начали появляться в коммерческих магазинах, он принципиально не признавал, считая их дешёвой буржуазной поделкой для плебеев.

— Фиксируем стык эпох. Внимание, вспышка!

Раздался натужный, металлический щелчок затвора, и подземелье на долю секунды затопило мертвенно-белым, резким светом химической вспышки. На стенах испуганно метнулись гигантские чёрные тени от наших фигур, а на потолке зашевелилась потревоженная паутина. Следом за этим последовал характерный треск перезарядки. Сергеич бережно перевёл кадр вручную. Любочка в этот момент преданно светила ему под руки своим фонарём, готовая по первому знаку подать сменную фотоплёнку «Тасма».

Я стоял чуть поодаль, прислонившись спиной к холодному бетону, и держал руку в правом кармане куртки. Пальцы привычно ласкали холодную, шершавую рукоять пистолета. В магазине было ровно восемь патронов. Второй такой же магазин лежал в левом кармане джинсов, полный комплект, шестнадцать штук советского армейского железа калибра 7.62. После Чечни у меня осталась стойкая привычка в любом незнакомом, тёмном месте всегда иметь оружие. Под Бамутом эта привычка двоим парням из нашего взвода жизни спасло, когда враги попытались ночью бесшумно снять часовых через дренажную трубу. С тех пор я металлу доверял больше, чем любым человеческим заверениям.

— Ну что, Валентин Сергеевич, закончили мелиорацию? — угрюмо спросил я, когда историк убрал аппарат обратно в кожаный кофр. — Мы тут уже часа два плутаем. Воздух становится хуже. У меня от вашей вони скоро глаза слезиться начнут. Куда дальше?

— Не ворчите, Павел, — благодушно отозвался Никитаев, сверяясь со своей тушевой схемой. — Согласно моим расчётам, мы сейчас находимся аккурат под территорией старого пивзавода. Дальше туннель должен идти с заметным уклоном вниз и заканчиваться глухим тупиком, где когда-то располагались ледники для хранения продукции. Нам нужно проверить, нет ли там скрытого прохода в подвалы главного корпуса.

Мы повернули в затяжной, прямой коридор. Вода здесь почти исчезла, сменившись редкой, вязкой грязью, которая мазутной жижей липла к подошвам моих берцев. Странно, но привычная подземная вонь нечистот и тухлого лука вдруг начала быстро рассеиваться. Вместо неё в лицо ударил лёгкий, прохладный сквозняк, принёсший с собой совершенно дикий для этих мест запах, густой, сырой дух лесной пахоты и прелой хвои после затяжного осеннего ливня.

— Валентин Сергеевич… — вдруг остановилась Любочка, испуганно шмыгнув носом. — Вы чувствуете? Откуда здесь сквозняк? И свет… Посмотрите вперёд!

Мы прошли ещё метров пятнадцать, и туннель резко, под прямым углом вильнул вправо. То, что открылось нашему взору в конце этой галереи, заставило нас замереть на полушаге, а внутри у меня всё инстинктивно сжалось, как перед началом миномётного обстрела.

Туннель не просто заканчивался. Обычная купеческая кирпичная кладка ровным, идеальным овалом обрывалась, переходя в широкий проход, за которым стоял… блёклый, ровный, серовато-белый свет.

Это не был свет электрических ламп или пробивающийся сквозь вентиляционную шахту луч ноябрьского солнца. Свет шёл отовсюду и ниоткуда, ровный, сумеречный и какой-то абсолютно мёртвый. За пределами этого овального прохода, прямо за границей купеческого кирпича Попова, колыхалась густая, белёсая пелена плотного тумана, сквозь которую смутно проступали силуэты исполинских, чёрных деревьев.

Нам понадобилось несколько длинных, звенящих секунд, чтобы просто осознать увиденное. Разум, забитый подземными схемами, крысами и бытовой серостью девяностых, наотрез отказывался принимать картину, которая никак не монтировалась с топографией нашего Богом забытого райцентра. Мы стояли на стыке двух миров, и из чёрного зева впереди на нас веяло глухой, чужой и очень опасной тишиной.

— Это… это что, Зареченский бор, что ли?

Любочка первой нарушила тишину, и её голос, обычно тихий и робкий, сейчас прозвучал как-то неестественно звонко, разбившись об овальные кирпичные своды. Она шагнула вперёд, едва не споткнувшись, и прижала ладони к груди, прямо поверх кожаного кофра «Зенита».

— Валентин Сергеевич, неужели мы как-то под рекой прошли и на той стороне вылезли? Там ведь как раз лесничество…

— Не говорите глупостей, Любочка! — затрясся от нетерпения Никитаев.

Его роговые очки мгновенно покрылись мелкими каплями из-за хлынувшего снаружи влажного воздуха. Он выключил фонарь за ненадобностью и судорожно вытащил из папки свою тушевую схему.

— Посмотрите на компас! Стрелку вон как водит, она же с ума сошла, крутится как сумасшедшая! И какая река? Мы шли строго под уклоном вниз. Глубина здесь, метров тридцать минимум. Мы сейчас должны быть аккурат под фундаментами старых складов пивзавода, в глухом каменном мешке!

Я молча подошёл к самому краю кирпичной кладки, туда, где ровный дореволюционный овал Попова обрывался, уступая место мягкой, податливой почве. Достал из кармана куртки пачку «L&M», чиркнул спичкой. Огонек вспыхнул ровно, но дым не пошёл вверх, а лениво потянулся обратно в туннель, будто сама подземная клоака испуганно втягивала в себя остатки нашего привычного городского воздуха.

— Сергеич, — сказал я, затягиваясь горьким табаком. — Люба права в одном — это лес. Только вот ни хрена это не Заречье. Я в Зареченском бору с отцом с десяти лет каждый сентябрь опята собирал, все просеки наизусть знаю. Там сосны нормальные, кора рыжая, и пахнет хвоей. А здесь… Ты на деревья-то посмотри.

Мы переступили невидимую черту и вышли из туннеля наружу. Под берцами оказалась странная, жирная почва угольно-чёрного цвета, которая пружинила под весом тела. Вокруг нас, уходя в белёсое, плотное марево тумана, высились исполинские, жуткие стволы. Они были огромными, метра три-четыре в охвате у корней, но самое дикое заключалось в их коре. На ней не было привычных трещин или мха. Вся поверхность этих гигантов была покрыта крупной, плотной чешуёй, тускло отливающей серо-зелёным металлом, аккурат как кожа у какой-нибудь допотопной рептилии. Листьев или хвои на ветках просмотреть не удавалось, так как корявые, узловатые сучья уходили высоко вверх и бесследно растворялись в глухом, сером небе, где не было ни намека на солнце. Свет шёл отовсюду и ниоткуда, мёртвый, ровный и совершенно безжизненный.

— Невероятно… — прошептал Никитаев, и его чернильный карандаш выпал из закоченевших пальцев прямо в чёрную грязь.

Историк даже не заметил этого. Он медленно подошёл к ближайшему чешуйчатому стволу, протянул руку и аккуратно, с каким-то религиозным трепетом коснулся металлической поверхности.

— Это не аномалия… Павел, Любочка, вы понимаете, где мы? Это же тектонический разлом, пространственный карман! Настоящий портал в иную экосистему! Боже мой, да вся официальная академическая наука в Москве после этого рапорта на уши встанет! Это же открытие века!

— Валентин Сергеевич, мне страшно, — зябко обхватила себя руками за плечи Любочка, поблёскивая толстыми стёклами очков в сером полусвете. — Давайте вернёмся. Мы ведь карту составили, стык эпох сфотографировали. Пожалуйста… Здесь как-то очень тихо. Слишком тихо.

Тишина и правда стояла такая, что у меня в ушах начало противно звенеть. В Чечне, в зелёнке под Бамутом, такая тишина всегда означала только одно. Птицы и мелкая живность попрятались, потому что в кустах затаилась засада. Ни шороха травы, ни свиста ветра, ни единого звука цивилизации со стороны нашего райцентра. Город с его девятиэтажками, коммерческими ларьками и блатными разборками остался там, за овальным кирпичным проходом, словно его отрезало огромными ножницами.

— Экспедиция продолжается! — фанатично отрезал Никитаев, и в его глазах за роговыми стёклами вспыхнул тот самый опасный, сектантский огонёк. — Мы обязаны пройти хотя бы немного вперёд. Посмотрите, Павел, там, кажется, есть просека между этими… объектами. Нам нужно зафиксировать ландшафт. Любочка, подготовьте камеру!

— Сергеич, тормози торпеду, — жёстко перехватил я его за брезентовый рукав комбинезона. — Мой уговор был на пятьдесят баксов за прогулку по поповским подвалам. Про заграничные командировки в другие миры разговора не было. Здесь опасно. Я этот дух за версту чую. Нас в учебке на это натаскивали. Разворачиваемся и валим обратно в ливнёвку.

— Павел, не будьте трусом! — резко вырвал руку историк, и на его бледных щеках даже выступил нездоровый румянец. — У нас за спиной надёжный проход. Мы в тридцати метрах от него. Чего вы боитесь? У вас же ствол! Вы десантник или кто? Любочка, за мной!

И этот блаженный дурак решительно зашагал вперёд, тяжело чавкая своими резиновыми сапогами по жирной, податливой почве. Любочка, бросив на меня полный отчаяния взгляд, послушно засеменила следом, вскинув «Зенит» на уровень груди. Мне ничего не оставалось, кроме как пойти замыкающим. Бросить гражданских в этом вертепе я не мог, так как совесть не позволяла, да и пятьдесят долларов обязывали довести этих придурков до безопасного места.

Вдруг на мгновение плотный туман впереди качнулся, будто огромная театральная кулиса, раздвигаясь узким, ровным коридором.

Там, далеко на скалистом, лишённом растительности холме, высился замок. Он был сложен из потемневшего от времени, почти чёрного камня. Острые, ломаные шпили башенок пробивали серую хмарь, узкие бойницы смотрели на мёртвый чешуйчатый лес угрюмо и зло. Архитектура была дикой, не нашей. Слишком много острых углов, слишком правильные, хищные пропорции. Зрелище длилось всего три секунды, как туман снова накатил густой, сырой волной, пряча каменную громадину в своей мазутной утробе.

— Вы видели?! Вы видели это, Любочка?!

Никитаев аж задохнулся от восторга, фиксируя направление пальцем.

— Там цивилизация! Настоящая средневековая крепость! Нужно подойти ближе к подножию, сделать панорамный снимок!

Мы прошли по просеке ещё метров сто, утопая в жирной, вонючей грязи. Приходилось постоянно пригибаться от низко свисающих чешуйчатых ветвей, которые прикосновением к куртке оставляли липкий, приторный след. Я шёл, держа руку на рукояти под курткой, палец на спусковой скобе, и непрерывно крутил головой на триста шестьдесят градусов. Напряжение росло с каждым шагом, воздух становился всё тяжелее, дышать приходилось ртом.

— Как вы думаете, где мы? — спросила Любочка.

— Что это за место, вы имеете в виду? — переспросил историк.

— Да.

— Трудно сказать. Другой мир? Возможно. Измерение? Также.

— Как в книжках?

— Я не читаю такую бульварщину, Любочка.

«А зря, — подумалось мне. — Может, тогда хотя бы знал более точнее».

Внезапно земля под ногами Никитаева вздулась огромным, жирным бугром. Пласты чёрного дёрна с сухим треском полетели в стороны, и из-под земли, с утробным, влажным чавканьем, вымахнуло нечто исполинское.

Это был огромный кольчатый червь, метра три в длину и толщиной с хорошее сосновое бревно. Мерзкое, слизистое тело существа было сплошь покрыто миллионами мелких, острых роговых шипов, отчего его кожа походила на гигантский наждак. На месте головы у этого подземного исполина зияла круглая, непрерывно пульсирующая воронка пасти, усаженная четырьмя рядами загнутых внутрь крючьев.

Тварь сработала с титанической скоростью взведённой пружины. Единым мощным кольцом она обвила Никитаева поперёк туловища, аккурат поверх его брезентового комбинезона.

