Цветок Илатуса - сердце илаты

Глава 1

Высоко над склонами гор Народа Харада все еще бушевали зимние ветра, не желая уступать место весне. Старейшины-сказители частенько рассказывали о том, как в небе над горными снежными пиками уже не первое столетие сражаются четыре брата ветра. И если бы хоть один из них был ветром летним, но нет, все они были ветрами зимними и колючими.

Первый ветер, зовущийся Прозрачным, был ветром ясной холодной погоды и иногда он опускался на склоны гор Народа Харада даже в поздние весенние месяцы. И он же первым остужал землю по осени.

Второй ветер, именуемый Хрустальным, был очень похож на своего первого брата, от точно так же приносил ясную погоду. Но если Прозрачный ветер приносил холод, то Хрустальный приносил жгучий мороз.

Третий ветер люди звали Хлестким. Он приходил лишь иногда даже на излюбленные вершины, а на склоны спускался и того реже, и в ту пору никто не желал выходить из дома, чтобы не встречаться с ним. Третий ветер хлестал по живой плоти, казалось, вдвое яростнее, чем по скалам и камням.

Четвертый ветер среди людей был известен под именем Трескучий. На вершины скалистых пиков он опускался каждую ночь, а вот на склоны к людским поселением лишь раз в несколько лет, но на кажущиеся бесконечными две-три недели, и тогда даже коз не выпускали из хлева и в полуденное время. И даже солнце в эту пору было не видно. В эту пору вся жизнь на склонах гор затихала.

Но стоило Трескучему ветру смениться Хлестким или Хрустальным, не проходило и пары дней, как приходил Прозрачный братец ветер, а его через неделю другую уже сменяли ветра весенние, коим не было числа. Вот и в этот раз как только Трескучий братец ушел, что знаменовало окончание зимы на склонах гор Народа Харада, все от мала до велика стали готовиться к празднику весны. Хлесткий почти сразу сменился Хрустальным, и как-то незаметно пришел Прозрачный зимний ветер, который и вовсе незаметно сменился первым весенним ветерком, именуемым Холодной Лаской, а уже он прогнал тучи и остатки зимней стужи.

Весенние ветра сменялись по нескольку раз на дню, прогревая воздух. Прогревалась и земля на склонах гор, и леса их покрывающие. А на самых солнечных опушках на самых верхушках деревьев уже распустились самые первые цветы Илатуса. Этот цветок издавна был символом самого сердца Народа Харада - сердца смелости. Еще декада другая, и они все расцветут, и тогда начнется праздник весны - праздник в честь новых людей Народа Харада, в честь пробуждающейся в их сердцах смелости продолжать путь своего народа. Все от мала до велика готовились к празднику, ведь он касался всех, и даже младенцев и стариков. Это будет пора свадеб, многие из которых соединят сердца тех молодых мужчин, кто всего год назад, на прошлом празднике весны, принес свой цветок Илатуса, и тех дев, кто этот цветок принял.

Народ Харада был небольшим, но сильным и ловким. Мужчины и женщины были высокими и статными, и даже старость не сгибала их, что уж говорить про невзгоды или чужаков. Мужчины строили дома и все, что их окружало, а женщины украшали эти дома. Мужчины ладили утварь, а женщины вели быт. Мужчины охотились, а женщины собирали те дары леса, за которыми не надо было бегать. И у каждого из них позади был свой праздник весны, праздник совершеннолетия. А их дети ждали свой праздник. И их внуки будут ждать.

И мужчины и женщины оберегали покой пяти поселений Народа Харада незримо. Пока мужчины били бы врага на подступах к склонам гор, женщины встречали бы недобитых на подходах к селениям. Живым, задумавший дурное, не ушел бы.

Но никогда чужаки не заходили на земли Народа Харада, потому что попросту не могли найти дорогу. Было ли это колдовство, или что-то еще, не известно. Чужак, со злым ли умыслом, или нет, мог подолгу блуждать по лесам вокруг селений, но так и не выйти ни к одному из них. А при этом дети Народа Харада так и продолжали бы играть. Но чаще они занимались со своими наставниками и наставницами, перенимали у них науку о том, как правильно ходить и бегать, как быстро догнать зверя, или как ловчее собрать паучью ягоду. И ждать свою ту самую весну.

Снег, выпавший в разгар зимы, в самую лютую декаду, пролежал почти месяц нетронутым, а потом, когда зимние ветра сменились весенними, всего за один день растаял и веселыми ручьями умчался к подножиям гор Народа Харада. Весенние ветра прогнали не только стужу, но и туманы высоко в горы, так высоко, куда даже сильнейшие и мудрейшие вожди племени и шаманы не смели заходить. Там, как поговаривали, могли жить только наделенные магией люди, или нелюди. А жили или не жили не известно. Если и жили, то делали это куда незаметнее Народа Харада.

Вместе с весной настала пора всем пяти селениям Народа Харада сойтись вместе в праздничной пади, между двумя особенно живописными склонами. Опушки на этих склонах были особенно плодородны, и всегда цвели так пышно, что из-за цветов не было видно зелени. Но в самом начале весны цвели только Илатусы. Их крупные красные цветы огнем поджигали округу.

Этот год оказался необычайно богат на людской урожай, ведь больше сотни детей на глазах всего племени станут взрослыми. Обычно же их было едва ли больше пятидесяти. Возможно через пару поколений в этой пади будут собираться жители десяти селений Народа Харада.

Еще несколько дней приготовлений, и начнется декада праздника, где у каждого дня будет свое название, и свое предназначение. Народ Харада всегда любил давать имена всему, что его окружало.

В первый день - День детского имени, отцы и матери в последний раз произносят детские имена тех своих детей, кто готов стать взрослым, и посыпают их головы пеплом из кострищ, где сжигают поломанные игрушки и благовония. Весь день все, у кого есть внуки, поют Песнь будущей дороги. Так же первый день - день поминовения тех, кто уже к концу праздника изменится и больше никогда не будет прежним. И это день молчания для тех, кто еще слишком мал.

Второй день праздничной декады - Утро Жизни. Юноши - будущие воины и защитники, будущие мужчины и отцы с самого утра отправятся в горы за тремя перевалами. Они будут подниматься все выше и выше, как минимум на половину пути от тех склонов, где снег не тает даже в самую жаркую декаду лета. На тех склонах гор леса среди Народа Харада назывались Сумеречными, из-за того, что деревья там так высоки, а их кроны так густы, что внизу день ли, ночь ли, всегда темно. А была бы и вовсе непроглядная ночь, если бы не светящийся мох, заменяющий там траву. Редкие молодые воины, забиравшиеся туда в неурочное время рассказывают, что зимой, когда земля индевеет от мороза и покрывается изморозью, снеговые шапки лежат поверх крон деревьев. А светящийся мох просвечивает прямо сквозь изморозь, достигающую порой толщины в несколько пальцев. И тогда кажется, что вот-вот из-за следующего дерева выйдет снежная дева.

К заре третьего дня, который так и называется Заря, юные воины должны вернуться и принести цветы Илатуса - лианы, опретающей голые стволы самых высоких деревьев в Сумеречном лесу. Эти цветы уже мужчины должны вручить суженым, или же сестрам и матерям, если нет еще среди ровесниц той самой.

Лианы Илатусы растут повсеместно, и даже порой на земле, но в Сумеречном лесу, на самых высоких и самых гладкоствольных деревьях они вырастают самыми крупными. И их цветки крупнее тех, что растут в окрестностях селений вдвое, а то и втрое. К вечеру третьего дня девушкам шестнадцати весен цветы Илатуса вплетут в волосы, и они станут Илатами - готовыми к замужеству. В этот день каждая из них должна будет для себя решить, станет ли она по окончанию праздника женщиной, и чьей-то невестой, или же на целый год останется девой Илатой.

С утра четвертого дня, прозванного Заигрышем, начинают готовиться к свадьбам. В этот день все женщины и девы, и девочки от мала до велика поют песни, и веселые, и напевные. Весь день они наряжаются и прихорашиваются. И самыми красивыми должны быть невесты.

С утра пятого дня и до полудня во временном праздничном селении стоит тишина, а после того, как солнце преодолеет свой зенит начинаются гуляния. Но еще пока не свадьбы. Сначала и будущие мужья, и будущие жены должны проводить свое детство. Они весь день молчат, и слушают песни своих старших и младших родственников. Тех, кто уже имеет внуков, и тех, кто еще зовутся детьми. И зовется пятый день Молчанием прощания.

С утра шестого дня начинаются свадьбы.

Шестой день называется Смотрины. Родители жениха знакомятся с будущей невесткой, и вместе с ней наряжаются к следующему дню. А родители невесты навещают будущего мужа своей дочери в том месте, где тот строит свадебный шалаш. Вместе они строят шалаш таким большим, и настолько крепки, насколько крепкой и большой хотят видеть семью молодых.

Седьмой день имеет имя Сама свадьба. С самого утра шаманы и их ученики поют венчальные песни, в то время, как брачующиеся молча сидят вокруг них, а вокруг них сидят все остальные. И они сидят и слушают песни шаманов всю ночь до утра.

Восьмой день называется Прощание. Весь этот день над праздничным поселением стоит тишина, и только на закате уже мужья встречаются со своими друзьями, и теми кто старше, и с ровесниками, и с теми, кто еще считаются детьми. И весь вечер и всю ночь они рассказывают друг другу истории о подвигах предков. Их уже жены встречаются со своими подругами, и с младшими, и со старшими, и ночь напролет поют песни о своем, о девичьем.

Девятый день - день Большой семьи. В этот день по пробуждению и после большого общего обеда, молодые семьи идут в свои шалаши, туда же идут и все их родственники. Там, всей большой семьей они проводят весь день. В разговорах и приготовления ужина.

Десятый день зовется Совместным путем. Молодые муж и жена, после того, как родственники уходят, собираются в путь. Все племя празднует их свадьбы, и весну, и обретение новых людей весь этот день. А молодые проводят его в тишине и сборах.

По истечении десятого дня молодые семьи отправятся в шестое селение, и будут там жить до следующей весны, до окончания праздника. Остальное племя возвращается в свои пять селений и просто живут дальше. А в шалашах всю весну, и все лето, и всю осень, и даже иногда зимой, останавливаются порой даже на ночлег, и дети, и взрослые.

Сильнее всех весны в этом году дожидался Ниара, хоть он и старался не показывать этого. Этот год был особенным для него от того, что это был Шестнадцатый праздник весны в его жизни - это был его праздник. Наконец-то он получит право отправиться за цветком Илатуса. Он заберется дальше всех, отыщет самые крупные цветы, наберет их целый тюк, и вернется самым первым. В этом можно не сомневаться.

Последние три года Ниара был лучшим, самым сильным, самым быстрым и ловким среди юношей. А до этого был самым первым среди мальчишек. И даже когда он был совсем ребенком, он был лучшим.

Ниара - его детское имя, и наконец-то он получит настоящее имя. И только мать, и только в его день рождения будет называть его этим детским прозвищем. И наверняка спустя пару тройку лет он получит право на второе имя, а может даже на третье.

Его детское имя - Ниара, значит именно то, что он лучший. И он не может подвести надежд своих родителей и шамана селения, который подтвердил в свое время, что это имя ему подходит. А настоящее имя его расскажет о нем еще больше. Осталось только узнать его.

Многие ровесники Ниары, те, кто плечом к плечу побежит с ним к Сумеречному лесу, уже решили, кому отдать свой цветок сердца. Знали это и их родители. Можно сказать, что все уже было оговорено, осталось только осуществить это. А вот Ниара не знал, ведь не было среди его ровесниц, или среди младших годом или двумя такой девы, которая подошла бы ему, ведь и она должна быть лучшей. Ни в одном из селений Народа Харада нет такой. Нет, все ровесницы были обычными. А ведь он хвастался перед друзьями, что возьмет в жены самую прекрасную из дев во всем мире, даже если ему придется обойти этот мир вдоль и поперек.

Ниара неоднократно заявлял о своем решении, и об уверенности в своей правоте, и кто-то, чаще те, кто был постарше, не соглашался с ним, рассказывая каждый о своей ненаглядной. Кто-то же напротив, соглашался с ним, заявляя, что уж если и брать жену в дом, то чтобы не стыдно было ни перед матерью, ни перед отцом, ни перед праотцами, оберегающими эти земли, ни перед праматерями, оберегающими весь Народ Харада. Когда разговоры заходили об этом, Ниара убеждал все, что когда-нибудь он отыщет такую женщину, непременно отыщет. Ребята помладше горячо соглашались с ним, но вздыхали. Товарищи постарше качали головами. Ниара ничего этого не замечал.

И вот настал его праздник весны. Наконец-то его станут считать мужчиной. Он принесет свой цветок Илатуса, много цветом Илатуса, и подарит сестрам и матери.

Раньше не сорванными кем-то крупные цветы Илатуса Ниара видел в саду у жены старейшего шамана. Видимо и жена его знала, как договориться с духами, и сумела такую лиану, которая бы не произрастая в Сумеречном лесу, и не имея опорой высоченное дерево, выросла бы такой сильной и крепкой.

Так было до прошлого года, когда, уже после праздника весны Ниара в одиночку отправился в сумеречный лес. Правда в ту пору цветов уже почти не было - были лишь семенные коробочки. Но один цветок он все же нашел. И потому Ниара знал те места. Знал ближайшее место, где растут лианы Илатусы, причем так обильно, что и старейшинам не снилось. И он помнил дорогу, и поэтому ему не нужно будет идти наугад или плутать по склонам гор.