Раздался страшный, сухой хруст. Это ломались рёбра историка и позвоночник. Из его рта моментально брызнула густая, тёмная кровь, густо заливая стёкла роговых очков. Сергеич даже заорать не успел, и лишь сипло, по-птичьи взвизгнул, когда кольца чудовища сжались, выдавливая его глаза из орбит. Шипы-наждак сдирали брезент вместе с мясом, превращая тело несчастного в сплошной кровавый фарш.

Я мгновенно выхватил пистолет, ловя тварь в прицел. Но гадина крутилась бешено, извиваясь кольцами, так что ломаное тело историка мотало из стороны в сторону, словно тряпичную куклу, и я рисковал просто всадить весь магазин калибра 7.62 в его же грудь.

Секунда, и кольчатый монстр с глухим, чавкающим звуком ушёл обратно под землю, увлекая изломанного, сочащегося кровью Никитаева в глубокую, сочащуюся жижей нору. Земля просто сомкнулась над ними, оставив на поверхности лишь развороченную воронку чёрной глины да раздавленную кожаную папку с тушевыми схемами.

— А-а-а-а-а! Валентин Сергеевич! А-а-а!

Любочка закричала так, что у меня едва не лопнули барабанные перепонки. Это был дикий, ультразвуковой визг абсолютного, бабьего безумия. Её лицо перекосилось, толстые очки съехали набок.

— Стоять, дура! — заорал я, пытаясь перехватить её за плечо. — Ко мне! К стволу прижмись!

Куда там. Потерявшая от ужаса остатки разума девица бросила «Зенит» прямо в грязь и сорвалась на бег, не разбирая дороги. Она бежала прочь по просеке, спотыкаясь о торчащие чешуйчатые корни и утопая в жирной жиже своими зелёными сапогами. Я рванул за ней, ломая кусты и кроя всё на свете трёхэтажным матом.

— Дура! Не в ту сторону бежишь!

Не успела она пробежать и двадцати метров, как сверху, из густой, скрытой туманом кроны исполинского чешуйчатого дерева, с сухим, костяным треском слетела огромная тень.

Это была кошмарная химера размером с хорошего пригородного кабана, уродливая помесь гигантской птицы и кожистого млекопитающего. Глаз у неё не было вообще, лишь гладкая морда летучей мыши кривилась в голодном оскале, а нижние конечности представляли собой мощные, изогнутые когти, похожие на стальные багры.

Тварь спикировала абсолютно беззвучно, на огромной скорости. Мощные когти с ходу, единым махом вонзились прямо в голову Любочки. Раздался противный, хлюпающий хруст пробиваемого черепа. Девушка даже пикнуть не успела, как химера яростно взмахнула широкими кожистыми крыльями, подняв тучу брызг, и мощным рывком утащила её обмякшее тело куда-то вверх, в серую хмарь тумана. На жирную чёрную почву густо, толчками полилась тёплая алая кровь, да с глухим шлепком упал один сорванный с ноги резиновый сапог, сиротливо оставшийся лежать.

Я замер посреди просеки, тяжело, со свистом дыша и вскинув пистолет на уровень глаз. Вокруг меня снова воцарилась эта проклятая, мёртвая и сытая тишина. Экспедиция Валентина Сергеевича Никитаева была окончена. Из трёх человек живым в этом лесу остался только я.

И теперь я стоял посреди этой кровавой каши один, и моё сердце, которое привыкло стучать ровно даже под перекрёстным огнём, сейчас бешено колотилось о рёбра. Воздух вокруг, казалось, окончательно превратился в болотный кисель, пропитанный запахом крови Любочки и сладковатым духом чешуйчатых деревьев. Армейский опыт кричал мне в оба уха:

«Беги, сержант, беги назад к поповскому туннелю, пока тебя самого не раскатали на фарш!»

Опасаясь, что из верхних ветвей или из-под жирной почвы на меня накинется очередная химера, я испуганно выбежал обратно на открытую просеку. Пистолет в моей руке казался теперь смехотворной игрушкой, детским пугачом против исполинских подземных червей и летающих гадов. Грязь намертво облепила берцы, делая каждый шаг тяжёлым, будто к ногам привязали по пудовой гире.

И в этот самый момент, точно по чьей-то невидимой и зловещей команде, плотный туман над лесом резко разошёлся. Серое марево качнулось и опало к корням, открывая чистое пространство на сотни метров вперёд. А со стороны чёрного каменного замка, чьи ломаные шпили теперь отчётливо и хищно резали мёртвое небо, протрубили рога. Это был не далёкий гул, а близкий, яростный рев, от которого заложило уши.

Я замер как вкопанный, не шевелясь и намертво вцепившись пальцами в рукоять своего ТТ. Из массивных кованых ворот крепости, плавно опустившихся на цепях, одна за другой вылетели чёрные тени. Это была кавалькада. Всадники на антрацитово-чёрных конях неслись по склону холма прямиком в мою сторону, выстроившись клином. Скорость их движения оказалась неестественной, пугающей. Обычные лошади так не скачут даже по ровному ипподрому, а здесь они летели сквозь раскисшую, мазутную грязь, даже не замедляясь.

При их приближении я смог разглядеть скачущих более внимательно. Их было пятеро, четверо мужчин и одна женщина, возглавлявшая этот безумный галоп. Все они обладали невероятной, прямо-таки ангельской красотой. Правильные, точёные черты лица, высокие скулы, идеальные пропорции. На нашей унылой гражданке таких лиц не встретишь даже ни в одном заграничном журнале. Одеты они были в богатые старинные одежды из тяжёлой тёмной ткани и тиснёной кожи, а в руках и за спинами поблёскивало великолепное оружие, длинные мечи с крестовинами, кавалерийские копья, окованные серебром, изящные луки и тяжёлые воронёные арбалеты.

На голове у женщины, летевшей впереди всех, тускло поблёскивала тонкая, изящная диадема, из-под которой водопадом развевались длинные золотистые волосы. Но стоило всадникам приблизиться ещё на пару десятков метров, как вся эта неземная красота мгновенно превратилась в сущий кошмар.

Лицо предводительницы, идеальное и прекрасное, одновременно казалось невыразимо жутким. На нём не было ни одной живой эмоции. Это была неподвижная, застывшая мёртвая маска, лишённая даже намёка на мимику. Тонкие губы не кривились от ярости, ноздри не расширялись от быстрой скачки, а широко раскрытые глаза смотрели вперёд с абсолютным, леденящим душу равнодушием. Впрочем, точно так же жутко выглядели и её спутники. Пятеро прекрасных трупов с застывшими посмертными масками вместо лиц неслись на меня, не издавая ни единого звука.

И тут до моих ушей дошло то, от чего у меня на затылке зашевелились волосы. Кони неслись во весь опор, но я не слышал привычного грохота и стука копыт. Присмотревшись сквозь серый свет, я заметил, что подковы чёрных коней вообще не касаются земли. Они летели в паре сантиметров над жирным чернозёмом, лишь слегка пригибая чахлую траву, словно невесомые призраки.

Времени на размышления этот мёртвый отряд мне не оставил. Расстояние между нами стремительно сокращалось. Сто метров, семьдесят, пятьдесят… Я увидел, как они деловито и слаженно подготовились к убийству. Мужчины по бокам синхронно вытащили из ножен длинные клинки и опустили копейные древка, а золотистая женщина вскинула изящный, матово поблёскивающий арбалет, целясь мне аккурат в переносицу.

Рефлексы сработали быстрее, чем мозг успел запаниковать. Единым прыжком я ушёл в сторону, практически рухнув за мощный чешуйчатый ствол ближайшего исполинского дерева.

Сухой, щелкающий хлопок тетивы, и тяжёлый стальной болт со свистом срезал воздух в том месте, где долю секунды назад находилась моя голова. Снаряд с глухим стуком вошёл в чешуйчатую кору, выбив фонтанчик липкого, пахнущего сока.

Я мгновенно высунулся из-за укрытия, вскинул ТТ на уровень глаз и, поймав в прицел грудь ближайшего копейщика, нажал на спуск.

Грохот разорвал гробовую тишину леса. Пуля чётко, с характерным мокрым шлепком вошла мужчине прямо в центр грудной клетки, разорвав дорогую ткань камзола. На куртке обычного человека после такого попадания со стопроцентной гарантией расплылось бы кровавое пятно, а сам он вылетел бы из седла от гидродинамического удара. Но этот даже не дёрнулся. Его застывшая маска лица осталась абсолютно неподвижной, и он продолжал нестись на меня, выставив вперёд копьё с широким наконечником.

«Да что ж вы за пакость такая?» — подумал я, чувствуя, как подкатывает злая, адреналиновая ярость.

Понимая, что оставаться на месте — это верная смерть, я пригнулся и перебежал к другому дереву, росшему чуть наискосок. На полпути я спиной почувствовал резкое движение воздуха. Клинок второго всадника со свистом разрезал пустоту над моей головой, едва не задев плечо. Сталь чикнула по воротнику отцовской кожаной куртки, оставив ровный надрез. Я упал на колено, перекатился через торчащий корень и снова вскинул пистолет.

Стрелять в этих мёртвых наездников было бесполезно, так как свинец их не тормозил. И тогда я перевёл прицел чуть ниже. Раз! Два! Я выстрелил дважды, но на этот раз метил не в всадника, а в голову летящей впереди чёрной лошади.

Тяжёлые пули ТТ раздробили череп призрачного скакуна. Лошадь под предводительницей не заржала, не захрипела, а она просто мгновенно потеряла опору и рухнула вперёд, превращаясь в бесформенную груду летящих костей и мяса.

Женщина с диадемой упала, от инерции, с дикой силой вылетев из седла. Я чётко видел, как её изящное тело перекувырнулось в воздухе и с размаху приземлилось на жирную почву. В тишине леса громко, отчётливо хрустнула её шея, сломавшись под неестественным косым углом. Длинные, невероятно красивые золотистые волосы водопадом рассыпались по чёрной грязи, перемешиваясь с прелой хвоей.

Остальные трое всадников, пролетев по инерции дальше, начали натужно разворачивать своих чёрных коней среди чешуйчатых стволов, заходя на новый круг. У меня оставалось от силы секунд пятнадцать.

«Твою же мать!»

Позабыв про осторожность, я вскочил и подбежал к упавшей женщине. Она лежала на спине, и её голова была неестественно вывернута вбок, но когда я наклонился над ней, то обомлел. На её мёртвом лице открылись глаза. Холодные, абсолютно пустые, подёрнутые мутной посмертной пеленой, они смотрели прямо на меня с какой-то бездонной, древней ненавистью.

От неё не просто пахло, от неё буквально несло застарелым кладбищенским тленом, густым духом склепа и разложения. Даже на расстоянии полуметра я физически почувствовал могильный, леденящий холод, который волнами исходил от её тела.

— Кто ты? — хрипло спросил я, наводя дрожащий ствол пистолета ей прямо между глаз.

Она не ответила. Её грудь, туго затянутая в изящный, расшитый серебром корсет из дорогой ткани и плотной кожи, не вздымалась. Ей не нужен был воздух, так как в её мёртвых лёгких не было дыхания. Вдруг её бледная, синюшная рука с точёными ногтями рванулась к поясу, нащупывая рукоять длинного кинжала.

Уговаривать меня дважды не требовалось. Приставив тяжёлый ствол ТТ вплотную к её голове, прямо под золотую диадему, я до упора спустил курок.

Бабах! В упор грохот калибра 7.62 прозвучал как взрыв гранаты в закрытом блиндаже. Верхняя часть красивой головки разлетелась напрочь. Но на жирную почву не пролилось ни капли живой человеческой крови, не вылетели ошметки мозгов. Сила выстрела обдала моё лицо и куртку сухим, серым тленом, вонючей пылью и чем-то давно прогнившим, что веками копилось внутри этого прекрасного суррогата. Я отшатнулся, бешено чихая и протирая глаза рукавом.

И в ту же секунду произошло то, чего я ожидать никак не мог. Остальные четверо всадников, которые как раз развернули коней для нового броска, внезапно замерли на месте. Их застывшие маски лиц впервые дрогнули. Они открыли рты и закричали. Это был дикий, безумный, леденящий душу крик, звучавший в одну тональность, словно они управлялись общим радиоканалом. От этого ультразвукового воя у меня внутри всё перевернулось. Всадники одновременно схватились руками за головы, роняя мечи и копья в грязь.