Народ Харада пришел в праздничное селение с первыми лучами солнца, когда кое-где на камнях виднелся иней. За исключением десяти самых старших женщин из каждого из пяти селений. И десяти юношей из каждого селения, чья весна будет только на будущий год. Итого пять десятков и пять десятков. Они пришли на три дня раньше и подготовили селение к празднику. И тогда поутру, когда под лучами солнца таял иней, в праздничное селение пришел весь Народ Харада. Все от мала до велика, и даже те, кто сам не мог ходить.

В первую очередь девушек и юношей, чья весна настала в этот год, развели по разным половинам праздничного селения. Ниара был на мужской половине, отделенной от женской переносными плетнями из лозы и ивняка выше человеческого роста. Немногочисленные проходы между плетнями, через которые можно попасть с одной половины на другую, были завешаны узорными гобеленами, которые весь прошлый год ткали все девочки старше десяти весен, все девушки, и даже бездетные женщины. А после праздника все эти гобелены будут украшать дома молодоженов, и останутся в их семьях навсегда. Мужчины и женщины могли ходить между половинами, а вот дети - нет. И те, чья весна пришла в этом году тоже еще считались детьми. Взрослые, занятые делами, сновали туда, с овощами и фруктами, с цветами и букетами, в готовыми блюдами.

В центре селения, где был самый широкий, и пока еще тоже закрыты гобеленами проход между половинами, мужчины рыли длинную неглубокую яму, чтобы обложить ее камнями. Здесь будет полоса огня для некоторых церемоний.

Женщины, от самых молодых, и до седых старух, готовили яства, собираясь организовать настоящий пир. Они разделывали десятки туш, чистили десятки разных овощей огромными корзинами, готовили десятки разных блюд, каждого десятки больших горшков. Сколько было загодя заготовлено бутылей и кувшинов с разными напитками и вовсе не сосчитать.

Ниара смотрел на все это с той половины селения, где пребывали все мальчишки, начиная с того возраста, когда они могут ходить, и заканчивая самыми старшими, теми, кто в скором времени отправится в Сумеречный лес за цветами Илатуса. Он был вовлечен в праздник, и отстранен одновременно. Он знал, что должен быть самым лучшим среди своих одногодков. И жена у него будет лучшей. Самой лучшей. Настоящей богиней, хотя знать бы еще, что это слово значит. И все будут преклоняться перед ней. Но она, будучи его женой, будет лишь его продолжением. Ниара был уверен, что именно так и будет, так как он лучший, а значит все и всегда у него будет самое лучшее. Ну а разве не лучший? Он выше и крепче всех юношей, и лишь немногие мужчины умудренные опытом выше него. А когда же он доживет до их лет, то будет еще выше, и крепче, и мудрее. А значит он достоин самой лучшей девушки, самой красивой, самой умелой и талантливой, самой проворной и быстрой. Да что там. Не нужно о ней рассуждать так же, как о тех, кто его окружает - то самые простые девушки и женщины. Красота его суженной будет так пленительна, что ей больше ничего не нужно будет уметь, и уж тем более делать. Все будут делать за нее. Точно. Не пристало самой лучшей на свете девушке работать как простушка.

А раз такая дева будет лишь его продолжением, то и он будет великим воином и несомненно вождем. Великим вождем. Вождем всех пяти селений. И тогда он прикажет основать еще селения. Народа Харада должно быть больше. Мужчины, да и женщины, Народа Харада сильные воины. Но их слишком мало. Ему нужно много воинов.

Мужчины между тем закончили приготовления площадки для церемонии. Женщины закончили с яствами. Даже последние украшения уже развесили. Самое время перейти к самому главному - к испытанию будущих мужчин. Ниара нисколько не нервничал, но все же желание поскорее всем показать, что он лучший, будоражило кровь и поэтому, стоя среди других еще мальчишек, он нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

Но вот наконец-то показался вождь вождей со своей женой и первый шаман племени. Значит осталось совсем чуть-чуть.

Вождь, чье имя было Парвус, вышел вперед и поднялся на большой плоский камень. Его жена, Мирана, опустив глаза, встала за его левым плечом. А за правым его плечом стоял первый шаман Ангобус. Вождь сказал, что пришла пора. Он кричал, всплескивая руками. Пришла пора начинать главный праздник - праздник весны. И начать нужно с прощания с детскими именами.

И мальчишки и девчонки постарше, чья весна еще не пришла, подхватили плетни, разделяющие центральную площадь селения на две части, и растащили их в стороны. Праздничная площадь сразу стала большая и приветливая. Гобелены, украшавшие плетни, теперь украшали всю площадь.

Вождь в это время молча стоял со все еще поднятыми вверх руками. Он призвал юношей и девушек слушать его. Он сказал, что это их шестнадцатая весна. Еще немного, и она перестануть быть детьми, и станут взрослыми. В последний раз они услышат свои детские имена, А завтра покажут, на что способны. И покуда девицы будут показывать всем, и старшим и младшим, какими мастерицами они выходят во взрослую жизнь. Молодцы тем временем отправятся в Сумеречный лес, чтобы принести оттуда самые крупные цветы Илатусов. Но это все завтра с первыми лучами. А сегодня пора прощаться с своими именами. Вождь окликнул шамана и велел начинать. От шамана требовалось сказать немало слов.

Вождь, при последних словах обернувшись на стоявшего за его правым плечом шамана, отошел к своей жене. Шаман же выступил вперед и заговорил.

Праздник весны, или Аланай, как называли его предки, присутствовал в жизни каждого из Народа Харада. И стар и млад каждую весну возвращался сюда, в первое селение. Теперь их пять селений, и они продолжали набирать силу, но, как и завещал Харад, их прародитель, мы делаем это не спеша. Если дети будут иметь намного больше, чем мы, это вскружит им голову. Они должны иметь чуточку больше, и тогда они вырастут хорошими людьми. Чтобы не забыть этот завет, они возвращаются сюда, и будут и дальше возвращаться еще столько же, сколько прошло поколений после Харада. И потом продолжат это делать. Юные девы и бравые молодцы, чтобы почтить нашего предка, а также чтобы показать свои мастеровитость и удаль, из года в год совершают ритуальные действа. И покуда завтра с самого утра девы будут потчевать и радовать Народ Харада своими рукоделиями, их сверстники еще затемно отправятся в Сумеречный лес. Сегодня же они будут прощаться с детскими именами.

Высказавшись, шаман велел подойти тем, чья весна наступила в этом году, ближе к нему. Он назвал их связанными Илатусом с нынешней весной.

Ниара, вместе со своими сверстниками вышел вперед. Напротив них, через желоб, где вот-вот должны были зажечь огонь, встали девушки. Все взрослые и дети встали позади тех, чья весна наступила в нынешнем году. Первый шаман спустился с камня и взял из рук второго шамана факел. Подойдя к желобу, он прикоснулся факелом политых маслом поленьев и по ним весело побежал огонь. Прошло меньше минуты, а он уже горел по всему желобу.

И он запел что-то на праязыке, который нынче помнили только шаманы и их ученики. Не прошло и пары мгновений, как все шаманы и их ученики подхватили песню. А огонь в желобе все горел и горел. Когда обрядовые песни праязыка завершились, шаман запел песнь первого имени, которую каждая мать поет своему ребенку, укачивая его. Ее подхватили сначала вождь всего племени с женой. Затем вожди селений. Старейшины сказители. Потом мастера. Потом уже все, начиная с самых старших, заканчивая детьми, которые едва научились говорить. Только те, чью весну праздновали, молчали.

Когда огонь прогорел, а угли остыли, матери и отцы подошли к желобу, зачерпнули полные пригоршни пепла и стали сыпать его на головы своих детей. Так продолжалось до темна. А весь Народ Харада продолжал петь, и песнь слышалась над праздничным селением весь день.

Когда солнце село и стемнело, они вновь разожгли огонь в желобе, и принялись угощаться всеми теми блюдами, которые была наготовлены в первой половине дня. Когда трапеза закончилась, люди остались спать там же, где были, лишь укрылись выделанными шкурами и вязаными пледами. Спали практически все, кроме нескольких мужчин, карауливших сон своего народа, и огонь в очаге.

Утром еще до первых лучей солнца первый шаман по имени Ангобус поднялся на камень вождей и вычно запел. Народ Харада, как один, поднялись на ноги, будто бы всего лишь присели отдохнуть. Когда все до единого обратили на него свои взоры, он сказал, что настала пора юным мужам Народа Харада отправиться в горы за священным цветком. Они должны принести самые крупные цветы и порадовать женщин. А после возвращения их, в соответствии с тем, в каком порядке они придут, ждет распределение.

Взрослые, да и дети тоже, стоявшие с той стороны праздничной площади, где был выход на верхнюю окраину селения, посторонились, освобождая юношам дорогу. И, высоко вздернув подбородки, те оправились по широкой у селения тропе в горы. Поначалу они все шли вместе. Но когда тропа под ногами стала одновременно и очень широкой, разделяясь на многие мелкие тропки, и едва заметной, Ниара, оставшийся к тому времени едва ли не один, побежал, да так, что и стрелу бы обогнал. Прямой дороги к Сумеречному лесу не было, поэтому каждый почти уже мужчина выбрал свой путь.

Тропы сменялись одна другой, пока и вовсе не пропали. Леса сменялись голыми скалами, скалы сменялись зарослями. А он все бежал. Он знал, что уже опередил всех до единого, но не желал замедлять свой бег. Скоро начнется Сумеречный лес, а еще пока вокруг только его окраины. Илатусы обильно растут в том лесу повсеместно, но самые крупные на склоне, который повернут к полуденному солнцу. На припекаемом солнцем пологом склоне самой большой горы росли самые высокие деревья, и самые большие лианы Илатуса. И цветы на них тоже самые большие. Крупнее них Ниара никогда не видел в прежние годы. Но этого и следовало ожидать, так как он уже очень высоко поднялся по склону. Здесь больше солнца и простора, и деревья здесь стоят реже, и вырастают куда мощнее, и лианы на них попросту огромные. Остается только отыскать самое высокое и самое древнее дерево, и забраться к его макушке. Все таки не зря в прошлом году после праздника весны он отправился сюда. Он тогда облазил все эти места, отыскал лучше заповедные поляны, самые высокие деревья. Даже уже отцветшие, те Илатусы были величавы. Он тогда сорвал один цветок и нес его как знамя до самого своего селения. Но потом решил оставить свое открытие в тайне, и поэтому подарил тот цветок встреченной на выселках девочке, совсем еще несмышленой. Ух, как она тогда радовалась. Она прыгала от радости, как козочка по скалам. Забавная девчонка.

И вот он на вершине самого высокого дерева. Он наверное был бы выше звезд, если бы это дерево росло на вершине самой высокой горы. Вот и самый большой, попросту огромный цветок в его руках. Таких Илатусов наверняка никто и никогда не видел, и они за одно только это будут восхвалять Ниару. Впрочем скоро это имя будет в прошлом. Уже в прошлом. Вчера, в первый день весеннего праздника это имя было в последний раз произнесено вслух. Теперь это имя принадлежит только его матери.

Цветок в его руках, но он сорвет больше. Столько, сколько сможет унести, чтобы его запомнили на века. Сейчас во всем племени Народа Харада нет той, кого он хотел бы взять в жены, поэтому он принесет много цветов, и подарит по цветку не только матери и сестрам, но и еще останется старейшинам и шаманам для их таинств. Ниара точно знал, что Илатусы используют не только для украшения девичьих волос в праздник. Он принесет самые красивые и самые большие цветы. Самые самые. А еще он обязательно обмакнет их стебли в тягучий сок ложнодерева, чтобы они дольше сохранились. Он видел несколько довольно крупных экземпляров неподалеку. Две сотни цветов - это он пожалуй осилит.

А раз сейчас ни в одном селении Народа Харада нет такой девушки, которая была бы достойна его, то он найдет ее в другом месте. Он сделает это, чего бы это ни стоило.

А еще несколько цветков он возьмет с корнями. Все равно лианы питаются воздухом, а опора им подойдет любая. А старейшины и шаманы это оценят, и благословят его в поисках невесты.

Сбросив на землю последний цветок, Ниара спустился и сам и, собирая плети восковой травы, принялся плести заплечный мешок, чтобы заполнить его цветами. Умелые пальцы ловко управлялись с длинными нитями травы. В этот важный момент его жизни он был рад, что помогал матери и сестрам в домашнем хозяйстве. Он благоразумно полагал, что лучший человек не может быть однобоким в своих умениях. К тому же матушка не раз говорила, что и мужчина и женщина должны знать и уметь делать и мужскую и женскую работу, чтобы знать ее ценность, и не упрекать зазря своего супруга.

Глава 2

На то, чтобы сплести вместительный заплечный мешок у Ниары ушло совсем немного времени. Солнце по небосводу сдвинулось не больше чем на два своих размера. Да, на мешок пришлось потратить время, но он был уверен, что никто еще даже не добрался до Сумеречного леса. А если и добрался, то до самых окраин, где Илатусы не крупнее тех, которые растут рядом с селениями. И они наверняка пойдут глубже в самую чащу.

Мешок получился большим, и туда вошло цветов даже больше, чем Ниара предполагал. Наверное он один смог бы подарить по цветку каждой девушке, встретивших в этом году свою весну, и еще осталось бы всем сестрам, а также матушке целая охапка. Да и бабушкам будет что подарить.

Чтобы ни один цветок не помялся, Ниара каждый укладывал так аккуратно, как только мог, а до этого стебелек каждого цветка окунул в тягучий сон ложнодерева, собранный в лист лопуха.