И в этот миг они прямо на моих глазах начали осыпаться серым пеплом. Кожа их трескалась, выпуская тучи сухой гнили, мышцы превращались в труху. Точно так же, распадаясь на чёрные хлопья, осыпались и их призрачные лошади. Прошло не больше пяти секунд, и на жирной почве просеки не осталось ничего живого. Только богатая старинная одежда, пустые кожаные корсеты, мечи, арбалет да сломанные копья сиротливо лежали в грязи среди куч серого праха.

Дыша тяжело, со свистом, утирая липкую вонючую грязь и чужой пепел со своего лица, я медленно выпрямился. Руки мелко дрожали, в магазине пистолета оставалось всего несколько патронов. Экспедиция Валентина Сергеевича превратилась в сущий ад, и я понимал, что лимит моего десантного везения исчерпан до самого донышка.

И в этот самый миг со стороны замка, скрытого в глубине мёртвого леса, вновь зазвучали рога. Но теперь трубил не один рог. Им вторила целая батарея, разносясь гулким, торжественным эхом по всей окрестности. Хозяева крепости поняли, что их передовой дозор уничтожен, и поднимали в ружье всю свою мёртвую армию.

Я не стал больше испытывать судьбу. Развернувшись на пятках, я побежал со всех ног прочь по просеке, утопая в грязи и не заботясь о вещах. Пятьдесят долларов казались теперь самой нелепой шуткой в моей жизни. Главное было, успеть добежать до скалистого утёса, где чернел спасительный проход в наши знакомые, серые купеческие туннели.

Я бежал так, что лёгкие внутри превратились в два горящих куска наждака. Берцы с противным, хлюпающим звуком вязли в жирной чёрной грязи, ветви чешуйчатых деревьев наотмашь хлестали по лицу, оставляя липкие, приторно пахнущие полосы. Я не оборачивался. Сзади, со стороны проклятого каменного замка, ревели рога, гулко, плотно, словно мёртвая армия уже снялась с места и разворачивалась в боевые порядки, чтобы прочесать эту туманную местность до последнего куста.

В голове набатом стучала только одна мысль:

«Успеть. Только бы успеть добежать до утёса».

Это место не было предназначено для живых. Мы сунули нос в чужую среду, и то, что Сергеич с Любочкой остались там в качестве корма, лишь закономерный итог их интеллигентского слабоумия.

Вот и скалистый склон. Серый, ровный овал дореволюционной кладки Попова показался мне в этот момент краше родной хрущёвки. Я буквально раком, цепляясь ободранными пальцами за склизкие камни, взлетел по насыпи и перемахнул невидимую границу, провалившись обратно в сырую, вонючую темноту купеческого туннеля.

Ноги сразу скользнули по мокрому бетону отмостки. Я упал на бок, больно ударившись плечом, но пистолет из рук не выпустил. Развернулся на животе, тяжело и шумно ловя ртом воздух, пахнущий родным городским смрадом, и навёл ствол обратно на овальный проход. Руки ходили ходуном.

Вдруг земля на самой границе портала, прямо в колее чёрного дёрна, яростно зашевелилась. Пласты грязи взлетели вверх, и наружу, шумно и натужно сопя, начала выбираться какая-то новая, невиданная гадина.

Размером чудовище было с хорошую псину, но на этом любое сходство с земной фауной заканчивалось. Дикая, кошмарная помесь крота и какого-то приземистого, недоразвитого медведя. Шерсть росла жёсткими пучками вдоль мощного хребта. Зато передние лапы представляли собой настоящие живые заступы, широченные, с плоскими роговыми когтями толщиной в палец, которыми она с лёгкостью крошила грунт, выбираясь из прохода. Тварь вела себя нагло. Прямой свет, пробивающийся из-за её спины, ей явно не нравился, так как она утробно шипела, брызгая пеной из кожистой пасти, усаженной плоскими жёлтыми пластинами зубов. Ноздри судорожно расширились, втягивая воздух. В складках бледной, серой кожи на морде я разглядел крошечную, затянутую мутной плёнкой щёлочку глаза.

— На, сука! — выдохнул я и, поймав эту слепую щёлочку в прицел, дважды нажал на спуск.

Грохот в замкнутом пространстве кирпичной галереи ударил по ушам, как кувалдой. Пули пошли кучно. Первая с треском выбила кусок чешуйчатой коры на той стороне, а вот вторая аккурат вошла гадине точно в её мутный, плёночный глаз. Из башки монстра полетели брызги густой, чёрной, похожей на дёготь крови.

Тварь тонко, пронзительно взвизгнула. Звук был похож на скрежет ржавой пилы. Кажущаяся медлительность этого подземного мешка с мышцами моментально исчезла. Захлёбываясь собственной кровью, она, ловко перебирая лапами-лопатами, отпрянула назад, завалилась на бок и ходко, воровски устремилась прочь, мгновенно растворившись в лесной серой хмари.

Затвор пистолета встал на задержку. Патроны кончились. Судорожно, ломая ногти, я выдернул пустой магазин, вогнал на его место второй, последний, полный, и рванул затворную раму.

Ждать, пока гадина вернётся с подмогой, или пока из тумана выкатится кавалерия мёртвых, я не собирался. Развернувшись, я припустил бегом по туннелям, лавируя между крысами, грязной ватной паутиной и горами дождевого мусора.

Дальнейшее я помню смутно. Это был сплошной, бесконечный кошмар блуждания по подземным кишкам нашего благословенного райцентра. Ориентиров не было, так как схемы Никитаева остались гнить в чужой чёрной грязи. Я бежал наобум, поворачивая то в бетонные кольца сталинских коллекторов, то возвращаясь в сырые поповские ходы. Несколько раз мне казалось, что из тёмных боковых щелей доносится приторный, удушливый дух, и я снова ломился вперёд, сдирая локти в кровь о шершавую кладку.

Выбрался на поверхность я уже глубоким вечером, когда окончательно стемнело. С трудом, упираясь ногами в склизкие кирпичные стены, я сумел отжать ржавую решётку ливнёвки на окраине парка Культуры, аккурат возле старой церкви Михаила Архангела. Когда я вылез наружу и повалился на чистый, свежий ноябрьский снежок, меня трясло так, что зуб на зуб не попадал. Мир вокруг казался до странности мирным и привычным. Тускло горели жёлтые точки в окнах панельных девятиэтажек, вдали уныло сигналил маневровый тепловоз, а на дорогах раскисал всё тот же серый пригородный чернозём. Обычная гражданская жизнь.

Я добрёл до хрущёвки брата на автомате, пряча ободранные руки в карманы куртки. Слава богу, объясняться с Колькой мне в тот день не пришлось. На моё паническое везение, именно в это ноябрьское утро брат вместе со своей новой пассией улетел на отдых в Египет. Две недели на тёплом синайском песочке. Колька ради этого крутился в своём кооперативе последние полгода без продыху, сбывая пуховики. Дома было пусто, пахло въевшимся в мебель табаком и Колькиным одеколоном. Я закрыл входную дверь на все защёлки, залез в ванну и битый час отмывал горячей водой серую дорожную грязь, пепел мёртвых всадников и мазутную подземную слизь.

Когда брат вернулся через две недели, загорелый, довольный и притащивший кучу глупых сувениров, город уже вовсю жил своими привычными, кровавыми буднями. На исчезновение школьного историка Никитаева и его ассистентки из краеведческого музея Любочки Токаревой никто особого внимания не обратил. Дела об их пропаже в горотделе, конечно, завели для проформы, но расследовать их никто не спешил. За эти две недели в нашем Богом забытом райцентре произошло несколько таких громких и жестоких разборок, что у ментов головы шли кругом. На Центральном рынке взорвали машину одного из коммерсантов, деливших палатки, а в пригороде наглухо положили ещё четверых блатных из бывшей бригады Черепа. На фоне этого криминального винегрета исчезновение двух тихих интеллигентов казалось сущим пустяком. О том, что они ушли под землю вместе со мной, никто в городе не знал. Единственным свидетелем их планов был Колька, но он за время своего египетского отдыха то ли напрочь забыл про эту странную экспедицию, то ли просто не придал значения. Ну ушли и ушли, мало ли куда люди в девяностые деваются.

Но спать спокойно я не мог. Каждую ночь мне снились чешуйчатые деревья, пасть-воронка кольчатого червя и мёртвые прекрасные лица всадников, рассыпающиеся серым прахом. Я понимал, что оставлять эту дверь открытой, чистой воды самоубийство. Рано или поздно они найдут дорогу наружу. Бетонные кольца и ржавые решётки ливнёвок — это просто пластырь на гнилой язве под нашим городом.

Через три дня после спуска я задействовал свои старые армейские связи. Благо, в те лихие времена достать взрывчатку у нужных людей было можно. Мне вынесли четыре тяжёлые тротиловые шашки, моток детонирующего шнура и пару капсюлей-детонаторов. Настоящий сапёрный подарок, надёжный и безотказный.

Ночью я снова вернулся к забору овощебазы. Моросил всё тот же пакостный ноябрьский дождь. Я бесшумно отжал ржавую створку решётки коллектора Попова, спустился вниз и прошёл по туннелю метров двести, аккурат до того места, где старинный красный купеческий кирпич переходил в серый сталинский бетон. На ту сторону, к овальному проходу в мёртвый лес, я выходить даже не думал. Дураков не было.

Я деловито заложил тротил под опорные арки дореволюционной кладки, плотно заклинив шашки между кирпичами, аккуратно протянул шнур назад, к выходу, и зажёг фитиль.

Рвануло знатно. Наверху, на поверхности, в этот момент глухо ухнуло, а земля под забором овощебазы заметно вздрогнула. В туннеле раздался страшный, грохочущий обвал. Купеческий кирпич, выдержавший сто лет грунтовых вод, не устоял против тротила. Своды сложились внутрь, намертво запечатывая проход тоннами прессованной глины и вековых камней.

Правда, на следующий день по городу пошёл слух, что в промзоне со стороны старого пивзавода окончательно просел и частично обрушился один из заброшенных подземных ледников, которые и так стояли под снос. Но на эту мелочь никто внимания не обратил. Коммунальщики просто огородили место провала ржавой проволокой и забыли через два дня. Начальству перед областью лишние заботы были не нужны.

Прошло уже много лет. Страна сменила вывески, а я давно обзавёлся семьёй, нормальной гражданской работой и сединой на висках. Больше я под землю не спускался. Никогда в жизни. Даже когда дома забивался простой слив в ванной, у меня внутри всё непроизвольно цепенело, а в ноздри будто снова ударял приторный запах подземелья.

Тот туманный мир с его чёрным замком и слепыми тварями остался там, за глухим завалом купеческого кирпича Попова. Надеюсь, тротил запечатал эту язву надёжно.

Чужак

Чужак

Капитан Василий Шилов по прозвищу Шило не любил торговые центры. В мирное время эти циклопические сооружения из стекла, пластика и бетона казались ему памятниками человеческому тщеславию и безудержному потреблению, где люди бесцельно слонялись часами, тратя деньги на ненужный хлам. В военное же время, а для Шилова любое время, когда приходилось заряжать автоматы боевыми, автоматически становилось военным, торговые центры превращались в сущий кошмар для штурмовых групп.

Это был идеальный капкан. Огромные открытые пространства атриумов, где тебя видно как на ладони с любого яруса. Десятки стеклянных витрин, готовых от малейшего чиха превратиться в тучу смертоносных осколков. Лабиринты подсобных помещений, вентиляционные шахты, в которых чёрт ногу сломит, и, что хуже всего, сотни испуганных, обезумевших от страха гражданских.

Сейчас Гранд Плаза напоминала какой-нибудь вскрытый муравейник, который сверху прихлопнули бетонной плитой. Изнутри не доносилось ни звука, но этот молчаливый покой был обманчивым. Там, за запертыми стеклянными дверями центрального входа, пахло пролитой кровью.

Шилов сидел на корточках в тени тяжёлого бронированного грузовика КамАЗ Выстрел, привалившись спиной к колесу. На нём был полный штурмовой комплект, тяжёлый бронежилет Корунд ВМ пятого класса защиты с паховым фартуком и наплечниками, поверх которого плотно сидела разгрузочная система с магазинами. На голове находился глухой шлем ЛШЗ 2+ с опущенным забралом из пулестойкого поликарбоната. Из-за этого снаряжения, весившего добрых тридцать килограммов, бойцов спецназа обыватели часто называли космонавтами. Доля правды в этом была. Дышать в такой сбруе через узкие прорези, когда сердце готово выскочить из груди, приходилось так же тяжело, как в разреженном воздухе стратосферы.