Когда он собрался идти обратно, то понял, что быстрее было бы спуститься прямо вниз, а не идти вьющимися тропами, которыми он добирался до сюда. Но тогда придется пройти через одинокую падь. Отчего-то она пользовалась дурной славой, и ее обычно обходили. Но нет, не он и не сегодня. Сегодня он пойдет прямо, и всегда по жизни будет идти только прямо.

Одинокая падь плавно переходила в сонное ущелье. Названия конечно предки были мастаки давать. Ущелье как ущелье. Главное, что короче, и он еще быстрее доберется до праздничного селенья.

Если верить старейшинам сказителям, здесь якобы обитают духи, чаще всего злобные, и можно даже встретить темного мага, удалившегося сюда, чтобы попрактиковать свою грязную магию, или же демона или черта. И глядя на то, как здесь темно, и как искривились из-за этого деревья, а также на то, какими зловещими кажутся обычные светлячки, то и не мудрено, побывав здесь, насочинять подобных сказок. Некоторые остовы сгнивших деревьев напоминают тех самых магов, замерших во время своей волшбы. Но и солнечных ярких полян здесь немало, и от того тени кажутся еще чернее.

Но если приглядеться, то видишь, что эта долина буквально кипела жизнью. Животные людей совершенно не боялись, но и на глаза не показывались. И только слышно было, как они кричат и вздыхают, как мягко ходят, потрескивая листвой и ветками, как прыгают с ветки на ветку. Но все же был простой способ, чтобы увидеть своими глазами всю эту жизнь, нужно было всего лишь сесть тихонечко, и не шевелиться. И тогда лес оживет, и вроде бы помимо обычных животных, можно было увидеть волшебных, или даже фей.

Но Ниаре некогда было сидеть, да и в сказки он никогда не верил. Лес это всего лишь лес и ничего больше. Но лучше бы он по детски верил в сказки, тогда быть может он не зашел бы в эти заповедные места, ведь на первом месте были все же страшилки про демонов, а не про волшебниц.

И он встретил. Лесную волшебницу наверное. Нет, она была прекраснее даже феи. Но она была всего лишь человеком, женщиной, совсем юной. И как в таком случае думать, что эта долина опасна?

Ниара шел по едва угадывающейся тропке, протоптанной явно не людьми, и вдруг вышел на каменистый берег прекрасной лесной купели. В нем купалась богиня. А кем еще могла быть столь прекрасная дева с такой белой кожей, своей мягкостью похожей на лепестки роз, с таким алыми губами, что вспоминаешь о самой прекрасной ягоде, с такими шелковистыми волосами, что только богини и достойны, с темно-синими как омут глазами? Богиня и есть.

Она была нагая как при рождении и так мило смущалась, что в ее невинности не оставалось и сомнений.

Лесной пруд, окруженный каменистыми берегами был залит солнечным светом, что удивляло в этом темном лесу. Вода была прозрачная, будто воздух, разве что свет сквозь нее преломлялся иначе. Кругом подобно занавесям свисали многочисленные лианы и вьюнки, а с распустившихся на них цветов будто даже звеня сыпалась пыльца, и в солнечных лучах она вспыхивала золотом и ограненными драгоценными камнями. Казалось, небесные девы сыплют на свою самую прекрасную сестру небесную благодать, и не ручей журчит, а их голоса.

Ниара понял, что это любовь, самая настоящая. Такого он прежде никогда не испытывал. И он был уверен, что никто не испытывал. Эта плутовка одним мимолетным взглядом похитила его сердца, а ведь он был уверен, что такого никогда не произойдет. Как же он ошибался. Но он не переживал по этому поводу. Ни о чем больше он не переживал. Даже о выпавшем из рук мешке с цветами.

Не удивительно, что с самого первого шага в этом ущелье ему казалось, что он идет по какому-то сказочному месту. Пусть темному, но сказочному. Тропа, по которой никогда и никто из Народа Харада не хаживал оказалась тиха и спокойна, а так же прекрасна. Неудивительно, что прекрасная дева выбрала это место, чтобы прогуляться по земле. Здесь было на удивление ровно. Сложно даже представить, что кругом склоны, пропасти и ущелья.

Тропа, по которой Ниара шел последние тысячу шагов была присыпана палой листвой, а ее края заросли сочной травой. Босой ноге было очень приятно ступать здесь. И цветы на дивных маленьких полянах, окруженных большими и маленькими бабочками в почти черном, но таком прекрасном лесу, смотрелись потрясающе, сказочно, словно не по земле ступаешь, а в поднебесном мире, где живут предки. И даже пение птиц здесь какое-то особенное, кажется, будто кто-то струны перебирает, да так ладно. С деревьев исполинов свисают занавеси цветущих лиан, испещренных цветами. С ветки на ветку перелетают и гигантские райские птицы, и совсем крохотные, размером с шмеля, совсем безбоязненно, но все же чуть в стороне. Их крики, такие дивные, дополняли ту музыку струн, которая слышалась в шелесте листвы и плеске ручья.

И эта будто ведущая на небо тропа вывела Ниару к прекрасному каменному пруду, где была она.

Дева была прекрасна, как высший дух, если бы он, а точнее она, облачила себя в смертную оболочку. Она прекраснее даже мысли о прекрасном. Она купалась в пруду обнаженной. Кожа ее была так бела, будто никогда не видела солнца. А еще она была высока и стройна. Ниара отчетливо это понял, когда она, увидев его, встала. Она была выше самой высокой девушки из Народа Харада, но при этом была сложена пропорционально, что благодаря прозрачной воде было прекрасно видно. Внешность ее и формы были сформированными, и от нее, одновременно с ощущением юности, веяло женственностью. Ее черные волосы казались воздушными. Они вились к небу даже без намека на ветерок. Они были настолько прямыми при этом, что казались высеченными из камня. Как это может быть одновременно Ниара даже не пытался понять. Такой внешности у девушки или женщины Ниара никогда не видел. В его племени девушки были рыжеволосыми самых разных оттенков, и кудрявыми.

Как ни удивительно, но эта дева, пусть и была обнажена, источала такую уверенность, будто не только одета, а будто одета в одежду воина.

Солнечные лучи отражались от воды и слепили глаза.

Ниара успел задуматься над тем, что же в такой дали от любых селений, и даже от селений Народа Харада, могла делать юная и столь прекрасная девушка, да еще и в одиночестве. Но затем все эти мысли ушли на второй план. Ниара четко для себя решил, что пойдет за своей богиней хоть на край света. Теперь она единственное, что есть в его жизни, и он будет служить ей. Служить до последнего вдоха.

Только Ниара не знал, что это были не его мысли, не его решения. Его богиня смотрела на него, и он видел глубокие темно-синие, почти черные глаза. Они были мудрее чем даже если бы это была не девушка а зрелая женщина. И даже у самой старой женщины из старейшин сказителей не было такого мудрого взгляда.

Ниара понял, что эта дева увидела его насквозь. Его тело, его душу - она увидела все.

Она шагнула на бережок прудика и оказалась ростом вровень с ним. Юношеская одежда весеннего праздника легко поддалась ее умелым пальцам. И вот уже они щекочут его кожу, возбуждают его юную, не познавшую еще женщину плоть. И он был не в силах противиться. Да и не хотел. Вдвоем они шагнули в пруд, и вода показалась Ниаре обжигающей, как и губы его богини, сладкие, как нектар, собранный пчелами на медоносной поляне.

Она стала его первой женщиной, и его женой, хоть он и не планировал в ближайшие несколько лет жениться. Несколько часов они пробыли в купальне, не прерывая процесс познания тел друг друга, раз за разом сливаясь воедино. Ниаре казалось, что все это время он был в небесном царстве, там, откуда его богиня родом. Не иначе.

Потом она отстранилась от него и вышла на другой бережок, Ниара вышел следом за ней. И она назвала его по имени, только она назвала его Нуаром. Так самый лучший стал тем, кому не нужно самому думать. И он не стал возражать против нового имени. Он должен был сегодня получить новое имя, и он его получил, и не от шамана, не от вождя, а от того, кто намного выше них. Все прежнее стало неважно. Нуар понял, что и не жил до этого.

Ее лицо не покидала улыбка, когда она указала куда-то. Нуар с трудом оторвал взгляд от своей богини и увидел чуть в стороне от них сотканное будто из перьев дивных птиц алое платье, трепетавшее на легком ветру. Нуар поднял платье и, расправив его, подошел к деве. Она повернулась к нему спиной, и он накинул прекрасное платье на ее плечи. Потом она сказала, что ее зовут Азгула, что значит первая среди высших, и позвала его с собой. Не дожидаясь ответа, она отвернулась и зашагала куда-то вглубь леса, и Нуар, будто привязанный, пошел за ней следом. О своем народе, о своем доме, и о своей семье, о всех тех, кто ждет его в праздничном селении, он даже не вспомнил.

Мешок с цветами так и остался лежать подле лесной купели, и его еще не скоро нашли охотники Народа Харада, отправившиеся на поиски пропавших.

Нуар шел за Азгулой несколько дней не останавливаясь, и даже не задумываясь над тем, что это ненормально. Он даже не заметил, что рядом с ним шли еще двое парней, отправившихся за цветами Илатуса. Но позже, когда он осознал это, он понял, что его богине, его жене, нужны преданные подданные. И он поможет ей в том, чтобы никто не смел ее ослушаться. И сам он не представлял, чтобы было возможно, чтобы он ослушался ее. Он выбрал в жены не простую девушку. Хотя он и не выбирал. Но высшие боги послали ему в жены свою соплеменницу. Он ведь мечтал именно о такой жене, и ее послали ему. Именно ему.

Они все шли и шли. Она что-то говорила ему, именно ему, а он не мог оторвать от нее глаз, едва ли понимая, что она говорит. Сам ее голос был важен, что бы она ни говорила. И по жизни они шли вместе, она все время что-то говорила ему, а ему не было важно, что именно. Важно только подчиняться ей. Больше ничего.

Они пришли в диковинный край в низинах, где редкие лесочки огромных деревьев, рядом с которыми древа из Сумеречного леса казались прутиками из веника, перемежались просто огромными полями, где самым высоким растением был виноград, и то только если он сумел взобраться на какую-нибудь опору.

Здесь не жили люди, наверное от того, что только растительность здесь была приятной. Зато живность изобиловала такими монстрами, что двухметровые львы казались котятами радом с них. Львов тут впрочем и не было. А гигантские ящерицы, не пускавшие в эти края других крупных зверей, или же попросту поедавшие их, как будто и не замечали группу людей, возглавляемую Азгулой.

Они остановились казалось бы на равнине, с небольшим холмом в центре, и стали жить здесь, проводя ночи просто на траве. И строить город. Люди присоединялись к ним, желая построить совместное селение. А Нуару это все не казалось странным. Ради его богини, по его мнению, кто угодно готов был сделать что угодно. И они с ней во главе.

Шли годы. Все менялось, ни дня не оставаясь таким же, как прежде. На месте лагеря из шатров и палаток вырос сначала городок, а потом и вовсе город-государство, куда поток торговых караванов не иссякал.

Нуар тоже изменился, вырос, возмужал. Хотя себе он казался прежним, и все так же он стерег и оберегал свою госпожу. А о мыслях, что его женщина, это его продолжение он даже не вспоминал. Все то время, когда он не был при своей госпоже, он учился воинской науке, чтобы еще лучше оберегать ее покой. Годы прошли незаметно, и только сохранившаяся с тех пор одежда - единственное, что у него осталось от дома, была ему безнадежно мала. А ведь он тогда был не ниже многих признанных мужчин.

А ведь Нуар так и не был объявлен мужчиной, и не вручил цветок Илатуса своей суженой, или матери, или сестре. Вспоминая о доме, он все еще считал себя мальчишкой - еще не мужчиной. С детским именем. И это задевало его. Иногда ему хотелось вручить цветок Азгуле - своей избраннице, но нигде он не находил такого цветка. А имя у него теперь есть другое, и свое детское имя он не вспоминал. И даже мать наверное о нем не вспоминала. Не принято у них было вспоминать о тех, кто ушел.

Но не важно, что его не признал Народ Харада. Это не единственный народ на свете. А у Нуара было много учителей из других племен. И те племена были не менее сильными и умелыми воинами. И он, имея знания разных народов, стал на самом деле сильным и умелым. И все ради своей госпожи. И все его устраивало, ведь как он и хотел, его жена самая лучшая, самая прекрасная дева во всем свете. И она богиня. Не просто красива, как богиня, она именно что богиня. И голова Нуара всегда свободна для приказов его госпожи, жены и богини. Поэтому о доме он вспоминал очень редко, да и тогда ни о чем не жалел.

Нуару было достаточно видеть свою избранную, ощущать на себе ее взгляд, выполнять ее приказы. Ему было достаточно тех редких ночей, которые она уделяла лишь ему. Он боготворил ее, уже не вспоминая своих былых желаниям о собственном величии, помня лишь то, что как и хотел, получил в жены богиню неземной красоты, перед которой все преклонялись.

Она была царицей, но не наследной. Она была царицей того города, который вырос на глазах Нуара за каких-то пять лет, и всех окрестных земель. И она собиралась стать императрицей возможно в течение следующих пяти лет. И наверняка станет.

Десятки, а может быть даже сотни тысяч человек жили под ее началом свободными, и столько же рабами.

Царство его избранницы ширилось и росло. Азларот. Первое царство, как объясняла она иногда. Те царства, которые были раньше, не в счет. Все они будут поглощены первым. И они поглощались. И было неважно, что было перед войсками Азгулы, деревенька ли, городок, или мощное королевство. Все преклонялись перед ней. Карта мира в генеральской палатке постепенно окрашивалась в один цвет. Соседи становились подданными. Враги становились подданными. Свободными ли, или рабами.

Азгула умела набирать хорошую армию. Вот из противостоящей армии, или чаще ополчения выходили вперед самые сильные и молодые. Они-то и пополняли армию, стоило ей выйти перед своим войском. Вот только что они были противниками и шли с оружием наголо им навстречу, а следующее мгновение разворачивались и шли в атаку на свой народ. На свой прежний народ. Тех же, кто не повернул против своих убивали, или делали рабами.

С самого начала Нуар был особо приближенным у своей царицы, а за прошедшее время он выучился воинскому делу и стал ее первым воином. Вторым человеком в царстве. Но не царем. В Азлароте была только царица. Она была единственная, и Нуар хотел бы, чтобы и он для царицы был единственным. И поэтому он усердно работал над тем, чтобы стать лучше, чтобы стать сильнее, еще сильнее. И чтобы никто другой не занял его место. А это было нелегко, так как Азгула брала себе только лучших, сильнейших воинов, и любой мог стать первым, ведь рядом с царицей может быть только самый лучший. И он стал им. Всегда был и будет. Будет еще лучше и сильнее. И может все же когда-нибудь он станет единственным для нее. А еще он сделает все, что возможно, чтобы снять со своей царицы хоть часть обязанностей. Пусть хотя бы об армии она могла не переживать. Он сам будет об этом заботиться.

И постепенно она стала ему доверять. Все чаще большую часть забот об армии Нуар брал на себя. Бывало, что и вовсе Азгула их не сопровождала.

Во время очередного набега, как даже сама Азгула называла военные походы, они взяли в плен необычайно много людей. С тех пор так и повелось. Они брали всех, кто представлял хоть какую-то ценность, будь то ткачиха или горшечница, певец или мудрец, землепашцы и скотоводы, каменщики и столяры. Только бездельники не нужны были. Царство Азларот разрасталось, строились другие города, и заселялись людьми. И даже рабы готовы были отдать за свою царицу жизнь без промедления.

Еще один военный поход. На этот раз царица приказала набирать девушек, чем моложе, тем лучше.

Хоть Азларот и застраивался усиленно, но то все были небольшие городки на месте прежних стоянок. Царица жила в шатрах и передвигалась со своим войском, на коне или в паланкине. Но она решила, что теперь-то у нее достаточно людей, и не мешало бы обосноваться где-нибудь и основать столицу. Теперь уже точно столицу.

Она выбрала равнину с пологими холмами, где любое войско было бы видно еще издалека. Со всего царства в будущую столицу Азларота свозили лучших каменщиков и столяров, чтобы построить в первую очередь дворец, а потом уже и город вокруг него. Этот город должен быть самым прекрасным во всем мире. Про прежний Азларот, бывший без малого пять лет городом государством, и не вспомнят. Прежний Азларот, по сравнению новым вскоре покажется провинциальным городишкой.

Одни рабочие копали котлованы для подвалов и подземных ходов. Площадка для будущего города вся была огорожена и с десяток отрядов разом охраняли периметр. Никто живой, кроме царицы, не выходил оттуда до тех пор, пока стены дворца не были завершены.

Дворец отделывали золотом, серебром и драгоценными камнями, и не менее драгоценными деревом и мрамором, а также изразцами, дороже золота из далеких земель. Все это в Азларот, как назвала свою новую столицу царица, везли все это повозками вместе с мастерами. Мастера эти были ценимы царицей даже больше сокровищ.

Прошло всего два года, все в заботах о строительстве замка для вечной царицы. Да, именно для вечной, ведь за прошедшее время они нисколько не изменилась, не постарела даже на день. И даже напротив - похорошела. Она хорошела день ото дня. Если раньше она была самой прекрасной лесной нимфой, то теперь она казалось высеченной божественным скульптором статуей из небесного мрамора. Скульптор этот - создатель всего мира и сам был наверняка пленен своим творением.

Все эти годы Нуар был предводителем ее армии. Хотя чаще в походы отправлялись небольшие отряды. Один отряд, передовой и самый лучший. Сто человек вместе с Нуаром. Воины эти были лучшими, поэтому состав редко изменялся. Их латы всегда были начищены до блеска, но они редко использовали их.

Все чаще в набегах они брали девушек, самых молоденьких, чтобы наверняка были невинными. Госпожа лично принимала их с рук на руки у своего передового отряда. Их привозили на телегах в больших скованных в походных кузнях клетках. Об удобстве девушке никто не думал, главное чтобы они были живыми и не травмированными сверх меры. Несколько дней девушки проводили в этой клетке человек по десять, и выходили оттуда едва ли не ползком.

Чаще всего армия Азларота нападала первой, поэтому яркие доспехи были ни к чему. Поэтому они почти всегда лежали в лагере, и только для встречи с царицей, если она вдруг приходила не сразу после завершения похода, воины надевали их.

И поэтому снаряжение в первую очередь должно быть неприметным, и по возможности беззвучным.

В последних походах они все чаще брали только девушек, таких, чтобы были чуть постарше девочек. Всех до единой отводили в покои царицы, и некоторые из этих девушек, самых миловидных, и с какими-то умениями, будь то игра на каком-то инструменте, или умение жонглировать, оставались при ней во служении, совсем немногих она отправляла в армию, где они с успехом обучались воинскому ремеслу, и вскоре должны будут сформировать отдельный отряд, а еще некоторых тех, кто был постарше, и пострашнее оставляли просто в служанках. Остальные же исчезали бесследно, и таких было девять из десяти. Говорят, что даже выходящими из покоев их не видели. Нуар об этом знал не больше других.

Те, кто оставался при царице, услаждали ее взор, наравне с юношами, и жили всегда при ней. Они учились у друг друга игре на музыкальных инструментах и пению, и танцам. Служанки же варили и стирали, и прибирались во всем дворце, и от них ничего не требовалось, кроме расторопности и преданности.

Те, кто отправлялся обучаться воинскому делу отличались и от тех, и от других. Они выходили от госпожи с коротко подстриженными волосами и огнем в глазах. Их платье также отличалось от одежд прислужниц и служанок - тугой корсет поверх тонкой блузки. Казалось, что корсет вывернут на изнанку, и грудь он не прикрывал, а только поддерживал. И ворот блузки был не застегнут, выставляя грудь напоказ. Юбка была короткой, выше колен, и жесткой спереди, а с боков и сзади была тонкой, но не менее крепкой. А на самом деле это были штаны. Длинные и совершенно лишенные растительности ноги были в шрамах от клейма. Ноги были все в шрамах, похожих на шкуру ящерицы. Эти девушки никогда больше не варили, и не стирали. А глаза их всегда полыхали яростью.

Нуар сразу понял, что они сформируют самый лучший отряд. К мужчинам они не проявляли никакого интереса.

Они и правда вскоре сформировали свой отряд, затем и вовсе армию, и уже в армии мужчин в каждом отряде было отделение женщин. Они были самыми беспощадными.

Впрочем, еще были девушки, которые выходили из покоев госпожи. Не служанки, и не воительницы. Эти девушки выходили из покоев царицы с опущенными плечами и головами. Их волосы были распущены, и лишь их кончики были собраны в косу у самых кончиков. Они несли свои волосы, как какую-то тяжесть. И были они одеты в прозрачные многослойные ткани. Они были укутаны с ног до головы, про при этом казались обнаженными. Их прежнюю одежду сжигали.

И все же что было с теми девятью из каждых десяти?

Никто не знает, кроме самих девушек, о чем с ними говорила царица. Но и они не знали, что стало с теми, кто не вышел.

Ходили слухи, что исчезали только девственницы, ведь брали самых молоденьких, и наверняка все они, ну почти все, были невинны. А выходили из покоев наверняка только познавшие мужчину. А девственниц Азгула сама лишала жизни, а их кровью наполняла ванну, и купалась в ней, чтобы оставаться молодой. Но в этих слухах ничего похожего на правду не было о том, куда она девала тела. Слухи эти расписывали царицу то монстром, поедающим тела, и примеряющим себе их кожу, то демоном, выпивающим их досуха, и они тогда рассыпались в прах, который уносил ветер, всегда гуляющий по дворцу.

Иногда Азгулу представляли кровавым мясником, расчленяющим тела своих жертв и спускающим куски тел в канализацию. А иные считали, что блюда, которые готовили специально для нее, были приготовлены из тех девушек.

Вслух конечно никто ничего не говорил. Боялись. Хотя с Нуаром об этом никто не говорил. Его тоже боялись. И до него долетали лишь обрывки разговоров.

Ни одного приятного мнения о ней не было. Но при этом все были подобострастны, и даже как будто считали, что то, что она монстр, это хорошо. Нуара это раздражало, но он не вмешивался. Азгула давно дала понять, что это не его дело. Его дело война. А то, что о ней думают, она сама создает, и ему сюда вмешиваться нельзя. Поэтому Нуар держал свое мнение при себе в любом случае.

Однажды уже после возвращения из очередного набега, и уже на подходах к столице, на последней стоянке, Нуар видел, как несколько воинов из его отряда насилуют девушку. Она и правда была самой приятной из всех пленниц, не только по внешности, но и по характеру. Она была даже прекраснее Азгулы, если бы была колдуньей то уж точно. У нее была молочно белая кожа, словно лунный свет, большие светло синие глаза, нежные, словно вишни губы, и черные как смоль длинные прямые волосы. Почти как у Азгулы, но при этом эта девушка не выглядела хищной. Ее хотелось защищать. А ведь до этого все они, те кто на нее напал, общались с ней как с сестрой.

Нуар был уверен в своих воинах, ведь от всех склонных к подобному он давно избавился. А эти никогда не были им замечены в чем-то, что их показывало бы их с дурной стороны. Тут же он их совершенно не узнавал, и не мог понять, что ими двигало. Но не могли они это затеять просто так вдруг. Эта девушка была далеко не первая, кто был всем симпатичен, или кто был настолько красив. А они всего лишь хотели сохранить ей жизнь. Они были уверены в невинности этой юной хрупкой девочки, и они хотели, чтобы она не исчезла после посещения опочивальни королевы. Благодетель страшная штука в руках неграмотных солдатов.

Их было шесть или семь, точнее Нуар не мог сказать, так как в голове у него помутилось. Впрочем все остальные смотрели, и не известно, что сделали бы потом.

Они все ослушались приказа их царицы. Она приказала им не трогать ни одну из дев даже пальцем. Они предали Азгулу.

Нуар еще издали увидел столпившихся в круге солдат. Они улюлюкали, подбадривая друг друга. Они галдели и кричали. Приблизившись, нуар увидел, что же их так раззадорило. Он рассвирепел и буквально расшвырял воинов, словно они были оловянными солдатиками. Он вытащил зареванную девочку едва живой из-под самого здоровенного детины. Она казалась поломанной куклой, таком маленькой и хрупкой, и такой грязной и отвратительной. Ее ноги разъезжались, лиф платья был разорван, грудь оголена. Никто не посмел перечить Нуару, и все солдаты разбежались, и вскоре на плацу никого не осталось.

Нуар одернул ее платье, заставляя прикрыться. Та опустила глаза. Слезы продолжали течь по ее щекам, размывая на чумазом лице дорожки.

Как они посмели лишить его госпожу самого ценного? Если ей нужны невинные девы, значит они принадлежат ей, и не важно, что с ними будет потом. Прочих она оставляла в живых, а некоторых даже отдает в армию именно для этого. Они не в праве решать за госпожу, кто выйдет из ее опочивальни, а кто нет. И только то, что и не ему решать, кто будет жить, а кого казнят, спасло их от немедленной смерти. И эта смерть была бы куда мучительнее казни. Ведь он за свою госпожу с них живых снимет шкуру, а потом без пожи, посыпанные солью, они будут валяться у его ног. Точнее у ее ног. Будут ползать. В любом случае он еще накажет их, и если они останутся живыми, то пожалеют об этом. И прочие из этого отделения не останутся безнаказанными.

Нуар заломил девчонке руку и поволок ее в опочивальню к госпоже. Он не мог иначе. Это ее законная добыча. Азгула поняла все без слов. На то она и госпожа и богиня. Может быть она уже знала, что он идет к ней, и знала с чем идет. Нуар лишь глянул на нее, вопросительно и даже страстно, потом толкнул девчонку в разорванном платье на пол к ногам повелительницы и вышел. Девушка упала на мягкий ковер кроваво красного цвета.

Азгула могла не только слышала мысли, но и могла их внушать. Она велела девушке подняться, а когда та поднялась, спросила как ее зовут. Та ответила, что Сильвия. Больше Нуар ничего не слышал.

Что туда, что обратно стража пропустила его беспрепятственно.

Может быть зря он ее привел. Но он не мог иначе. Царицы верит ему, и он ее никогда не подведет, ни в чем. Она его богиня, его царица, его смысл жизнь. Она для него была непререкаемым авторитетом.

Он хотел уйти на платц. Но опасался, что расправится теми паршивцами. А они все же были его товарищами по оружию. И он остался неподалеку от покоев Азгулы.

Сильвия вышли из покоев царицы быстрее, чем Нуар успел устроиться как следует для долгого ожидания. Нуар и не сомневался, что эта девчонка останется жива. Все же от царицы не выходит только невинные. Сильвия была в простом сером платье, одетом на голое тело, из грубой ткани, похожей на выбеленную мешковину, с опущенной головой и заплетенной косой, только ее коса была тугая и ажурная. Прежде такого никогда не было.