В руках Василий привычно и бережно держал модернизированный автомат АК-12 с глушителем, коллиматорным прицелом 1П87 и тактической рукояткой. Оружие было продолжением его рук, привычным, послушным инструментом, который никогда не подводил, если за ним правильно ухаживать. Цинично говоря, в его тридцать два года этот кусок полимера и стали был самой надёжной вещью в жизни. Женщины уходили, начальство менялось, паркетные генералы писали глупые циркуляры, а старый добрый калибр 5,45 оставался неизменным аргументом в любом споре.

— Шило, я Один Один, как слышишь, приём, — раздался в беспроводной гарнитуре, плотно прижатой к уху под шлемом, хриплый голос майора Зубова.

Майор сидел в передвижном штабе в трёхстах метрах отсюда и сверлил глазами мониторы.

Василий коснулся пальцем в тактической перчатке кнопки на груди.

— Один Один, я Шило. Слышу чётко. Готовы к работе.

— Слушай вводную, Вася. Переговоры зашли в тупик. Эти ублюдки внутри не хотят разговаривать. Они только что выбросили на ступени труп охранника. Требуют вертолёт и коридор до аэродрома, иначе каждые пять минут будут пускать в расход по заложнику. Губернатор дал добро на штурм. У вас ровно три минуты до команды Ноль.

— Понял тебя, Один Один. Какое распределение?

— Твоя группа Альфа заходит через северный служебный вход, со стороны дебаркадера. Группа Браво давит через центральный, как только вы начнёте шуметь. По данным тепловизоров с беспилотника, основная масса заложников, человек сорок, заблокирована на третьем этаже в ресторанном дворике. Там же сидят три кадра с автоматами. Ещё двое контролируют подходы на втором. Про главного сукина сына информации нет. Предположительно, он на первом у пульта управления или ошивается рядом с баррикадами. Работайте чисто. И помни, там, судя по всему, заложена грязная инженерная мина. Кустарщина, но бахнуть может знатно.

— Принято. Сделаем в лучшем виде, — буркнул Шилов и отключил связь.

Он поднялся, коротко хрустнув коленями. Спецназовская романтика, о которой писали в газетах и снимали глупые сериалы, на деле состояла из пота, одышки, запаха тела внутри бронекомбинезона и тяжёлой, рутинной работы по ликвидации двуногих вредителей. Шилов не испытывал к террористам ни ненависти, ни злости. Для него они были просто опасными биологическими объектами, которые подлежали утилизации согласно инструкции. Как бешеные собаки. Если собака кусает людей, её не воспитывают, её пристреливают.

Он обернулся к своей группе. Пятеро крепких, закованных в броню мужчин замерли в тени стены, проверяя оружие. Док, Доцент, Серый, Карась и молодой Сева, для которого этот выход был всего вторым в жизни. Все опытные, обстрелянные, понимающие друг друга не то что с полуслова, а с полувзгляда, по мимолётному движению ствола или наклону головы.

— Так, братцы, внимание, — тихо сказал Шилов, подойдя ближе. — Переговоры всё. Нам дали зелёный свет. Заходим через северный дебаркадер. Наша задача, просочиться на третий уровень кратчайшим путём, пока Браво устраивает им концерт у главного входа. Сева, ты идёшь вторым, держишь тыл и не дёргаешься. Увидишь цель, стреляй короткими. Не вздумай поливать от живота, как в кино. Доцент, на тебе тепловизор. Док, ты замыкающий. Вопросы.

Вопросов не было. Мужчины лишь молча кивнули. В такие минуты лишние слова только засоряли эфир и голову. Каждый из них знал свой сектор, свой манёвр и свою долю риска.

— Тогда пошли, и помолись, кто умеет, — цинично добавил Шилов, хотя сам в бога не верил, так как его богом была баллистика и вовремя почищенный газовый поршень автомата.

Группа двинулась вдоль стены серой бетонной коробки торгового центра. Движения их были плавными, перетекающими. Так ходят люди, привыкшие носить на себе вес хорошего мешка с картошкой и при этом не издавать лишних звуков.

Они подошли к серой металлической двери служебного входа. На ней красовалась аккуратная вывеска. Для персонала. Посторонним вход воспрещён. Шилов мысленно усмехнулся. Сегодня они были самыми неподходящими посторонними из всех возможных.

Карась, нёсший тяжёлый штурмовой щит, плавно выдвинулся вперёд, закрывая собой Шилова и Доцента. Серый достал из подсумка небольшой гидравлический инструмент, похожий на массивные кусачки, так называемый выкусыватель замков. Настоящий спецназ редко выбивает двери ногами, как это любят показывать в голливудских боевиках. Нога может соскользнуть, можно потерять равновесие, да и грохоту от этого на всю округу. Профессионалы работают тихо и методично.

— Один Один, мы на точке Север, готовы к проникновению, — прошептал Шилов в микрофон.

— Принято, Шило. Ждите единого сигнала. Пять, четыре, три.

Василий почувствовал, как внутри него включился привычный внутренний метроном. В такие мгновения время всегда замедляло свой ход. Мир сужался до размеров прицельной марки, звуки становились глухими, а собственное сердцебиение отдавалось в ушах мерными, тяжёлыми ударами. Он проверил предохранитель. Снят. Патрон в патроннике. Палец лежит вдоль спусковой скобы, чуть касаясь металла.

— Два, один. Ноль. Работайте.

Где-то с противоположной стороны здания, у центрального фасада, оглушительно ухнуло. Это группа Браво подорвала накладные заряды на стеклянных витражах, создавая отвлекающий манёвр и облако пыли. Одновременно с этим Серый с тихим хрустом перекусил калёный штырь замка служебной двери. Карась мощным толчком плеча всадил щит внутрь открывающегося проёма.

— Внутри, — коротко выдохнул Доцент.

Группа втянулась в тёмный коридор дебаркадера. Здесь отчётливо пахло гнилым луком, кошачьей мочой и сыростью. Обычные внутренности любого большого магазина. Василий шёл сразу за щитовым. Ствол его АК-12 ходил влево вправо, сканируя углы. Пересечение коридоров. Налево складские ячейки, направо подъём к грузовому лифту и лестничному маршу.

— Чисто, — шепнул Карась, проверяя левый сектор.

— На лестницу, ходу, — скомандовал Шилов.

Они поднимались по бетонным ступеням беззвучными тенями. На втором этаже Доцент, шедший с портативным тепловизором, поднял руку с зажатым кулаком, знак Стоп. Группа мгновенно замерла, рассредоточившись по ступеням. Кто-то присел, кто-то остался стоять, контролируя верхний пролёт.

— В щели приоткрытой двери, на галерее второго яруса, вижу один тепловой силуэт, — едва слышно проговорил Доцент в гарнитуру. — Дистанция метров двенадцать. Стоит спиной к нам, смотрит вниз, на атриум. В руках длинноствол.

— Серый, Доцент, убрать тихо, — распорядился Шилов.

Двое бойцов скользнули мимо щита. Дверь, ведущая на торговую галерею второго этажа, была приоткрыта. Серый плавно высунул ствол автомата с массивным надульником глушителя ПБС. Две короткие, едва слышные очереди, прозвучавшие как негромкие хлопки в ладоши, тюк тюк, тюк тюк.

Через секунду Серый показал два пальца, а затем опустил руку. Объект ликвидирован. Земное притяжение сработало безотказно. Тело террориста кулем осело на кафельный пол, даже не успев вскрикнуть.

— Движемся на третий, — скомандовал Шилов, чувствуя, как адреналин начинает приятно покалывать кончики пальцев.

Пока всё шло слишком гладко, а Василий по опыту знал, что если на войне всё идёт гладко, значит, ты просто ещё не понял, где именно тебя ждут неприятности.

Когда группа поднялась на площадку третьего этажа и осторожно заглянула через стеклянную перегородку в зону ресторанного дворика, ситуация мгновенно обострилась. Расчёт майора Зубова на то, что террористы будут паниковать из-за атаки с центрального входа, оправдался лишь частично. Они не паниковали. Они готовились подороже продать свои шкуры.

Шилов увидел их сквозь дымку, которая уже начала заполнять здание от взрывов внизу. Трое мужчин в камуфляжных куртках и чёрных масках стояли за перевёрнутыми пластиковыми столами фастфуда. За ними, на полу, сгруппировавшись в живую кучу, сидели заложники, женщины, какие-то подростки, плачущие дети. Один из бандитов, рослый детина с седой бородой, торчащей из-под маски, держал в руке автомат, направленный на людей, а второй судорожно возился у массивной квадратной коробки, от которой тянулись провода к центральной колонне здания.

Та самая мина, молнией пронеслось в голове Шилова. Инженерная кустарщина. Если этот смертник замкнёт цепь, здесь сложит половину перекрытий вместе с нами и заложниками.

— Браво, мы на третьем, у нас тут готовят подрыв, — яростно прошипел Шилов в эфир, теряя былую невозмутимость. — Штурм, штурм. Работаем по готовности.

Он первым выскочил из-за укрытия, беря на прицел бородатого. Тот заметил движение космонавтов и начал разворачивать ствол своего АК 74 в сторону заложников.

Василий нажал на спуск. Его АК послушно задёргался в руках, выплёвывая свинец. Три пули легли бородатому точно в грудь. Мужчина отлетел назад, опрокидывая стойку с подносами.

В ту же секунду Доцент и Серый открыли огонь по второму бандиту. Тот дёрнулся, выронил автомат, но падая, увлёк за собой провода, тянущиеся к коробке на полу.

Третий террорист, которого Шилов до этого не видел, так как он прятался за массивным хромированным холодильником с напитками, истошно, пронзительно закричал что-то на незнакомом диалекте. Во рту на секунду блеснули острые, нечеловеческие зубы, но Василий не обратил внимания на это. В его руке тускло блеснула ребристая поверхность гранаты Ф 1. Обычная эфка, лимонка. Дальность разлёта осколков до двухсот метров. В закрытом помещении это гарантированная смерть для всех, кто не спрятался за тяжёлой броней.

— Граната, — истошно крикнул молодой Сева, совершая классическую ошибку, попытавшись закрыться руками вместо того, чтобы упасть за щит Карася.

Шилов среагировал на уровне рефлексов, вбитых годами тренировок и боевых выходов. Он сделал два быстрых шага вперёд, на ходу ловя в прицел голову гранатомётчика, и нажал на спуск одновременно с тем, как бандит разжал пальцы.

Пуля Василия разнесла череп террориста, но граната уже вылетела из его руки. Она покатилась по кафельному полу, оставляя за собой тонкий след отскакивающей чеки. И покатилась она прямо к ногам испуганной девочки в розовой куртке, которая замерла в первом ряду заложников.

Не успею, спокойно подумал Шилов.

Время остановилось совсем. Он видел, как медленно вращается в воздухе чугунное яйцо гранаты. Он видел бледное лицо ребёнка. Он видел, как падает навзничь убитый им террорист.

Времени на размышления не было. Циничный расчёт профессионала подсказал единственный выход, что если он не перекроет траекторию взрыва своим телом в тяжёлом Корунде, погибнут десятки людей. Его бронежилет, возможно, удержит часть осколков, но ударная волна разрушит лёгкие. Это была путёвка в один конец, без вариантов и скидок на везение.

Шилов рванулся вперёд, буквально в полёте накрывая собой катящуюся гранату, сгребая её под свой бронежилет и одновременно пытаясь оттолкнуть ребёнка назад.

В этот же миг умирающий у колонны второй бандит судорожно дёрнул рукой, замыкая оголённые провода самодельного взрывного устройства.

Произошло наложение ударных волн. Два взрыва, направленный заряд инженерной мины и разрыв оборонительной гранаты Ф 1, слились в один чудовищный, апокалиптический грохот.

Ослепительная, яростная вспышка белого света поглотила всё. Ресторанный дворик, испуганные лица заложников, крики товарищей в гарнитуре и саму реальность. Шилов почувствовал, как его тело подхватила неведомая, колоссальная сила, разрывая на части саму ткань бытия. Боли не было. Было лишь ощущение стремительного, бесконечного падения в абсолютную, звенящую пустоту, где не существовало ни времени, ни пространства, ни самой жизни.