В руках она несла свое разорванное платье. Она направилась к двору, расположенному рядом с казармами. Там она сначала долго стирала платье, потом штопала его. Потом сделала соломенную куклу и облачила ее в свое платье. Потом она сама отнесла чучело к тому месту, где Нуар спас ее от надругательства. Точнее не спас. Она сама выкопала яму, чтобы вкопать столб. Потом к нему прикрепила чучело. Оно очень долго оставалось там, даже уже истрепанное дождем и ветрами.

Видимо это было уроком, причем вовсе не для Сильвии, и даже не для тех, кто надругался над ней.

И с тех пор Сильвия работала рядом с этой куклой, не уходя от нее надолго.

Глава 3

Так Сильвия и жила в казармах рядом с солдатами, или в походных шатрах во время набегов, и куклу каждый раз устанавливала, и самое пристойное, что ей приходилось делать, это стирать солдатское белье и варить. Почти весь быт в отряде, которым непосредственно командовал Нуар, был на ней. И о воинской науке, или об обслуживании солдат в постели ей приходилось только мечтать. Даже и то и другое одновременно было бы проще. Но никто больше не смел к ней прикасаться, или даже смотреть в ее сторону. И только Нуар общался с ней, не смотря на негласный приказ царицы.

Вся самая черная работа была на Сильвии, и Нуар винил себя в этом. Если бы он не потащил ее к Азгуле сразу, то она скорее всего сейчас служила бы во дворце, и благодаря своей неземной красоте и грации скорее всего была бы танцовщицей. На благодетель это было не похоже. День деньской она не разгибала спины, постоянно что-то стирая, и кожа на ее руках почти всегда была белой и сморщенной. А если она не стирала, то штопала солдатское белье. А перед сном, уставшая поболее проведших весь день на плацу солдат, она расплетала волосы, тщательно расчесывала их, и заплетала в точно такую же косу, которую заплела ей Азгула. И она не роптала.

А Нуар был вынужден смотреть на это, и ничего не мог сделать. Тогда он понял, что он не второй после царицы. Он никто.

Кому же предназначалось это наказание, Сильвии, или ему? Он ведь был вынужден смотреть на ее злоключения, на ее унижение и тяжелый труд, и понимал, что именно он всему виной. Он ведь тогда понимал, что не имел права беспокоить госпожу, прерывать ее покой. Именно поэтому Сильвию так наказали.

А ведь Сильвия прекрасно смотрелась бы в любом наряде, и затмила бы даже царицу.

Всем, абсолютно всем было запрещено с ней общаться, помогать ли, или чему-либо учить, той же самообороне например. И поэтому она все время была одна. Никто не помогал ей, как бы тяжела ни была ее работа. Никому не хотелось сердить царицу. Сильвая сама носила большие ведра с водой, сама рубила деревья для столбов, а потом вкапывала их, чтобы натянуть веревки и сушить белье в походах. Ей даже приходилось копать отхожие ямы и даже сооружать нужники, а потом и чистить их, если стоянки получались слишком длительными. Она при этом засыпала в ямы ранее собранную ею и высушенную траву, и неприятного запаха почти не было.

Видя Сильвию в одиночестве, Нуар чувствовал свою вину. Возможно именно поэтому он разговаривал с ней, правда это получалось сделать не слишком часто.

Время текло, день шел за днем. Незаметно прошло полгода, и Сильвия все это время была при казармах. Нуар часто видел ее, когда обучал новобранцев воинскому искусству. Девушка как всегда была кроткой и не подавала виду, что ей тяжело. Порой, когда она на некоторое время останавливалась, казалось, что она просто отдыхает при прогулке на природе. Она даже улыбалась иногда, и всякий раз как будто не ему, но всегда рядом. А солдаты как и прежде при ее приближении попросту сбегали. Может они тоже чувствовали свою вину. По крайней мере лица их становились пунцовыми.

Взгляд Сильвии все чаще обжигал Нуара, хотя она смотрела на него самым обычным взглядом. Хотя нет. Ее взгляд был преданным и доверчивым. Она смотрела на него, как на единственного друга, хотя он ничем не заслужил этого. Всякий раз после занятий она приносила ему кувшин прохладной воды. От ее взгляда у него на душе теплело. Но иногда все же обжигало. Нет, слишком часто в последнее время.

Он ничем не заслуживал такого хорошего отношения. Он помнил, как обошелся с нею. Он не мог тогда поступить иначе, и она словно понимала это, словно видела его душу насквозь. Она будто бы знала, чего он хотел на самом деле. Хотя он сам не знал. Ему-то казалось, что он хотел угодить своей госпоже. Надо же, он же уже давно не думал об Азгуле как о жене, даже как о царице. И уж точно не как о суженной. И Сильвия будто понимала, что он и не хочет этого. Но он привык думать, как будто это его единственная цель.

Дни стали отчего-то казаться короче. Может быть от того, что теперь он тренировался еще больше, чем раньше. Вся его жизнь вне походов состояла из тренировок и сна, перемежающихся приемами пищи и минимальными бытовыми процедурами. Он и раньше тренировался много. А теперь и вовсе от рассвета и до заката, с учетом того, что ночь не длилась и шести часов.

А после тренировок, все чаще индивидуальных, Сильвия лила ему из кувшина на руки, и на голову, и он умывался. Потом она подавала ему расшитое белоснежное полотенце.

Как-то однажды он видел, как она стирала это полотенце в холодной воде по ночам. Ему хотелось хоть как-то облегчить ее быт, но он не смел отказаться от ее внимания, зная, как это важно для нее. И для него это давно уже стало важно.

Именно это стало благодатной почвой для все разрастающейся его любви к ней. Несомненно то, что Сильвия более божественная цем царица. Богиня не может быть такой, как госпожа. Богиня должна быть кроткой, но непокорной. Эта любовь стала для Нуара спасением от всепоглощающей ненависти к самому себе и к своей слабости перед ведьмой.

Все чаще Нуар стал думать о том, что ошибкой было уйти от своего народа за этой ведьмой. И что не вернуться ему никогда, так и сгинет он на чужбине, сражаясь непонятно за что.

И такая злость брала, когда он думал об Азгуле, когда ее прекрасное лицо вставало перед его мысленным взором. Но почти сразу ее лицо сменялось лицом Сильвии. А потом он видел занесенную для хлесткого удара руку Азгулы. И она била ее, била и била. Хлесткая пощечина звенела металлом. Почему он вообще видит это? Не было такого.

Милая кроткая улыбка не смотря ни на что, манера держать себя, походка и стать, то, как она говорила, именно это делало ее похожей на спустившуюся с небес богиню. А не невежество и презрение к другим людям. Как же он был слеп. Милая, милая Сильвия как прекрасный, умытый росой цветок. Именно она неземное существо. Иной раз казалось, что они идет по траве даже не приминая ее, и что по воде она тоже сможет пройти.

Как так она может выглядеть, будто нет этих тягот в ее жизни. Разве что улыбается она не очень часто. А когда она появлялась в поле его зрения, то для Нуара словно восходило второе солнце. А может даже первое.

Она делала буквально все в их лагере, и все успевала. Она варила еду и мыла посуду. Она разводила огонь в очаге, предварительно собрав хворост, порою за несколько километров от стоянки. И воду для готовки и стирки она чаще всего носила издалека. Стирала Сильвия голыми руками в очень холодной воде. Греть ее ей было запрещено. А на себя у нее совершенно не оставалось времени, но она оставалась чистой и опрятной.

Весь мир окончательно перевернулся для Нуара в тот день, когда царица решила проинспектировать свое войско, и в первую очередь передовой отряд. А как так получилось, что Нуар уже не был главным в войске, а руководил лишь одним отрядом. Он этого не заметил. Как он мог этого не заметить? Значит нашелся кто-то, кто стал для Азгулы ближе, чем он.

Это была незапланированная проверка, иначе Нуар знал бы о ней. Он верил, что знал бы.

Царица была одета как никогда величественно. Весь ее наряд буквально светился силой и магией. Все видевшие Азгулу склонялись. Ведь видно ее было издалека. На голове ее была корона, поверх палантина. А за границей лагеря остался ее паланкин и носильщики.

Передовой отряд все как один склонялись перед ней, становясь на одно колено. Никто не смел даже головы поднять, не то, чтобы посмотреть на свою владычицу.

А она, глядя поверх их голов, словно что-то выискивала. Или кого-то. Сильвия тоже склонила голову, да и спину согнула. Подойдя к ней, Азгула велела ей подняться. И Сильвия выпрямилась, но так и не взглянула на госпожу. Не смела.

Она протянула кувшин с водой, и тотчас полила на ее руки.

Азгула долго смотрела на девушку, и по всему было видно, что ей что-то не нравилось. Но она была спокойной и тихой. Она всегда была тихой, только тишина эта была спокойствием взведенного арбалета. Но арбалет всего лишь спустит болт, и успокоится, разве что тетива будет дрожать еще какое-то время. Азгула же не сможет так быстро успокоиться. Она становится настоящей фурией, и тогда каждый, кто окажется рядом, пожалеет не только о том, что оказался не в том месте, но и вообще о том, что когда-то родился на свет. Но при этом она так и останется тихой. Только волосы будут развеваться, как будто живые. Именно так они и развевались. Без ветра. И глаза наполнялись холодным неживым огнем.

Хотя может это лишь казалось Нуару. Ведь живые люди себя так не ведут. А Азгула живая. Она такая же как все, разве что знает себе цену, и умеет повелевать.

Смочив руки, Азгула, вместо того, чтобы взять поданное Сильвией же полотенце и вытереть их, наотмашь ударила ее по лицу, да так, что та упала. Полотенце тоже упало наземь. Щека Сильвии тотчас же покраснела. Девушка прижала свои холодные руки к лицу и еще сильнее опустила голову. Она даже не вскрикнула, принимая свое очередное наказание. И возможно надеялась, что когда-нибудь царица сменит гнев на милость. Только вот Азгула так наверное не умела. Она никогда никого не жалела. Человеческая жизнь для нее были меньше чем пустым звуком. Люди были игрушками в ее руках. Помыслы Азгулы абсолютно для всех оставались тайной.

Именно этот удар Нуар видел в своих видениях.

Нуар едва стерпел. Он едва устоял на ногах, и не кинулся защищать Сильвию. Азгула будто бы почувствовав что-то, посмотрела на него. Нуар на нее не смотрел. Он как и все, устремил взор под ноги. А еще он удивился, что это за незнакомое чувство. Он думал, что Азгула неправа. Но ведь раньше он любое ее действие и решение воспринимал как то, что должно быть, даже если бы она собралась у всех на глазах убить ребенка. Но что-то изменилось в нем, и он так больше не думал. Только чудом он сдержался. Он отчего-то понимал, что Азгула не потерпела бы непослушание, даже от него.

Азгула, осмотрев всех, кто был на плацу, велела всем заниматься, а конкретно Нуару навести здесь порядок и поскорее вернуться, а сама развернулась и ушла. Одетые в прозрачные одежды служанки несли ее длинный подол. Драгоценности и бусы, серьги и браслеты на руках и ногах позвякивали на каждом шагу. Вскоре ее паланкин скрылся из вида.

Нуар успел заметить, что пламя ненависти в ее глазах сменилось на какой-то другой огонь. А на губах играла лукавая улыбка. Будто бы она что-то задумала, или же добилась того, чего хотела.

Нуару было непросто осознавать, что то, что он считал единственно верным, незыблемым, то, что было идеалом еще вчера, или неделю назад, теперь кажется ему гнилым насквозь. Больно видеть, что все это рушится у тебя на глазах. Точнее только в твоих глазах и рушится. И отчего-то появляется ненависть к самому себе. За то, что раньше все это казалось правильным. Но жизнь в одночасье не переделаешь. И даже себя не поменяешь. Особенно когда до этого ты был под чарами годами, и еще не до конца от них избавился.

Кто-то поспешил поставить Сильвию на ноги и отряхнуть, кто-то, а их было немало, умудрились при этом ее облапать. Они видимо до сих пор думали, что сделали ей благо. Такие отвратительные развратные движения, завуалированные под благодетель. От такой добродетели девчонка едва не свалилась в грязь рядом с ведрами и тазами, где она только что стирала. Часть ее стирки и вовсе была втоптана в грязь.

На небо набежала туча, громыхнул сухой гром. Видны были вспышки молний.

Как ни удивительно было слышать это от молчаливой Сильвии, она заскулила как собака и стала сопротивляться. За этим последовала оплеуха от кого-то. Сильвия и вовсе заплакала. Ее уронили в грязь. Стали опять поднимать, да так, что едва не подрались друг с другом. Кто-то уже пытался разодрать на ней платье, хорошо хоть ткань была прочной. Двое парнишек пытались загородить ее от других, но их чуть не прибили.

На Нуара будто ведро с холодной водой вылила. Он озверел и перебил весь передовой отряд, кроме тех двоих парней, которые продолжали загораживать девушку. И даже от Нуара они хотели ее защитить, но тот их попросту отодвинул в сторонку, поднял девушку на руки и ушел просто прочь из этого места.

Вот так у Нуара началась новая жизнь.

Он шел, едва переставляя ноги. Ему не хотелось верить, что его товарищи, с кем он делил еду и тепло костра, могут быть такими. Ведь он их сам готовил, можно сказать, воспитывал. Они затаили на девочку злость, хотя это она должны была бы злиться на них, и даже ненавидеть. Хотя это же не его воины, а воины Азгулы. А она брала себе только беспринципных, поэтому глупо было ждать чего-то другого.

От таких дум ноги подкашивались. Ведь он тоже один из воинов Азгулы, значит он такой же.

Он держал Сильвию так нежно, будто она фарфоровая, и дивился при этом, какая она легкая, как пушинка.

Она была жива. Сквозь окровавленные стиснутые зубы были слышны стоны. Но очень тихие, словно она боялась потревожить чей-то покой. Всегда она была такой, о других думала больше, чем о себе.

Дорога поначалу была очень непростой. Будто кто-то расставлял перед ними препятствия. И все же дорога будто сама стелилась им под ноги, и в ту пору, пока он нес ее, он даже ни разу не упал, хоть первое время шел несколько дней без перерыва.

Путь был неблизкий. И поначалу Азат, как теперь звала его Сильвия, что значило потерявшийся, и вовсе не знал, куда они идут. Да, по большей части они шли пешком. Позже Азат понял, что они идут на родину Сильвии. Именно оттуда она уехала, чтобы вместе со своим мужем поселиться у него. Мужа убили при налете. Супружеская жизнь и вовсе не началась.

Путь занял почти полгода, и по большей части был лишь долгим, но не тяжелым. Дорог было немало, и иногда и вовсе удавалось пройти часть пути с каким-нибудь караваном.

Поначалу они шли по немногу за день, скрываясь ото всех встречных, и только уже недалеко от цели путешествия стали немного доверять людям, и пользоваться их добротой. Они так и не осмелились купить лошадь, хоть деньги и были для этого. Они лишь тихонечко заходили в городки и деревеньки, где были таверны, и покупали еду.

И вот на исходе полугода они приблизились к большому городу-государству. Такое величие не снилось даже Азгуле. Она еще не скоро накопит силы, чтобы осмелиться напасть на него.

Арнол - так назывался город, и был он городом ученых. Здесь были университеты и школы, в которых можно было научиться всему, чему угодно. Здесь открывали, а потом и производили все, что только было изобретено людьми. Город торговал со всем миром, и поэтому был богат. Каждый человек здесь был богат, потому что бездельников здесь не было.

Этот город был родиной Сильвии. Здесь она родилась и выросла, и жила, до тех пор, пока не повстречала своего будущего мужа. Он учился здесь же.

Первая половина бракосочетания была проведена здесь. По местным обычаям они пели целую неделю напролет, обмывали молодых ароматическими водами, а потом шли по улицам, устланным цветами. А потом, уже после застолья, отправили обоих на родину жениха. И там, у него на родине свадьба длилась еще несколько дней, и должна была бы еще длиться, но не случилось.

Пожить вместе как муж и жена они и вовсе не успели. На третий день свадьбы налетел передовой отряд, которым руководил Азат. Тогда его звали Нуар. Друзья и родственники Сильвии к тому времени уже далеко уехали, и ужасные новости застали их в пути. Из всей большой процветающей деревни погибли все, и даже те немногие молодые девушки, которых увели в плен. Никого, кроме Сильвии с того налета не осталось.

Все жители, а их было больше тысячи, были убиты, и защитники, и дети. Прекрасные дома были сожжены и разрушены. Они из белых стали черными. Убитые изломанными куклами лежали меж обгоревших обломков. Столько потухших и остекленевших глаз и расскрытых в беззвучных криках ртов. Они все погибли. Они были не такими кроткими, и одновременно не такими сильными, как Сильвия.

Чем ближе они были к Арнолу, тем больше Сильвия оживала и веселена. Она наконец расплела косу, заплетенную когда-то Азгулой, и заплела ее по своему обычаю. У нее сошли ссадины и порезы, а еще она немного набрала в весе и стала еще прекраснее. А главное это ее взгляд. Ее глаза будто светились изнутри. Она даже начала петь. Ее пения Азат никогда еще не слышал. И это пение наполняло его какой-то неясной силой, и надеждой. Она пела, когда шла позади Азата, пела, когда перед сном расплетала и расчесывала волосы.

Она почти не смотрела на него. Она будто бы до сих пор не смела поднять глаз. Но при этом она часами смотрела на небо. Азату казалось, что она смотрела только на небо. И все же он украдкой видел ее взгляд.

Азат стал добытчиком, каким и должен был бы быть, ведь именно этому он учился дома. Каждый день он кормил Сильвию чем-то новым. Вечером он охотился, а потом готовил пойманное. И вечером, и весь следующий день они ели это.

Чем ближе они подходили к Арнолу, тем громче и свободнее Сильвия пела. Ее голос был бесподобен. Всю последнюю неделю путешествия она пела почти не переставая.

Поначалу это было что-то негромкое, похожее на колыбельную. Это шло из ее души. На песню, сочиненную кем-то другим это не было похоже. Чем дальше они шли, тем громче и жизнерадостнее становилась песня. Песня о чем-то из прошлой жизни, или из жизни будущей. Сильвия пела обо всем том, что видела.

И всю эту неделю впереди был виден шпиль главной башни. На него они и ориентировались.

Азат все больше смущался, и они шли все медленнее. Оно как-то само так получалось. В этом городе все родные и друзья Сильвии, и наверняка она наслышаны о том, кто уничтожил ту деревню, и перебил ее жителей. Передовые отряды армии Азгулы. А ведь именно он руководил тем отрядом и тем налетом.

Но они очень обрадовались, и вовсе не спрашивали, кто такой Азат. Им хватило того, что именно он привел Сильвию домой, живую и невредимую. Они такой пир закатили, что даже Азгуле не снилось такое роскошество. Они и плакали и смеялись. Вспоминали того, кто так и не стал Сильвии мужем, и всех его родных и односельчан, кто был на первой половине свадьбы. Здесь редко случалось так, что горожанин уходил жить в другую жизнь, и его провожали всем городом. Чаще оба супруга оставались здесь, чтобы продолжить заниматься науками. Новой семье строили дом, ведь здесь, в городе без крепостной стены выделить место под новый дом было проще простого. В этом городе, где все друг друга знают.

Не смотря на то, что город был очень большим, жителей было не так уж и много. Это Азат думал так, зная, сколько людей бывает на свете. Для его прежней жизни и это было много.

Как же они обрадовались, что Сильвия жива. Ее тоже считали погибшей в той бойне. Они очень сильно обрадовались, что она жива, и с радостью приняли и ее спутника. Они встречали сильвию так, как встречают новорожденного, и даже хотели дать ей новое имя, но она отказалась, сославшись на то, что она переродилась именно с этим именем.

Помимо пира была благодарственная песнь в честь Азата. Первым голосом пела Сильвия. Ее друзья и родные подпевали, да так умело, что казалось, эта песнь, именно с его именем, веками пелась здесь. Сильвия, и все, кто был на пиру, были искренне благодарны. Даже не смотря на то, что они, как Азат и подозревал, значил, что именно он вел то войско. Они без уговора говорили о том, что воин идет туда, куда его отправить его повелитель. Воин это лишь оружие.

Азат хотел уйти как можно скорее, но что-то не позволило сделать это в тот же день. Да и идти было некуда. Если только домой. Но как он посмеет показаться на глаза соплеменникам? Как предстанет перед людьми Народа Харада, ведь он даже мужчиной не был объявлен, и так и не обрел своего имени. Он ушел оттуда мальчишкой, и так мальчишкой и остался. И помнят его там мальчишкой. Он тогда погиб, а мужчина, который переродился из того мальчика, не вернулся домой. Зачем он там сейчас? Всю жизнь у него были прозвища. Он ушел за женщиной из чужого племени. Такого позора никто себе не заработал. А ведь они обязательно узнают, из-за чего, а точнее из-за кого он ушел. Да и как он посмотрит в глаза шаманам, старейшинам и вождям. А главное - своим родителям.

Азат чувствовал и понимал, что он здесь, в Арноле, чужой, но и уйти не мог.

Но время шло, его бег ничто не могло ни замедлить, ни тем более остановить.

Сильвия стала ему первым другом. Ну если конечно не вспоминать детство и юность. Она со своей неизменной улыбкой учила Азата радоваться жизни, радоваться каждому ее мгновению. Когда-то он это умел, но за последние годы своей жизни видимо разучился.

Даже во время путешествия день ото дня Сильвия оживала. А здесь, в Арноле, уже спустя пару недель было сложно поверить, что эта молодая женщина пережила боль потери близки, рабство и насилие. Это нисколько не отражалась в ней, в ее поведении. Как правило. И даже в таком случае нужно было знать, что видеть. Но именно Азат и не видел в ней чего-то такого, чтобы и ему напоминало о рабстве. Он понял, что и он был рабом.

Хотел он того, или нет, но он с каждым днем все сильнее привязывался к Сильвии.

Вскоре и ему стало казаться, что та прошлая жизнь была лишь страшным сном. Нет, он ничего не забыл, но уже начал верить, что вновь может жить нормально. Как же он мог раньше не замечать, что то, что устроила та, которая выдавала себя за высшее существо, превратила жизни десятков, а может уже и сотен тысяч людей в кошмар. А десяткам сотен извратила мировосприятие.

Но это все осталось позади, и с каждым днем в это верилось все легче.

Вскоре Азат уже не представлял своей жизни без Сильвии. Он был готов быть для нее и мужем, и отцом, и братом. Как она захочет, главное быть рядом. Главное - защищать ее, защищать от всего на свете. Он жил ею, дышал ею, хотел смотреть только на нее. Он создавал ей мир и уют. Она была с ним мила, и этого ему было достаточно. Она порою держала его за руки и смотрела в его глаза. А он видел свет, который, как он думал, давно уже погас для него. И он даже не помнил его прежде. Так давно была прошлая его жизнь. Теперь у него две прошлых жизни. От первой жизни остался туман. Может и вторая сотрется из памяти.

По утрам Азат обучался грамоте вместе с местными ребятами, а после обеда сам становился учителем, и обучал взрослых мужчин и женщин быть воинами. Он хотел, чтобы этот город смог себя защитить от той, кто желает поработить всех.

По вечерам он сидел в библиотеке.

Обучаясь наравне с детьми, он даже не думал о том, что является ребенком. Нет, конечно мысли у него такие были, ведь он не получил имени в своем народе, в свою весну. Но все же он остался ребенком только для своего народа. Здесь же он просто учил то, чего не знал, но хотел знать. И те, кто учился с ним, были для него не дети, а одноклассники. А позже он учил своих учеников тому, что хорошо знал. И перед ним были не дети или взрослые, а ученики, и чаще всего они была старше него. Это были и рабочие, и ученые. Абсолютно разные люди, с разными умениями, но все равные в своих правах. И все они вели себя с ним как ученики с учителем.

Мир для Азата с каждым днем становился все больше и больше. Он стал огромным, необъятны. И даже появилось то, что простирается еще дальше. И он даже стал понимать, что в этом мире есть все, до чего ты можешь додуматься, и все то, до чего не сможешь.

А потом Азат шел в выделенную ему для проживания квартиру. Но и там, перед сном, умудрялся выучить что-нибудь. Азат оказался способным учеником. Он с легкостью за полгода освоил пятилетнюю программу и с блеском сдал экзамены, подтвердив их высокой оценкой. Никто, правда, не задумывался о том, почему он так усердно учится. А ему это всего лишь позволяло забыться хоть на какое-то время.

После школы его направили в училище естественных наук и философии. Видимо кто-то обратил внимание на то, что именно Азат читает в библиотеке.

Занятия занимали все утро. И его это устраивало, ведь приходилось вставать вместе с солнцем, к чему он давно уже привык, и не нужно было думать над тем, чем же занять свою голову.

Во второй половине дня Азат продолжал преподавать свои знания военного и боевого искусства ученикам, которых с каждым днем становилось все больше. Дошло даже до того, что новичков учили самые лучше его ученики, прежде чем они вливались в общую группу. И вскоре уже не осталось ни единого молодого человека от четырнадцати лет, и до тридцати, кто не был бы его учеником. Правда не всем удавалось ходить на занятия каждый день.

Все шло замечательно, но на душе у Азата становилось день ото дня все темнее и темнее. Такое и раньше бывало, перед бурями.

Глава 4

Настала пора, которую Азат ждал, но надеялся, что этого не случится. Азгула нашла их. Небольшой отряд с нею во главе вышел к городу. Они прошли сквозь город легко, как раскаленный нож через масло. А с нею две дюжины самых сильных и выносливых, самых умелых ребят. Никто из них не был в отряде Азата, потому что он всех убил.

Его бывшая богиня и царица была во главе клина бойцов. Она шла впереди, высокая и статная, и ее бойцы были выше нее на две головы, а по сравнению с большинством людей они казались ожившими скалами.

Они прошли через окраины, на учебную площадь. Азат с его немногими лучшими молодыми, но все же не юными учениками был тут. И Сильвия с ее подругами, с которыми она по вечерам пела песни, заплетая друг другу косы, тоже была тут. Они любили любоваться тем, как статные мужчины учатся воинскому и боевому ремеслу, и между собой гадали, нужно это для Арнола, или это бесполезная трата времени и лишь блажь.

Азат сражался как бог войны, да и его ученики лишь немногим уступали ему. Они одолели почти всех, не понеся потерь. Было лишь несколько раненных. И вот Азат сошелся именно с Азгулой. Она заглянула в его глаза, и не увидела там чувств к себе. А ведь это были колдовские чувства, которые стали первыми, а значит единственными, и поэтому настоящими. А настоящие чувства не должны проходить просто так. Кто-то помог ему от них избавиться. Может ведьма. А потом она увидела Сильвию, и все поняла. Она вдруг будто исчезла, когда Азат отвлекся на напавшего на него особенно здоровенного воина в латах. И она пронзила Сильвию своим кинжалом. Но проверить, мертва ли плутовка, не успела. С остатками своих воинов она вынуждена была бежать.