А затем наступила тишина. Такая глубокая и плотная, какой капитан Василий Шилов не слышал никогда в своей жизни.

Глухота уходила нехотя, со скрипом, будто ржавые болты выкручивали прямо из черепной коробки. Первым вернулось обоняние. Это было странно, потому что после близкого подрыва двух зарядов человеческий нос, если, конечно, владелец этого носа умудрялся выжить, должен был чувствовать исключительно вонь горелого тротила и приторно сладкий, ни с чем не сравнимый запах человеческой крови.

Вместо этого в ноздри ударил густой, сырой дух. Так пахнет лес после затяжного осеннего ливня, когда прелая хвоя и мокрая кора отдают тепло, смешивая его с чем-то затхлым, подземным, похожим на запах погреба.

Капитан Василий Шилов открыл глаза. Перед взором плыли жирные фиолетовые круги, закономерное следствие жесточайшей контузии. Он судорожно вздохнул, ожидая, что грудную клетку сейчас прошьёт лютая, разрывающая боль от сломанных рёбер и лопнувших лёгких, но грудь поднялась легко. Корунд на удивление не давил, хотя штурмовой жилет со всей сбруей сидел на теле плотно.

Василий приподнялся на локтях, сплюнул густую, вязкую слюну с отчётливым привкусом гари и огляделся. По всем законам баллистики и здравого смысла он должен был лежать на обломках пластиковой мебели посреди развороченного ресторанного дворика Гранд Плазы. Под ним же сейчас была мягкая, пружинящая почва угольно чёрного цвета.

— Какого дьявола, — хрипло пробормотал он. Собственный голос показался чужим, будто доносился из глубокого колодца. — Где я.

Шилов заставил себя сесть. Голова кружилась, но терпимо. Профессионализм, взращённый годами службы в горячих точках, требовал немедленной ревизии имущества и оценки тактической обстановки.

Автомат АК-12 лежал рядом, прямо на чёрной земле. Василий перехватил его за пистолетную рукоятку. Холодный металл ствольной коробки и шершавый полимер цевья ощущались привычно и надёжно. Наружный осмотр оружия показал, что ствол цел, коллиматорный прицел 1П87 не расколот, хотя на ствольной коробке отчётливо виднелся тонкий слой серой копоти. Шилов отсоединил магазин. Тридцать патронов, полнёхонек. Передёрнул затвор. На землю упал патрон с чистой, нестреляной гильзой калибра 5,45. Василий аккуратно подобрал его, вставил обратно в магазин и примкнул его к автомату. Оружие к бою готово. Но воевать здесь, судя по всему, было не с кем.

Он находился посреди просторной лесной просеки. Вокруг плотной стеной стояли деревья-великаны, каких Шилов не видел ни в тайге, ни на Кавказе, ни тем более в пригородных лесопарках. Это были колоссальные стволы, чья кора покрыта крупной, плотной чешуёй, тускло отливающей серо-зелёным металлом. Ни листьев, ни хвои на ветках разглядеть не удавалось, потому что корявые, узловатые сучья уходили высоко вверх и бесследно растворялись в глухой серой хмари.

Василий поднялся на ноги, покачнулся, поймал равновесие. Тяжёлая экипировка весом под тридцать килограммов сейчас ощущалась как-то иначе, легче, словно земное притяжение решило сделать спецназовцу скидку на контузию.

Он подошёл к ближайшему древесному гиганту. Кора на ощупь оказалась неожиданно тёплой. Шилов снял правую перчатку, оголив загрубевшие, мозолистые пальцы, и коснулся древесины. Под ладонью чешуйки слегка вибрировали, будто под ними пульсировали не растительные соки, а тёплая, живая кровь. Это было странно и дико для человека, привыкшего доверять только инструкциям и уставу гарнизонной службы.

Василий отнял руку и посмотрел на ладонь. На коже остался слабый, едва заметный след серой пыльцы, которая помигивала в полумраке блёклыми искрами.

— Так, Шилов, — тихо сказал он сам себе, стараясь заземлить сознание. — Либо тебя знатно шандарахнуло по голове в этом торговом центре, либо мы провалились в какую-то секретную подземную оранжерею для олигархов.

Но циничный ум штурмовика тут же отверг эту глупую гипотезу. Никакая оранжерея в мире не могла иметь такого масштаба.

Капитан закинул голову назад, пытаясь сквозь густую, почти монолитную хмарь разглядеть небо. Серый свет рассеивался, превращаясь в ровное, мёртвое марево, отчего весь лес казался погружённым в гигантский аквариум с мутной водой. На высоте тридцати метров, где качались огромные ветви, Шилов заметил странное шевеление. Там, в серой полумгле, неторопливо плыли огромные, размером с хорошую тарелку, полупрозрачные существа, похожие на воздушных медуз. Они лениво перебирали тонкими нитями щупалец, светясь изнутри мягким лазурным сиянием.

Шилов зажмурился, посчитал про себя до десяти, снова открыл глаза. Медузы не исчезли. Они продолжали свой неспешный дрейф среди исполинских ветвей.

Капитан опустил взгляд под ноги. Прямо у его берцев из чёрной, пружинящей почвы выполз тонкий, белёсый червь, размером с палец. Он слепо тыкался в стороны, сворачивался в кольцо и снова разворачивался, оставляя за собой влажный, блестящий след. Чуть дальше виднелись ещё десятки таких же. Они копошились в грязи, медленно и равнодушно.

Шилов присел на корточки, наблюдая за белёсыми червями. Мир вокруг жил своей, абсолютно автономной, глубокой и чуждой жизнью. В воздухе кружились мелкие светящиеся мошки, оставляя за собой едва заметные неоновые следы. Воздух был настолько чистым, что у капитана, привыкшего к городскому смогу и выхлопным газам, с непривычки слегка кружилась голова. Здесь не было ни намёка на цивилизацию. Ни звука далёкого шоссе, ни гула самолёта в вышине, ни привычного треска радиоэфира.

Кстати, о радиоэфире.

Василий коснулся пальцем кнопки гарнитуры на груди.

— Один Один, я Шило, как слышите меня, — позвал он в пустоту. — Приём.

В ответ наушник выдал лишь ровное, глухое шипение статики, сквозь которое временами пробивался странный, ритмичный шёпот, похожий на шелест травы на ветру. Ни Зубова, ни группы Браво, ни парней из его родной Альфы на связи не было. Капитан Василий Шилов остался один на один с этим тихим, пахнущим прелой хвоей миром, где время, казалось, замедлило свой ход до полной остановки.

Где-то на краю сознания билась единственная мысль.

Так не бывает. Не бывает. Торговый центр. Взрыв. Кровь. А тут трава, запах хвои и эти твари в кронах.

Он не знал, что Гранд Плаза стоит на месте старых складов пивзавода, под которыми ещё с прошлого века гнили в сырости купеческие туннели. Не знал, что под этими туннелями есть ход, который однажды уже заваливали тротилом. Не знал, что ход этот не закрылся до конца.

Шилов поднялся, поправил ремень автомата и шагнул вперёд по просеке. Туман впереди качнулся и сомкнулся за его спиной.

Глухое шипение статики в наушнике, перемежающееся странным шелестящим шёпотом, прекратилось, стоило капитану Василию Шилову отключить питание радиостанции на груди. Толку от куска пластика и проводов всё равно не было. По всем законам физики, баллистики и здравого смысла его должно было размазать по кафельному полу ресторанного дворика Гранд Плазы сочетанным ударом оборонительной эфки и инженерной кустарной мины. Пятый класс защиты Корунда вещь надёжная, но против законов сохранения энергии не попрёшь. Гидродинамический удар просто обязан был превратить лёгкие и печень штурмовика в однородную кашу.

Однако Василий стоял на ногах. Дышалось на удивление легко. Голова после контузии постепенно прекращала кружиться, а жирные фиолетовые пятна перед глазами уступали место ровной угрюмой реальности этого странного места.

Опыт, вбитый годами службы в спецназе, требовал немедленной тактической ревизии. Надеяться на чудо в их работе это самый верный способ поехать на родину в цинковом макинтоше за счёт ведомства. Если ты выжил там, где выжить не мог, значит, вводная изменилась, и ты попал в ещё более глубокую задницу.

Шилов присел на одно колено, аккуратно положив АК на чёрный дёрн, и принялся споро избавляться от лишней сбруи. Полный штурмовой комплект весом под тридцать килограммов хорош для короткого яростного налёта на тридцать минут, но для автономного рейда в неизвестность он не годился.

Быстрым движением капитан отстегнул тяжёлые наплечники и массивный паховый фартук Корунда. Оставил только монолитную плиту жилета, защищавшую грудь и спину. Без неё в незнакомом лесу делать нечего. Проверил подсумки на разгрузке. Четыре полных магазина к двенадцатому калашу, аккуратно уложенные пулями вниз. На бедре надёжный армейский ГШ-18 с восемнадцатью патронами в обойме, патрон в стволе. На поясе тяжёлый тактический нож с тёмным антибликовым покрытием. Жить можно. Воевать тем более.

Пока Василий проверял защёлки подсумков, в его голове судорожно крутилась одна и та же мысль. Где, чёрт возьми, он оказался. Какая, к чёрту, просека посреди зимы и торгового центра. Его циничный прагматичный ум штурмовика наотрез отказывался принимать мистическую чертовщину. Чудес на свете не бывает. За каждую странность всегда отвечает вполне конкретное ведомство.

Первая и самая логичная мысль, пришедшая Шилову на ум, это то, что его знатно шандарахнуло взрывной волной. Всё вокруг, от чёрной земли до лазурных медуз в кронах, это просто затянувшийся предсмертный бред контуженного мозга, пока Док на пару с реаниматологами пытается запустить его остановившееся сердце на полу разрушенного фудкорта. При глубоких гипоксиях мозг и не такие картинки подсовывает перед тем, как окончательно погаснуть.

Вторая гипотеза была куда прозаичнее и опаснее. Гранд Плаза строилась на окраине города, в бывшей промышленной зоне. Что, если под фундаментами торгового центра располагался какой-то старый секретный объект Минобороны или закрытый НИИ времён СССР, о котором паркетные генералы предпочли забыть. Закрытая подземная биолаборатория, гигантский экранированный бункер, где десятилетиями выращивали эту чешуйчатую дрянь и белёсых червей в рамках какого-нибудь очередного проекта по выживанию в условиях ядерной войны. Террористы могли случайно нарушить герметизацию нижних ярусов своей кустарной миной, и Василия просто швырнуло взрывом сквозь пролом перекрытий прямо в эту подземную оранжерею. Гипотеза выглядела так себе, учитывая масштабы этого мёртвого леса, но она хотя бы укладывалась в рамки материального осязаемого мира, где действуют приказы и инструкции.

Под ногами лениво и равнодушно продолжали копошиться белёсые черви размером с палец, оставляя на чёрной земле склизкие влажные следы. Шилов брезгливо наступил на одного из них подошвой тяжёлого берца. Раздался тихий влажный хруст. Наружу брызнула прозрачная слизь. Живая дрянь. Биологическая. А раз она биологическая, значит, её можно уничтожить стандартными армейскими методами. Если это галлюцинация, то слишком уж осязаемая. Если секретный полигон, значит, у него должен быть периметр, охрана и выход к людям.

Капитан поднялся, поудобнее перехватил АК-12 за тактическую рукоятку и двинулся вперёд по широкой лесной просеке, выбрав направление наугад.

Движения его были плавными и перетекающими. Штурмовой шаг, ствол автомата ходил влево вправо под углом сорок пять градусов, сканируя серую хмарь тумана. Коллиматор 1П87 тускло светился прицельной маркой, готовой в любую секунду лечь на цель.

Вокруг стояла монолитная, давящая на мозги тишина. Ни звука далёкого шоссе, ни гула самолёта в вышине. Только его собственное тяжёлое дыхание внутри шлема.

Пройдя несколько метров, Василий внезапно наткнулся на сапог. Такой обычный резиновый сапог, одиночно валявшийся в жухлой траве. Откуда он здесь взялся, мужчина понятия не имел. Но было видно, что эта вещь пролежала здесь довольно долго.

«Зубы!» — вдруг вспомнил он.

У одного из террористов были во рту острые зубы, не человеческие, а иглоподобные, чего, конечно, быть просто не могло.

«Да нет, бред. Просто показалось».

Неожиданно справа, метрах в двадцати за пеленой тумана, раздался отчётливый сухой шорох, будто кто-то тяжёлый наступил на чешуйчатую ветку или прополз по жирной чёрной почве.

Шилов мгновенно замер на полушаге, плавно опускаясь на одно колено. Автомат сам прыгнул к плечу, прицельная марка намертво впилась в серую стену хмари. Палец застыл на спусковом крючке, едва касаясь холодного металла. Василий затаил дыхание, превратившись в слух. Каждую секунду он ожидал, что из тумана выскочит дикий зверь или вооружённый часовой этого секретного периметра.

Тишина. Только мошки светящиеся кружились над грязью, оставляя блёклые неоновые следы. Шорох не повторился. Капитан подождал ещё около минуты, контролируя сектор, затем медленно поднялся и двинулся дальше, стараясь ступать как можно тише.

Просека плавно пошла под уклон, и тут туман впереди качнулся, лениво расходясь в стороны, словно театральный занавес.

«Что за хрень?»

Прямо перед Шиловым вырос высокий, лишённый всякой растительности скалистый холм. А на его вершине, угрюмо разрезая серое мёртвое небо, высился колоссальный замок. Он был сложен из потемневшего от времени, почти чёрного камня. Острые шпили башенок, хищные ломаные линии зубчатых стен, узкие провалы бойниц, похожие на пустые глазницы черепа. Архитектура была дикой, чужой, но для военного ума Василия вполне понятной. Капитан оценил это сооружение не как средневековое чудо из приключенческих книжек, а как классический укреплённый опорный пункт условного противника. Высота стен метров двенадцать, подходы простреливаются идеально, штурмовать такое в лоб без поддержки артиллерии и пары звеньев вертушек, чистое незамутнённое самоубийство.

Лезть к центральным воротам, которые смутно угадывались в основании главной башни, Шилов, понятное дело, не собирался. В Центре специального назначения учили другому. Если враг ждёт тебя у двери, то заходи через крышу или подвал.

«Любопытно, кто там обитает?»

Откуда-то появилось непонятное чувство, что ему нужно попасть внутрь, и сделать это максимально незаметно.

Поэтому капитан плавно взял левее, уходя с открытой просеки под защиту чешуйчатых деревьев-великанов. Ноги бесшумно ступали по чёрной моховой подушке. Обойдя холм по широкой дуге с северного фланга, Василий наткнулся на то, что искал. В самом основании каменной стены замка, там, где скала переходила в кладку, чернел узкий провал старого дренажного желоба. Из этой каменной кишки наружу лениво вытекал ручеёк мутной маслянистой воды, а в лицо штурмовику ударил густой приторный сквозняк.

«Ну что, посторонним вход воспрещён?» мысленно усмехнулся Шилов, вспомнив вывеску на служебной двери торгового центра.

Пригнувшись, он включил подствольный тактический фонарь на минимальную мощность. Узкий сфокусированный луч света прорезал темноту желоба. Ширина прохода была сантиметров восемьдесят, человеку в тяжёлой броне протиснуться сложно, но капитан уже скинул лишние наплечники. Убрав автомат за спину на трёхточечный ремень, Василий на корточках, опираясь ладонями в перчатках на склизкие каменные плиты, пополз внутрь подземных коммуникаций замка.

Желоб шёл под углом вверх метров десять, а затем оборвался просторной сухой галереей. Под ногами вместо скальной породы оказался ровный, выложенный массивными тёмными плитами пол.

Шилов поднялся во весь рост, хрустнув коленями, и сразу перехватил АК в положение к бою. Вокруг стояла абсолютная звенящая темнота, нарушаемая лишь тихим ритмичным капаньем воды где-то в глубине коридоров.

Он опустил на шлеме ночное забрало, переключив прибор НВК на цифровой режим. Мир вокруг моментально окрасился в ровные фосфорические зелёные тона. Коридор, в котором оказался капитан, напоминал цокольный этаж какого-то древнего бункера или склепа. Стены были монолитными, без единого шва, а через каждые пять метров в них чернели глубокие технические ниши.

Василий двинулся вперёд, бесшумно ступая подошвами берцев по каменным плитам. Ствол автомата двигался из стороны в сторону. Пройдя первый перекрёсток, он заглянул в одну из ниш и инстинктивно замер, затаив дыхание, а его палец на спусковом крючке АК-12 напрягся до предела.

В нише, спиной к стене, стоял человек. Вернее, это выглядело как человек. Высокий подтянутый мужчина в богатых старинных одеждах из тяжёлой тёмной ткани, поверх которой тускло поблёскивали элементы воронёных доспехов. За спиной у него угадывался массивный арбалет. Но в его фигуре не было жизни. Грудная клетка не вздымалась, дыхание отсутствовало, а лицо. Лицо этого существа казалось идеальной невероятно красивой, но абсолютно неподвижной мёртвой маской. Глаза были широко открыты, но смотрели в пустоту перед собой остекленевшим взглядом таксидермического манекена.

Шилов сделал осторожный шаг ближе, не опуская ствола автомата. От манекена волнами исходил могильный леденящий холод, а в ноздри ударил приторный дух. По спине капитана невольно пробежал холодок, и он поймал себя на том, что дышит тише, чем обычно.

Он прошёл дальше по коридору. В следующих нишах картина повторилась с пугающей точностью. Это была целая подземная казарма, склад готовой продукции какого-то безумного анатомического театра. Десятки прекрасных мужчин и женщин стояли в каменных углублениях, застывшие, наряженные в шёлковые одежды, корсеты и латы, с мечами и луками в руках. Они стояли неподвижно, как статуи, выключенные из неведомой цепи и ждущие, пока что-то не запустит их вновь.

Вдруг из глубины галереи, из-за крутого поворота кирпичной кладки, донёсся отчётливый сухой шорох. Кто-то шёл по коридору, и этот кто то, в отличие от стоящих в нишах мертвецов, двигался автономно. Шаги были лёгкими и скользящими.

Шилов мгновенно прижался спиной к каменному выступу стены, сливаясь с тенью, и перевёл переводчик огня АК на одиночные. Автомат послушно замер в его руках. В подвальные ярусы замка шёл возможный объект для захвата.

Скользящий шорох шагов приближался со стороны левого ответвления коридора. Василий сильнее прижался спиной к каменному выступу ниши, практически слившись с монолитной стеной. Наружное забрало шлема было опущено, цифровой прибор ночного видения транслировал ровную фосфорически зелёную картинку, на которой все объекты выглядели плоскими и безжизненными. Автомат АК-12 замер в руке, прицельная марка коллиматора держалась строго на уровне угла кладки.

Через секунду из-за поворота показался силуэт. В приборе НВК штурмовик увидел лишь очертания высокой женской фигуры в пышных старинных одеждах, которая двигалась по коридору плавно, но с какой-то искусственной, пугающей механикой хорошо отлаженного автомата. На её голове блёклой точкой светился металлический ободок. Она шла мимо рядов застывших в нишах солдат, словно проверяя посты или делая обход складов. Одним словом, идеальный объект для захвата.

Шилов дождался, пока женщина поравняется с его укрытием и сделает ещё один шаг вперёд, подставляя незащищённую спину.

Нападение было молниеносным, отработанным до автоматизма на сотнях тренировок. Капитан единым рывком вывалился из ниши. Правая рука штурмовика стальным полукольцом захлестнула шею цели, блокируя гортань локтевым сгибом, а левая жёстко перехватила её правое запястье, заламывая руку за спину. Одновременно с этим Василий резко подбил тяжёлым берцем её коленный сустав сзади, увлекая тело на каменные плиты пола.

Нимфа попыталась сопротивляться. Она рванулась назад с неожиданной, страшной силой гидравлического пресса. Под пальцами Шилова оказалась не податливая человеческая плоть, а неестественно жёсткий, плотный каркас, напоминающий промороженное мясо. Существо в образе женщины не издало ни единого звука, так как в её лёгких попросту не было воздуха для хрипа.

Её свободная рука взметнулась вверх, пытаясь вцепиться в шлем капитана, но Шилов сработал профессионально. Используя инерцию собственного рывка, он перенёс вес тела, навалился сверху и ловко впечатал противника лицом в холодный камень. Быстрым движением он выдернул из разгрузки сверхпрочную пластиковую стяжку, захлестнул её на запястьях женщины и затянул до упора. Стяжка со свистом сошлась, намертво блокируя конечности.

«Вот так, принцесса».

Именно в этот момент, прижавшись к пленнице, Василий почувствовал, как от неё густо полыхнуло леденящим могильным холодом и затхлым духом глубокого каменного погреба.

Не теряя ни секунды, Шилов подхватил её под мышки и заволок по полу в глухую техническую каморку, притаившуюся за углом коридора. Капитан прижал золотоволосую тварь спиной к массивной железной скобе, торчащей из стены, перехватил ещё одной стяжкой шею и притянул к металлу, полностью лишая возможности шевелиться.

Только после этого Василий отступил на шаг, тяжело дыша через прорези шлема, поднял забрало и включил подствольный тактический фонарь.

Плотный белый луч света выхватил пленницу из темноты, и вот теперь Шилов разглядел её во всех деталях. Перед ним сидела молодая, невероятно красивая женщина, чья фигура обладала безупречными, вызывающими пропорциями. Из глубокого выреза туго затянутого парчового корсета, расшитого серебряными нитями, соблазнительно и пышно выпирала высокая крепкая грудь. Тонкая талия, роскошные золотистые волосы, ниспадающие на обнажённые плечи, изящная диадема.

Но её лицо было абсолютно мёртвым. Идеальные черты, жемчужно-белые ровные зубы, полные губы, застывшие в едва заметной полуулыбке, широко раскрытые пустые глаза. Всё это оставалось неподвижным. Она не мигала, её ноздри не двигались, а пышная грудь в корсете не вздымалась от дыхания. Фарфоровая манящая кожа при прикосновении оказалась ледяной, как мраморная плита на кладбище.

— Так, принцесса, — сухо сказал Василий, взводя затвор АК-12 с характерным весомым металлическим кликом. — Живая ты, мёртвая или кукла, мне глубоко плевать. Но если ты сейчас не начнёшь отвечать на мои вопросы, я вышибу тебе мозги к чёртовой матери. Мой автомат делает девятьсот выстрелов в минуту. Твоя красивая башка разлетится на куски за одну десятую секунды. Ты меня поняла.

Наступила длинная звенящая пауза. Чувственные губы женщины оставались сжаты в той же неизменной жуткой полуулыбке. Ни намёка на страх. Полное глухое пренебрежение. Шилов, не сомневавшийся, что перед ним сидит обычный человек, только слегка странный, решил переломить её упрямство проверенным жёстким способом.

Он рванул на себя её подбородок, заставив челюсть механически приоткрыться, и с силой засунул толстый воронёный ствол автомата с массивным надульником глушителя прямо ей в рот. Сталь упёрлась в нёбо. Палец Василия лёг на спусковой крючок, выжимая свободный ход.

— Мне повторить, — прошипел он, приблизив своё лицо к её идеальной маске. — Один нажим, и твои серые клеточки останутся на этой стене. Если ты понимаешь меня, тогда один раз кивни.

Красавица медленно кивнула.

— Хорошо. Говори. Кто вы такие.

И в ту же секунду, пока ствол автомата продолжал распирать её рот, в голове у Шилова, прямо за барабанными перепонками, минуя слуховой нерв, раздался чужой голос. Он не был человеческим, а каким-то сухим и шуршащим. Звук шёл изнутри его собственного сознания, но транслировала его эта запертая у стены тварь. Она говорила, даже не шевеля губами вокруг воронёного металла.

«Твоё железо может уничтожить эту оболочку, чужак. Но внутри нет того, что ты ищешь. Твоё оружие не вышибет из меня мыслей. Ты блуждаешь впотьмах».

Шилов даже не поморщился, хотя внутри всё напряглось. Если язык предпочитал транслировать мысли прямо в мозг, значит, следовало принять эти правила игры и выжимать информацию дальше, не вытаскивая автомата из её пасти.

— Где я нахожусь. Что это за место. Отвечай чётко. Какое ведомство держит этот объект.