Азат недоумевал. У него не было чувств никаких к Азгуле. А ведь он был уверен, что стоит ему ее увидеть, и он вновь присягнет ей. Но ничего такого не случилось. Он смог полностью излечиться от ее чар.

А еще он не мог забыть того взгляда, которым она посмотрела на Сильвию. Ему казалось, что она может взглядом испепелить несчастную. И он, отражая внезапное нападение со спины, видел краем глаза, как Азгула пронзила ее кинжалом. И сбежала, увидев, как сначала взгляд Азата потух, но потом вспыхнул ненавистью и жаждой мести. Она была не готова сражаться со своим лучшим воином, и сбежала.

Азгула не видела, как ярость в глазах Азата потухла от понимания того, что ничего не изменить.

Уже убегая, Азгула ликовала, и даже кажется стала еще прекраснее. Ее воины не могли оторвать от нее глаз. За нее они готовы были погибать. Азгула расцвела будто роза, только она не понимала, что это агония сорванного цвета, лепестки которого уже подернула гниль, пока еще незаметная.

Уходя, Азгула проклинала Азата, правда она называла его Нуаром, и не знала, что у него теперь другое имя, а значит все ее проклятия бессмысленны. Она проклинала его, его род, и всех, кто свяжет с ним свою жизнь. И избавлением ему будет лишь смерть, причем смерть именно от ее руки. Медленная мучительная смерть. Но до этого он вовсю насладится зрелищем того, как от ее руки гибнут все, кто ему дорог.

Но она не знала, что Сильвия выжила. Она не знала, что медицина в Арноле на высоте, и помимо научных достижений, были там, пусть и слабые, но колдуны. Уж вылечить человека они могли. И уже к вечеру Сильвия была полностью здорова. А у Азата будто камень с плеч свалился, а душа, пусть и ненадолго, воспарила.

Азат прекрасно понимал, о чем думает Азгула, и что планирует. Он хотел уйти из города, даже уже собирался, но местные жители уговорили его остаться. Сильвия в первую очередь. Она удержала его, говоря, что тем самым они ни их, ни себя не спасет. Ведь даже если Азгула будет знать, что он ушел, и даже если будет знать, куда ушел, она все равно придет сюда в первую очередь.

Все равно рано или поздно ведьма нападет на них, и все погибнут. Ведь она приведет с собой всех. И она никого не пощадить. Азат соглашался с ней, а сам удивлялся, почему его не возмущает, что Сильвия называет Азгулу ведьмой. А потому что он с самого начала знал, что она ведьма, просто раньше был околдован.

И единственный шанс уцелеть, и даже одолеть ее - если он продолжит свое обучение. Ну и они всем городом будут работать на то, чтобы создать рубеж обороны, и подготовить оружие. А еще надо подобрать Азату достойную замену на случай, если он все же соберется уйти. Когда-нибудь он все же уйдет.

Азат разрывался на части, ведь если остаться, ведьма нападет несомненно, а если уйти, то откуда знать, нападет ли, или все будет в порядке? Да и кто научит их защищаться? В мире и без Азгулы полно проблем. Мир, хоть он и огромный, если Азат правильно понял, с каждым годом становится все теснее. А Арнол богат.

Если представить, что Азгула пришла, а его нет, и нет Сильвии, ведь ему несомненно придется забрать ее с собой, и если ей скажут, что они ушли давно, то не будет ли хуже? Может она даже пленных брать не будет, а просто разорит все. Она может сравнять город с землей. Она будет винить во всем этих людей, это Азат знал наверняка.

Нет, он не может так поступить, даже если бы был только лишь призрачный шанс, что она придет. А здесь ясно, что она придет. И он не может так поступить. Поэтому он решил остаться. Он остался бы даже если бы никто не просил. И он останется до тех пор, пока не найдется тот, кто одолеет его в бою. Тогда этот человек и останется вместо него, и сможет обеспечить защиту города, и Сильвии в том числе. При условии конечно, что он не будет дураком.

Сильвию без защиты он никогда не оставит.

И он продолжил тренировки, и учебу. И как и прежде к нему приходили все, кто подходил по возрасту и здоровью. И даже женщины стали ходить и учиться воинскому искусству.

Так прошло больше года. Время казалось Азату и незаметным, и ужасно тягучим одновременно. Сильвия по-прежнему оставалась для него центром Вселенной, и это даже при том, что Азат знал, насколько мир огромен. Но здесь, рядом с Сильвией, как и когда-то давно в забытом и навсегда потерянном доме была обычная, но многогранная жизнь. Жизнь человеческая и жизнь для людей. Но именно Сильвия была ему важна на самом деле, она была для него и солнцем и воздухом. Но не только поэтому он прилежно учился в училище. Просто напросто ему нравилось. Ему нравилось быть человеком, и жить как все люди. Ему нравилось чувствовать себя живым и жить среди живых. Город этот был очень необычным, необычным было и обучение. Предметы были странными, и казалось бы бестолковыми, но он чувствовал, что за ними стоит будущее. Когда-нибудь в будущем все будут учить то, что сейчас учили только здесь. Он полностью посвятил себя этому, конечно помимо обучения воинскому делу.

Впрочем, раньше он не имел возможности посвятить себя чему-нибудь. И теперь будто наверстывал упущенное.

Этот город был словно другим миром, абсолютно другим, и населяли его словно не люди, а какие-то высшие сущности, лишь похожие на них. И у всех них не только глаза были светлыми, хотя дело тут не в цвете радужки, и даже не в цвете кожи, но и души. И они были не только светлыми, а будто светящимися. И она другие души они влияли, заставляя их точно так же светиться.

Грамота здесь была куда более мудреная, чем у Народа Харада, и записывали они не только в амбарной книге, но и какие-то мудрые мысли, которыми можно было наполнять целые книги. Книг здесь было много.

А ведь грамота была только началом обучения.

Азат уже давно углубился в науку, но все еще изумлялся тому, что люди дошли до подобных мыслей.

Именно в этом время, когда он все время думал о безопасности Сильвии, а значит и всего Арнола, судьба свела его с новым важным человеком в его жизни. Это была молодая женщина, и звали ее Мартика. Роста она была невысокого, и не имела особо-выдающихся женских прелестей. Волосы у нее были короткими для женщины, песочно-рыжего цвета. Зубы белые и ровные, как жемчужины, кожа белая, как фарфор. И глаза скорее золотого цвета, что казалось очень удивительным. А если смотреть издалека, глаза и вовсе казались бесцветными, это завораживало. Она была очень молода, носила мужскую одежду, скроенную конечно куда более изящно.

Она была привлекательна, хотя казалось, что женственного в ней ничего не было. Мужская одежда, короткая стрижка, рыжие кудрявые волосы, скромные формы и очень невысокий рост. Иногда она и вовсе казалась мальчишкой. Но смотреть на нее было так приятно, что Азат порой замечал, что просто смотрит на нее и ничего не делает. А еще приятнее было видеть ее в платье. А это случалось так же редко, как настоящие праздники. И всякий раз в такие случаи грудь ее украшали самые прекрасные драгоценности, коих никто в Арноле прежде никогда не видел, но всегда среди прочих камней был один, размером с перепелиное яйцо, прозрачный, цвета ее глаз. Прозрачное золото. Этот цвет был и вовсе удивительным. И платье ее было сшито так умело, что завидовали все швеи в городе, и то и дело принимались щупать. Ткань была и вовсе удивительна. Мягкая на ощупь, как пух, при этом была на удивление жесткой и хорошо собиралась в воланы и складки. А еще казалось, что она меняет цвет, немного, но меняла.

Азату это платье что-то напоминало. Что-то важное. Будто бы из детства, но он никак не мог вспомнить.

Мартика прибыла в город издалека, из тех краев, которые, как Азату до сих пор казалось, находятся где-то за краем мира. Она прибыла чтобы учиться всему тому, что может предложить ей этот город. По ее словам, молва о городе ученых и мастеров обошла уже весь свет, и даже давно уже вышла за границу обжитых земель. Говорят, конечно, что там люди тоже живут, но верится в это с трудом.

Не многие города, и даже страны, могут похвастаться таким. Ей хотелось почерпнуть этих знаний, приобщиться к ним. И унести частичку этих знаний с собой, чтобы там научить своих земляков. Но она, мол, все чаще подумывает, что задержится здесь очень надолго. Но ничего, на склоне лет в своих родных краях она организует для начала школу. Уж пару полноценных выпусков она успеет сделать. А там старшие ребята будут ей помогать, и можно будет набрать больше учеников. И кого-нибудь из них она обязательно отправит сюда. В ее родном крае очень заинтересованы в этом, и поэтому помогли ей сюда отправиться.

В общем, ее сюда привели дела по будущей школе, но и помимо этого можно что-нибудь полезное сделать, или выучить.

Она оказалась очень страстной в обучении. Все, за что она ни бралась, давалось ей на удивление легко. Никто другой прежде не отдавал столько сил и страсти учению, и не выносил столь многого из любого урока или занятия, даже если это был всего лишь час сидения в пустой аудитории из-за того, что учитель заболел, а на смену не смогли никого найти, так как все были заняты.

К Азату на занятия она, естественно, тоже ходила, с не меньшим рвением, и с большими успехами. Она вскоре опередила даже тех, кто учился у Азата с самого начала, и с самого начала был в лидерах. Всей ей давалось легко, и сложно было даже представить, что она могла бы чего-то не понять.

А уж если она бралась объяснять что-то даже отъявленным тугодумам и лентяям, даже они озарялись понимающими взглядами, и казались просветленными. Кто-то и правда выправлялся в учебе, и даже выходил в лидеры.

Однажды она вдруг подошла к Азату, и заговорила с ним. Он этого даже не ожидал, и поэтому какое-то время молчал и не отвечал. Она попросила взять ее в ученики. Имела в виду она индивидуальные личные занятия по отдельной программе, так как ей хотелось узнать все тонкости, а занимаясь со всеми вместе, этого не постичь. А он, как все здесь говорят, лучший воин. Пусть ее родная земля далеко отсюда, но и до туда доберутся войска местной владычицы.

Голос Мартики был высок, но не девчачий, а скорее мальчишеский. Все в ее внешности было озорным. Азат склонил голову, как это принято было в городе при встрече учителя и ученика, и сказал, что рад будет и объяснять и показывать что-то специально для нее. Он не мог отказать, особенно не после того, как увидел ее улыбку, и услышал ее смех. И почувствовал он, будто сердце и душа его, которые ему давно казались мертвыми, разрываются на части. Но не от боли, а от чего-то приятного, распирающего изнутри. Ему хотелось разом и петь и смеяться, и даже пуститься в пляс, хоть он и далек от того возраста, когда это было ему интересно, или хотя бы уместно, или даже уйти в далекое невиданное путешествие, но главное, чтобы во время этого путешествия его спутником были ее взгляд, ее улыбка и смех, и чтобы смеялась она вместе с ним. Рука об руку навсегда.

Это не было наваждением. Он понимал это как никто другой. Это было чем-то, что теперь держало его на земле.

Мартика занималась с Азатом дополнительно ежедневно, и ему хотелось, чтобы это продолжалось вечно.

Весть о том, что к городу, теперь окруженному крепостной стеной, приближается армия Азгулы, застала его за занятиями с Мартикой. И они вместе бросились к вратам.

Сильвия в это время куда-то ушла, причем одна. А ведь она почти всегда везде ходила со своими подружками. Как оказалось, она ушла к источнику. Она хотела начистить песочком, который имел особенные свойства, медный кувшин до блеска, а потом принести в нем вкусной лечебной воды.

Никто не мог предугадать, когда нападет Азгула. И даже выставленные в округе дозорные увидели армию, когда до города им оставалось совсем недалеко.

Это все же была не армия, но отряд был очень большим, больше трехсот отличных высоченных воинов в прекрасном обмундировании, и с личным усиленным самой Азгулой оружием. Может быть она отводила глаза дозорным? Она всегда славилась умением в магии сокрытия.

Источник с целебной водой, окруженный рукотворным лесом, прежде был в черте города, сейчас же остался за стеной. Горожане хотели позже возвести отдельную стену для лесочка, чтобы можно было прогуляться в нем, но при этом оставаться в безопасности.

Там почти всегда было тихо и пустынно, потому что приходили сюда на прогулку в основном только вечером. И так случилось, что Сильвия тогда была одна.

Источник славился своей чистейшей водой, вкусной и полезной, и даже лечебной. А немногочисленные маги поговаривали, что от воды идет магическая сила.

Сильвия пела, начищая медному кувшину бока. Ведьма, будучи одна, нашла ее там. Она схватила кроткую девушку за волосы, отчего та запрокинула голову, и заглянула в ее большие голубые глаза. Азгула рассмеялась протяжно своим низким голосом. Казалось, ей хотелось вырвать волосы девушки от того, что они вновь распущены. Эти глаза Азгуле казались бесстыжими. И даже волосы были бесстыжими.

Она ликовала. Дважды! Она унизила своего лучшего бойца, воина, мужа, обойдя его так, что он даже не заметил. А главное, она отомстила за то, что он ушел. Она улыбалась только губами. Она уже не умела иначем. А может и никогда не умела. Она упивалась своей победой, своей местью. Она уже давно ни о чем другом и думать не могла. Последний год она будто и не жила.