Кукла едва заметно качнула головой, насколько позволял ствол оружия во рту. Её холодные пустые глаза отразили луч тактического фонаря.

«Это место не принадлежит твоим хозяевам. Ты переступил порог, который не должен был открываться. Это измерение зовётся Стигийский Предел. Вековечная изнанка, где время не имеет власти над формой».

Василий запомнил название в памяти. Его ум сразу перевёл это как закрытая изолированная зона.

— Ладно, допустим. Кто тогда командует этим замком. Кто ваш старший. Где он находится.

«Здесь нет генералов, чужак. Здесь правит Зодчий. Тот, кто сидит на самом верхнем ярусе Цитадели. Он хозяин этого мира. Он ткёт наши тела из осколков чужой памяти и заставляет пустые сосуды ходить».

Капитан скользнул взглядом по её великолепной соблазнительно выпирающей из корсета груди, которая по-прежнему оставалась неподвижной и ледяной. Контраст между идеальной формой и мёртвым содержанием вызывал подсознательное отторжение.

— Я видел ваших солдат в нишах, — хмуро продолжил Василий. — Десятки манекенов в доспехах и с оружием. Как работают эти куклы, если у них нет ни пульса, ни дыхания.

В голове Шилова раздался сухой похожий на тихий шёпот смех.

«Нам не нужно мясо твоих скотобоен, солдат. Наши тела питает жизненная эссенция. Концентрированная энергия человеческого страха, боли и угасающих душ, которую Хозяева веками качают из твоего мира через подземные разломы. Стоит вдохнуть каплю этой эссенции в пустой каркас, и кукла идёт в бой с быстротой молнии».

Василий мгновенно сопоставил этот ответ с тем, что произошло полчаса назад в торговом центре. Террористы, заложники, обезумевшие от ужаса люди, взрыв мины и гранаты. Колоссальный выброс того самого страха и боли в замкнутом пространстве. Пазл в его голове начал стремительно складываться в одну общую опасную картину.

— Взрыв в Гранд Плазе, — жёстко произнёс Шилов, слегка провернув ствол во рту куклы. — Кустарная инженерная мина, которую подорвали террористы. Это ваших рук дело?

«Твои соплеменники слепы. Они думали, что воюют за свои жалкие земные амбиции и ложные идеи. Но их взрыв пробил новую колоссальную и совершенно незащищённую брешь прямо в самом сердце твоего города. Прежний ход, который когда-то давно уничтожили, был ничтожен. Теперь же ворота распахнутся настежь».

Глаза куклы на мгновение тускло блеснули лазурным сиянием, отражая те самые огни, что Шилов видел далеко в кронах чешуйчатых деревьев.

«Прямо сейчас на верхних ярусах Цитадели рога трубят сбор. Зодчий заканчивает плетение. Армия штурмовых кукол Стигийского Предела и подземные копатели готовы к полномасштабному исходу. Как только рог протрубит в третий раз, то мёртвый отряд хлынет через брешь прямо в ваш мир. Мы заберём всю эссенцию вашего страха, превращая твои жилые кварталы в наши новые охотничьи угодья. И ты ничем не сможешь нам помешать, солдат».

Шилов молча выслушал этот шёпот, и его лицо под шлемом окончательно превратилось в суровую сосредоточенную маску. Вводная была ясна. Перед ним стояла классическая масштабная угроза прорыва противника на охраняемую территорию. Никакой мистики. Чистая тактика. Если эта армия кукол вывалится посреди современного города через разрушенный фудкорт Гранд Плазы, начнётся натуральная бойня.

Василий рывком поднял пленницу на ноги и приставил ствол к её затылку. Кукла не сопротивлялась. Казалось, она вообще не проявляла никаких признаков неудобства. Стяжки на запястьях затянуты до упора, шея свободна, спина прямая, голова чуть приподнята. Она стояла так, будто всё происходящее её ничуть не касалось.

— Пошли, — коротко бросил Шилов, подталкивая её к выходу из каморки.

Они вышли в главную галерею подвального яруса. Василий осмотрелся. Вроде бы всё тихо, без различных сюрпризов.

Капитан продвигался спешным шагом, прикрываясь телом заложницы и непрерывно контролируя сектора. Вокруг царила мёртвая давящая тишина. Рядовые манекены в каменных нишах оставались неподвижными. Правда, Шилов замечал, как в глубине их остекленевших пустых глазниц начинал медленно разгораться блёклый лазурный огонь. Жизненная эссенция уже циркулировала по скрытым каналам внутри стен замка, подпитывая пустые сосуды.

— Как их называют, — тихо спросил он, не поворачивая головы.

«Стражи. Мы не даём им имён. Имена нужны тем, кто может умереть. Эти не могут».

— А тебя как зовут.

«У меня тоже нет имени. Я оболочка. Меня сплели для обхода. Я хожу по коридорам, проверяю ниши, докладываю, если что-то не так. Меня не зовут. Меня используют».

Она говорила без горечи. Без обиды. Просто сообщала факт. Василий отметил это про себя и ничего не сказал.

«Ну и нравы у них здесь».

Галерея тянулась долго. Примерно через сотню метров коридор раздвоился. Кукла молча повела плечом влево. Шилов пошёл влево. Потом был ещё один поворот. Потом ещё один. Замок оказался больше, чем казался снаружи. Коридоры петляли, спускались, снова поднимались. В стенах попадались узкие окна, забранные коваными решётками. За ними клубился серый туман. Иногда в тумане что-то шевелилось. Крупное. Медленное.

— Это кто, — спросил Шилов с настороженностью, кивнув на окно.

«Копатели. Они редко выходят на поверхность. Они живут в толще скалы. Они чувствуют страх за много километров. Когда брешь откроется, они пойдут первыми».

— Сколько их.

«Много. Больше, чем ты можешь убить».

Они миновали ещё один перекрёсток. И тут Шилов услышал шаги. Не свои. Не куклы, а чужие. Тяжёлые, шаркающие. С той стороны, откуда они только что пришли. Капитан мгновенно прижался спиной к стене, увлекая пленницу за собой и разворачивая её так, чтобы она закрывала его корпусом. Ствол ГШ-18 он опустил вдоль бедра, чтобы не блестел. Автомат висел на груди, но рука не тянулась к нему. Пока не тянулась.

— Пикнешь, и я вышибу тебе мозги, — прошептал он ей в ухо, чуть наклонившись, сильнее ощущая исходящий от тела холод.

Из-за поворота вышли трое. Шилов сначала принял их за людей. Потом понял, что ошибся. Это были существа, похожие на людей только отдалённо. Длинные, неестественно худые, с узловатыми руками, свисающими почти до пола. Бледная синюшная кожа, фиолетовые прожилки вен. Грязные обрывки одежды. И пасти. Широко распахнутые, разорванные до ушей, усаженные рядами острых игольчатых зубов, как у того террориста.

Василий затаил дыхание. Он прижал куклу к себе плотнее, чувствуя под пальцами корсет. Ствол пистолета он держал у её бедра, готовый в любую секунду вскинуть руку и стрелять.

«Твою мать, что за страхолюдины?»

Три твари. Дистанция десять метров. Коридор узкий. Если они бросятся, то у него будет секунда. Может, две.

Твари шли мимо. Медленно. Шаркающей походкой. Один из них повернул голову в сторону ниши, где стоял Шилов. Капитан увидел его глаза. Точнее, то, что было на месте глаз. Две мутные плёнки, затянутые бельмом. Существо смотрело прямо на него. И не видело.

Оно постояло секунду, повело носом, втягивая воздух, и пошло дальше. Двое других даже не обернулись. Они прошли мимо, шаркая, исчезая за следующим поворотом. Шаги стихли.

Шилов не сразу позволил себе выдохнуть. Он ещё секунду стоял, прижавшись к стене, чувствуя, как под бронежилетом стекает пот. Потом медленно опустил пистолет.

«Этого не может быть», — раздался в его голове шёпот куклы.

Впервые за всё время в её голосе появилось что-то похожее на эмоцию. Не страх, а некое удивление. Настоящее, неподдельное удивление.

— Что не может быть, — тихо спросил Шилов.

«Они не видят тебя. Они не чувствуют тебя. Они прошли. Они должны были разорвать тебя на куски. Они чуют живое тепло за сотню шагов. Они чуют страх. Они чуют кровь. Ты пахнешь всем сразу. И они тебя не заметили».

— Может, у них нюх отшибло.

«У них нет нюха. Они чувствуют не носом. Они чувствуют иначе. Ты для них пустое место. Тебя нет».

Шилов посмотрел на свои руки. Перчатки. Броня. Автомат. Всё на месте. Он посмотрел на куклу. Она смотрела на него. Пустые глаза, но в них что-то было. Что-то новое.

— Но ты же меня видишь?

«Сейчас да. Но до этого, нет, пока мы не столкнулись».

— Ты удивлена? — уточнил он.

«Возможно. Я не должна удивляться. Я оболочка. Мне не оставили чувств. Но я, наверное, удивлена».

— И что это значит.

«Это значит, что тебя кто-то прикрывает. Кто то, кто хочет, чтобы ты дошёл. Кто то, кто прячет тебя от глаз. От тварей. От его нитей».

Шилов молчал. Он не верил в высшие силы. Он верил в баллистику, в устав,. Но он также знал, что в любой крупной игре всегда есть третья сторона. И если кто-то решил использовать его как инструмент, он не собирался отказываться. Пока цели совпадают.

«А какие вообще мои цели? — задался мужчина вопросом. — Выбраться отсюда? Победить зло? Так я не в кино, чтобы побеждать».

— Кто это может быть.

«Я не знаю. Но это не Зодчий. Зодчий не стал бы прятать тебя от самого себя. Это кто-то извне. Кто-то, кто был здесь до него. Или кто то, кто хочет занять его место».

— Ты знаешь таких.

«Нет. Я оболочка. Мне не положено знать».

Шилов посмотрел в сторону, куда ушли твари. Потом в сторону лестницы, что вела наверх. Он думал недолго. Секунду. Может, две.

— Пошли, — приказал он. — Нам ещё к твоему хозяину нужно успеть.

Они двинулись дальше. Винтовая каменная лестница вела на средний уровень. Подниматься в тяжёлом Корунде по узким стёртым ступеням было тяжело, но Шилов не ослаблял хватку. Несколько раз кукла пыталась сделать ложное движение, увлекая его к провалам сквозных шахт, но капитан жёстко пресекал эти попытки, намертво фиксируя её плечо. Роскошный парчовый корсет пленницы уже испачкался в вековой каменной пыли, а на её ледяной коже остались грубые следы от его пальцев.

На середине лестницы она заговорила снова, сама, без разрешения:

«Ты не спросил, почему Зодчий тебя не видит».

— Ты уже сказала. Кто-то прикрывает.

«Зодчий видит всё, что движется по его нитям. Ты не движешься по его нитям. Ты идёшь мимо. Как будто тебя нет. Как будто ты не здесь».

— И почему.

«Я не знаю. Но это не его работа. Кто-то другой закрыл тебя. Кто то, кто хочет, чтобы ты дошёл».

Капитан остановился на площадке. Он посмотрел на неё. Фарфоровое лицо, пустые глаза, полуулыбка. Она не лгала. Ей не было смысла лгать. Но она и не говорила всей правды. Она говорила то, что хотела сказать.

— Ты знаешь, кто это.

«Догадываюсь. Но не скажу. Потому что не хочу. Потому что мне интересно, чем это кончится».

— Тебе интересно?

«Я не знаю. Для меня это новое ощущение. Я пока не разобралась».

Они поднялись на средний ярус. Здесь коридор был шире, стены обшиты тёмным деревом, а под потолком висели тусклые лазурные шары. Из-за приоткрытых дверей доносились звуки. Тихие. Почти человеческие. Шорох ткани. Звон металла. Чьё-то бормотание.

Василий заглянул в одну из дверей. За ней, в небольшой комнате, сидели трое. Две женщины и мужчина. Они были одеты просто. Никаких корсетов и доспехов. Обычные рубахи, фартуки. Они чинили чью-то одежду. Иглы мелькали в бледных пальцах. Люди не подняли головы. Они не смотрели на дверь, а просто работали.

— Они живые? — тихо спросил Шилов.

«Они не живые. Они не мёртвые. Они посередине. Они помнят свою жизнь. Но не помнят, чью именно. Они знают, что были кем-то. Но не знают, кем. Они работают, потому что не умеют ничего другого. Они не опасны».

Капитан закрыл дверь и пошёл дальше. В конце коридора был ещё один поворот. За ним начинался подъём на верхний ярус. Шилов остановился перед лестницей.

— Последний вопрос, — сказал он. — Твой Зодчий. Он уязвим.

«Он не уязвим. Он не живой. Его нельзя убить так, как ты убиваешь людей. Но его можно остановить. Если разорвать нити. Все нити. Сразу. Тогда куклы застынут. Копатели уйдут обратно в скалу. Брешь закроется сама».

— Где нити.

«В его зале. Они сходятся в его пальцах. Тысячи нитей. Они хрупкие. Но их много. Очень много. Тебе не хватит патронов».

Шилов посмотрел на автомат. Три магазина. Восемьдесят патронов. И восемнадцать в пистолете. Девяносто восемь выстрелов. Против тысячи нитей.

— Значит, не патронами.

«Значит, не патронами».

Он начал подниматься. Лестница была крутой, стены, казалось, чуть вибрировали, и с каждым шагом гул становился только сильнее. Где-то наверху, за толщей камня, трубил рог. Гулкий, низкий, яростный. Шилов почувствовал его грудью. Плита Корунда завибрировала.

— Это что, — спросил он.

«Второй рог. Остался один. Когда протрубит третий, тогда армия выступит».

— И сколько у меня времени?

«Столько, сколько идёт звук. Один вдох. Может, два».

Они вышли на верхний ярус. Коридор здесь был коротким. В конце его высились гигантские деревянные двери, окованные тёмным железом. Из-за них доносился низкий ревущий гул. Пол дрожал. Лазурные нити бежали по стенам, пульсируя в такт.

Шилов подошёл к дверям. Он всё ещё держал куклу за плечо. Она молчала. Он тоже молчал. Он думал. Три магазина. Восемнадцать патронов. Тысяча нитей. Один рог.

— Принцесса, — предупредил он. — Ты пойдёшь первой.

Заложница ничего не ответила. Тогда Василий мощным толчком берца выбил левую створку двери и втолкнул куклу в огромный, залитый мёртвым серым светом тронный зал.

Зодчий сидел в самом центре, на колоссальном каменном возвышении, напоминающем гигантский ткацкий станок. Описание куклы не передавало и десятой доли того ужаса, что представляла собой эта фигура. Это было существо огромного роста, чьё иссушенное тело казалось сложенным из потемневшего от времени камня. Из его спины и длинных узловатых пальцев в разные стороны расходились тысячи тонких светящихся лазурным огнём нитей жизненной эссенции. Они прошивали стены, уходили в потолок и пол, связывая его со всей армией манекенов в подвалах.

Но самым жутким была его голова. У Зодчего не было глаз. На их месте имелась лишь абсолютно гладкая, ровная и серая кожа, туго обтягивающая череп. Лишённый органов зрения, этот древний строитель сидел неподвижно. Его пальцы лениво перебирали светящиеся струи эссенции, и он до последнего мгновения не подозревал, что на пороге его тронного зала стоит человек с модернизированным автоматом Калашникова наперевес.

Василий стоял на пороге тронного зала, по-прежнему удерживая золотоволосую куклу перед собой в качестве живого щита. Его палец лежал на спусковом крючке, а ствол пистолета упирался пленнице точно под золотую диадему. В огромном, залитом мёртвым серым светом помещении царил леденящий душу покой. Колоссальная, иссушенная фигура Зодчего на каменном ткацком станке оставалась неподвижной.

Безглазый захватчик Мортума, чья серая гладкая кожа туго обтягивала череп, лениво перебирал струи лазурной эссенции. Защитный экран неизвестной третьей стороны по-прежнему работал безупречно. Древний строитель Стигийского Предела не замечал присутствия спецназовца, не чувствовал ни тепла его тела, ни угрозы, исходящего от АК-12.

Математика штурмовой операции была против Шилова. Девяносто восемь патронов в суммарном боекомплекте против тысяч светящихся нитей, уходящих в стены, пол и потолок Цитадели. Расстреливать эти лазурные каналы поодиночке было полнейшей глупостью, не имеющей тактического смысла. Требовался один, сокрушительный удар по самому узлу управления.

Капитан скользнул взглядом по панели разгрузочного жилета. На поясе, в специальном подсумке, у него оставалась штурмовая термобарическая граната, идеальный инструмент для мгновенного выжигания органических структур и энергетических волокон высокой температурой и избыточным давлением. Вспышка и жар — это была чистая физика, против которой бессильна любая потусторонняя геометрия.

— Подожди здесь, принцесса, — негромко процедил Шилов.

Он оттолкнул золотоволосую заложницу в сторону, выводя её из зоны термического поражения. Женщина с тихим шорохом парчи повалилась на каменные плиты у самой стены, но её связанные за спиной руки и пластиковая стяжка на шее надёжно фиксировали тело.

Выиграв секунду, Василий зубами сорвал чеку гранаты. И в тот же миг он сделал то, чего сам от себя не ожидал. Он вложил в гранату силу. Ту самую, которую чувствовал в себе с самого пробуждения в этом мире, но не понимал. Древнюю. Свою.

Термобарический заряд в его руке налился тяжестью, стал горячим, почти обжигающим сквозь перчатку. Капитан мощным, выверенным броском швырнул его точно под основание каменного ткацкого станка, туда, где лазурные нити сплетались в единый колоссальный канат.

В мгновение броска невидимый экран, скрывавший штурмовика, сорвался. Прямая агрессия разрушила маскировку. Зодчий мгновенно осознал угрозу. Безглазый старик резко вскинул свои узловатые пальцы, и в ту же секунду на Шилова обрушился страшный, сокрушительный ментальный удар прямо в центр черепной коробки.

Капитана с дикой силой швырнуло на колени. Перепонки едва не лопнули, а перед глазами безумным калейдоскопом вспыхнул весь ад его собственной памяти, густо перемешанный с чужими, древними воспоминаниями. Сознание Василия затопило огнём ресторанного дворика «Гранд-Плазы», криками раненых заложников, хрипом его штурмовой группы «Альфа» и плачем девочки в розовой куртке. Зодчий яростно пытался выжечь разум пришельца, раздавить его волю галлюцинациями, заставить выпустить из рук оружие.

Но сквозь этот ментальный штурм, сквозь боль и удушье, в сознание Шилова вдруг мощным клином врезался чужой, допотопный пласт памяти, который дремал в его ДНК с самого рождения.

Перед его мысленным взором внезапно пронеслась сырая, промозглая ночь тридцатилетней давности. Октябрь девяносто пятого. Плотный туман, раскисшая глина под берцами и белая милицейская «Нива» с синей полосой на борту. Он увидел эту сцену глазами своего собственного отца, патрульного, который стоял среди развороченных свежих могил на городском кладбище, сжимая в дрожащих руках укороченный автомат и расстреливая в упор серую слепую гадину-копателя.

В этот момент Великого Наложения волн Шилов наконец всё понял. Третьей стороны не существовало. Никакие высшие силы или противоборствующие боги не вели его сквозь подвалы Цитадели. Василий сам прикрывал себя всё это время.

Много веков назад Зодчий, бездушный пришелец из дальних эшелонов изнанки, вторгся в этот мир, одолев прежнего, законного Правителя. Жизненная сила истинного хозяина Стигийского Предела не погибла, она успела ускользнуть сквозь границы мира и вселилась в новорождённого ребёнка, в сына обычного милиционера патрульно-постовой службы. В самого Василия. Взрыв грязевой инженерной мины в 2026 году лишь разрушил материальные оковы, вернув истинного наследника домой.

Превозмогая удушье, Шилов глухо зарычал. Вся его спецназовская злость, помноженная на древнюю, законную силу хозяина этого измерения, выплеснулась наружу.

Капитан, стоя на одном колене, вскинул АК-12 и в упор зажал спусковой крючок. Модернизированный автомат послушно забился в его руках, выплёвывая свинец. Но это был не просто свинец. Каждая пуля несла в себе его энергетическую силу. Короткая, яростная очередь из тридцати патронов прошила гладкую серую кожу на лице Зодчего, разрывая его ментальную концентрацию. Безглазый старик захлебнулся собственным беззвучным криком, откидываясь назад на каменном троне.

И в этот момент за его спиной сдетонировал термобарический заряд. Огонь, усиленный древней силой нового хозяина, полыхнул так, что стены тронного зала озарились белым. Огненное облако колоссальной температуры мгновенно слизнуло и пережгло тысячи лазурных нитей жизненной эссенции, сходившихся к пальцам захватчика. Резонанс был мгновенным и разрушительным. Зодчий, лишившись подпитки и векового контроля над пространством, с глухим, сухим треском начал осыпаться пеплом и вековой трухой. Его колоссальное тело распадалось на глазах, превращаясь в кучи серого праха, оседающие на обломках ткацкого станка.

За спиной Шилова, где-то вдали с сухим, хрустальным треском навсегда схлопнулась пространственная брешь портала. Путь назад, в разрушенную «Гранд-Плазу» 2026 года, в мир торговых центров, паркетных генералов и вечных отчётов, был отрезан навсегда. Василий остался здесь. Но он больше не был чужаком.

С уходом Зодчего лазурные нити эссенции, сиротливо зависшие в воздухе, не погасли. Они, словно почуяв своего истинного, законного хозяина, послушно и плавно потянулись к Шилову. Тысячи светящихся волокон мягко коснулись его штурмового жилета, просочились сквозь ткань армейского свитера и начали впитываться прямо в его ладони. Василий почувствовал, как в его жилы мощным потоком вливается колоссальная, древняя энергия этого измерения. Он вновь стал центром Стигийского Предела, его формообразующей волей. В сознании мгновенно открылись все потаённые коридоры замка, глубокие скальные гроты с копателями и дальние просеки под серым небом. Он видел всё происходящее в Мортуме одновременно.

Пространство вокруг начало стремительно меняться. Удушливый формалиновый запах и болотный тлен, которыми прежний бездушный захватчик питал свои суррогаты, бесследно исчезли. На смену им в тронный зал хлынул сырой, одуряюще свежий дух осеннего леса после благодатного ливня, смешанный с ароматом прелой хвои и мокрой древесины.

Шилов медленно повернулся к золотоволосой кукле, сидевшей у стены. Новое наследство изменило и её. Поскольку Зодчий был абсолютно бесчувственным чужеродным механизмом, то и созданные им куклы оставались застывшими, пугающими манекенами. Но теперь, когда нити Стигийского Предела замкнулись на живом, чувствующем человеке, вся армия Цитадели начала стремительно оживать.

Пластиковая стяжка женщины лопнула сама собой. На её безупречном лице больше не было жуткой посмертной полуулыбки и остекленевшего взгляда. Фарфоровая мёртвая маска растаяла, кожа куклы налилась мягким, естественным теплом, пустые глаза обрели глубокий, живой золотистый оттенок, а правильные черты лица стали вполне обычными, человеческими и невероятно красивыми. Из её парчового корсета по-прежнему соблазнительно выпирала высокая грудь, которая теперь мерно и плавно вздымалась от первого в её жизни настоящего дыхания.

Кукла посмотрела на Василия, и в её взгляде больше не было рабской трансляции мыслей. Она испытывала к своему суровому освободителю сложную, совершенно новую для неё, но искреннюю и непреодолимую привязанность. Теперь они были связаны общими нитями эссенции.

— Захватчик ушёл, повелитель, — произнесла она свои первые слова, и голос оказался чрезвычайно приятным. — Весь Предел ждёт твоего слова.

Василий подошёл ближе, спокойно усмехнулся под шлемом, а затем плавным движением помог подняться кукле. Свободные руки женщины мягко легли на его бронежилет. Капитан закинул модернизированный АК-12 на трёхточечный ремень за спину.

Пути назад больше не было, магазины были полупусты, но в этом мире у него теперь была своя Цитадель, принцесса рядом и целая армия, готовая подчиняться его живой человеческой воле. Захватчик был уничтожен, истинный правитель вернулся домой, и теперь всё здесь будет по-другому. Наступало утро нового дня хозяина Стигийского Предела.