Азгула сказала Сильвии, что последний год она жила взаймы. Она должна была тогда умереть. Ей повезло, что она не успела добить ее. Ее спасли. Больше такого не повторится. На этот раз она умрет наверняка. И осуществится то, что наполняло ее жизнью весь этот год. Жажда мести. Ведь сам того не осознавая, он предпочел ей другую, а именно это и непростительно. А иначе он не смог бы уйти. А кто же в этом виноват? Естественно она. Эта дрянь украла у нее первого ее воина, лучшего воина.

Азгула наслаждалась ужасом девушки. Сегодня никто не придет ей на помощь.

Она вонзила кинжал ей в спину, очень ловко, словно проделывала подобное сотни раз. Каждый день. Может и проделывала. Клинок вышел из груди, пройдя как раз через сердце. Но его там уже не было. Это была отсроченная смерть. Сердце оставалось еще в груди, и оно билось. И оно даже было целым и невредимым. Но смерть была неминуема.

Азгула обошла Сильвию, осевшую на колени, по кругу, накручивая ее длинные шелковистые волосы себе на руку, потом отступила на шаг и, так и не выпускаях волос, занесла над ней клинок. Девушка, которая до сих пор еще не поняла, что на самом деле уже мертва, упала навзничь. Она смотрела в небо, и не могла больше шевелиться. Дальше только смерть, когда Азгула посчитает, что та должна уже свершиться. И все, что Сильвия могла, это только дышать и гадать, когда это все, что ее окружает, исчезнет? Когда исчезнет она сама?

Почувствовав удар в спину, Сильвия не почувствовала боли. Не было и страха. За свою жизнь она не боялась, но эту женщину она боялась. Азгула вынула клинок, и он не был окровавлен. Но ведь он точно пронзил ее грудь. Она видела его кончик.

Сильвия, пока еще могла двигаться, схватилась за рану, ожидая почувствовать влагу своей крови, но ткань платья была целой. И боли так и не было. Азгула отпустила ее волосы, и ноги девушки подкосились. Она упала и снизу вверх посмотрела на ведьму, которая только что забрала остатки ее жизни. Сильвия знала, что это именно так.

Боли так и не было, но в глазах потемнело. И больше Сильвия ничего не увидела, кроме рубинового сердца, которое мгновение назад появилось в руках Азгулы. Это заклинание действовало именно так. Оно горело так, словно через него светило солнце, которое скрылось за тучами, когда налет только начался. Оно продолжало биться, толкая кровь, а вместе с ней и жизнь по сосудам несчастной бреченной девушки.

Сильвии стало не хватать воздуха. Она поняла, что ее жизнь в руках ведьмы, и смерть неминуема. Только Азгула могла бы это предотвратить, но тогда она не стала бы и отнимать ее сердце, не стала бы так сжимать.

Азат, которого Азгула про себя продолжала называть Нуаром, был в пылу сражения в это время. Противников оставалось еще немало. Среди всех тех, кто был сегодня против него, не было его знакомых. Все были чужими. Да и знакомые были бы чужими. Но где же сама Азгула? Где?

Азат методично взмахивал мечом, и крушил всех направо и налево. Нередко добивал неприятелей их же оружием. Он мало что соображал, но тело его само плясало танец смерти. Все воины до единого были молоды, и даже юны, но крепкие телом. Видимо свежий набор, и учитель у них был неплохой. Видимо Азгула нашла себе нового мастера, который бы обучал ее армию. Мастер этот наверняка издалека, так как эта техника боя была Азату незнакома. Но он, как мастер, быстро перенял ее. Он не был в духе играть с противником, и поэтому он их просто убивал. Он искал среди них Азгулу, но ее не было. Воины Азгулы падали к ногам Азата его учеников, подоспевших на помощь к учителю.

Никто из нападавших не ушел. Азат понимал, что они пришли сюда как смертники, хотя возможно и не знали об этом. Возможно именно поэтому все они так молоды. Ценных воинов Азгула не стала приводить. Только мясо.

Впереди показалась группа воинов, одетых иначе. Судя по одежде, они были передовым отрядом царицы. Эти воины не падут так легко, как уже поверженные, пусть их всего пара дюжин. Но и среди них не было Азгулы. Но она появилась в тот момент, когда ученики Азата схватились с новым противником. Она появилась из ниоткуда прямо перед Азатом, как и всегда в поистине царском одеянии, расшитом каменьями и золотом.

Они никогда не нуждалась в доспехах, хотя всегда шла впереди своего войска. Ее нечеловеческие умения были самым лучшим щитом против любого оружия. Азат очень долго был ее первым воином, но он так и не узнал, в чем ее сила. Но понял это он только сейчас. Раньше ему не было нужды об этом думать. Его избранная, его царица была богиней, и больше ему не нужно было ничего знать. Сильная и властная, Азгула казалась выше, чем была.

В ее тонкой ладони лежал большой драгоценный камень, пульсирующий красным светом, так похожим на цвет крови. Азгула спросила, не знает ли он, чье то сердце. Понимает ли он, чья жизнь оборвется, стоит ей сжать пальцы. Она протянула к нему руки, и раскрыла ладонь. Огромный рубин бился, как будто это и правда было сердце. С ладони Азгулы струилась кровь. Этот намек Азат разгадал сразу, и ни сколько не сомневался, что это сердце именно Сильвии.

Все замерли и установилась такая тишина, что было слышно, как кровь с ладони Азгулы капает на землю. Время замедлило свой бег, и даже как будто готово было и вовсе остановиться. Солнечный свет стал холоднее, словно тепло лучей осталось где-то там, сверху. Азат посмотрел на сердце, а потом перевел взгляд на Азгулу.

И она сжала кулак, хрустальные брызги красного цвета посыпались на землю. Красный цвет почти сразу истаивал, и на землю они падали совершенно белыми.

Глаза Азгулы светились, они алчно смотрели на Азата.

Когда Азгула разжала прежде стиснутый до побелевших костяшек кулак, ладонь ее была в ярко-алой крови, которая текла на землю. Но и в каплях цвет истаивал, чем ниже они падали, и казалось, что на землю лилась вода. Истаивал и огонь в глазах Азгулы.

А Азат при этом ничего не чувствовал. Ни к Азгуле, ни к кому-то еще, ни сожаления, ни боли. Разве что только легкую грусть и горечь вины, и то только потому что понимал, что должен что-то чувствовать, ведь он понимал, что это сердце Сильвии.

Он думал, что любил ее, но оказалось, что это не так. Он и сам был очень удивлен этому. Это чувство был даже сильнее грусти. И это было ненормально. Это Азат прекрасно понимал. Это было неожиданно не только для него.

По глазам Азгулы Азат понял, что это сердце Сильвии, и что это будет для нее не смерть, но мучение. Смерть еще при жизни, которая будет длиться очень долго. Это будет не смерть, а мука, агония. А сильвии и вовсе покажется, что вечность.

И вот Сильвии нет, но он ничего не чувствует, почти ничего.

Азат понял, что он не должен чувствовать именно так, но чувствовал. И это не могло произойти само собой. Азгула взвыла. Она кричала, что быть такого не может. Он не мог полюбить другую. Но да, Азат понял, что так и есть. Как же он раньше этого не заметил?

Такого поворота Азгула не ожидала. На лице ее словно треснула фарфоровая маска, которая заменяла ей ее прекрасное лицо, и она и правда стала похожа на ведьму. Вся ее красота куда-то ушла.

И вместо горя или переживания, и уж тем более вместо страдания и муки, Азат лишь удивился, всегда ли Азгула была такой? Может он раньше видел лишь мираж? Или все же нет? Ему стало противно. Ему стали отвратительные свои собственные воспоминания, ведь он помнил все те ночи, которые провел с ней.

В гневе Азгула не заметила, что замертво упал и рассыпался невесомым прахом ее новый первый воин, совсем еще молодой мужчина, или даже юноша. Азат помнил его. Это был один из лучших последних его учеников, довольно тонкий и статный, но сильный молодой мужчина. Прах унесло порывом ветра и рассеяло по истоптанной траве.

Чуть позже Азгула заметила, что осталась совсем одна. Все ее воины, и даже передовой отряд, были повержены. А немногие, кто уцелел, разбежались, потеряв связь со своей госпожой. Этого Азгула не ожидала. Она заметалась внутренне, закричала, что теперь месть ее коснется и его, как будто раньше это было не так, и она с треском и дымом исчезла в черном пламени. Азат и раньше видел такое, но дыма и треска прежде не было.

Азгула так увлеклась разыгранной для самой себя сценой у пруда, что не заметила прятавшуюся в тенях рыжеволосую невысокую женщину. И даже в тот момент, когда ведьма сжимала в руках только что наколдованное сердце Сильвии, рыжеволосая наблюдала за ней неотрывно. Когда ведьма ушла, Мартика, а это была именно она, подбежала к Сильвии и опустилась рядом с бесчувственной, но все еще живой девушкой на колени. Одной рукой она подхватила голову Сильвии, а другую прижала к груди, там, где должен был быть разрез от кинжала, и закрыла глаза, сосредоточившись на мыслях Азгулы.

Кто она, если ей удалось подменить сердце Сильвии, на сердце ближайшего подручного так, что ведьма даже не заметила этого, без клинка, без единого прикосновения, без ритуалов? А она смогла. Но никто бы так не подумал, глядя на нее, и дело тут вовсе не в том, что она невысокая и худенькая, как мальчишка. Все о ней думали только то, что она хотела. Она могла и больше, но это ей было не позволено. Она гость здесь, в этом мире, и не должна влиять на него больше, чем того требуют обстоятельства.

Впрочем она уже давно балансирует на грани, ведь ей даже на глаза попадаться не следовало, не то, чтобы вступать в такой плотный контакт со многими людьми. Но иного выхода она не видела.

Она наблюдала за сценой, развернувшейся рядом с Азатом. И когда Азгула исчезла, та часть Мартики, которая была рядом с Сильвией, погладила ее по голове. Та часть ее, которая наблюдала за Азатом и Азгулой, истаяла, после того, как ведьма исчезла в черном всполохе. Последними исчезли глаза. И именно в этот миг исчезло второе сознание. В тот же миг отрешенное выражение ушло из глаз Мартики, и она еще раз погладила едва дышащую Сильвию по голове. От этого прикосновения девушка пришла в себя и открыла глаза. Лицо ее порозовело, она была обескуражена, но улыбнулась своей новой хорошей знакомой. Мартика помогла ей подняться. Она смотрела на перепуганную и ничего не понимающую девушку с состраданием и даже любовью. Та была выше Мартики на целую голову, но при этом выглядела ниже.

Сильвия была из тех людей, которые легко принимают тяготы жизни, хоть они и страшат их. Такие люди не умеют сражаться, ни ничто не способно сломить их, хоть выглядит все с точностью до наоборот. Такие люди быстро приходят в себя и будто бы полностью забывают прошлое, как дерево не вспоминает морозную зиму, надевая молодые нежные листочки, едва приходит тепло. Страх был виден в газах Сильвии, но так же Мартика отчетливо видела в них то, что та будет жить, и будет счастлива, ведь главное, чтобы храбрость жила в сердце.

Она обняла Сильвию, и высокая молодая женщина заплакала, прижавшись щекой к рыжей голове, и вместе с этими слезами утекала ее боль. Мартика чуть позже отстранилась и отступила назад. А сделав еще шаг, исчезла.

Глава 5

Сильвия оказалась жива, и Азат был искренне рад этому. Ему казалось, что он виноват, что не чувствовал боли. Он же был уверен что влюблен, а был лишь опечален, когда думал, что Сильвия умерла. Азат был смущен от этих странных чувств. Ему от этого было стыдно. Но все же он был искренне рад, что Сильвия жива. Но он крепко искренно обнял ее при встрече, и назвал ее сестрой. Он даже заплакал от облегчения. Он закружил Сильвию, смеясь вместе с ней, а сам в толпе глазами искал Мартику. И он видел ее, и даже встретился с ней взглядом, но их разделила толпа, а потом он потерял ее из вида.

И как же он мог не заметить, что чувства к Сильвии изменились. И очень сильно. Она по-прежнему была ему очень сильно дорога, но уже не была смыслом его жизни. Да и не была никогда. Он просто сам заставил себя в это поверить. И поверил. Она была нужна ему, чтобы продолжить жить. И он так же нужен был ей точно для того же самого.

А еще он понял, что всегда будет напоминать Сильвии о былом. Ему не хотелось доставлять ей подобную боль. Раньше он боялся оставить ее одну, и родители, да и все воины Арнола, которых он лично вымуштровал, не в счет. Но сейчас есть тот, для кого она значит больше, чем сама жизнь. Азат раньше и этого не замечал.

Милуш был его лучшим учеником, и самым талантливым, если конечно не считать Мартику. Он достиг наибольших успехов в военном деле потому что был усерднее всех. Он занимался с раннего утра один, потом днем вместе со всеми, и еще до самой ночи опять в одиночестве. Он хотел быть защитником, и умел нести за это ответственность. На самом деле Милуш уже давно ничем не уступал своему наставнику. Он наравне с ним ходил на занятия в училище, уже после утренней тренировки, часто бывал в библиотеке по вечерам. А совсем недавно начал строить большой просторный дом. А самое главное он был неравнодушен к Сильвии, и даже взаимно.

Азат не считал себя тем, кто может давать наставления в чем-то, кроме воинской науки. Кто он такой, чтобы считать себя умнее их? Он всего лишь чужак, в отличие от большинства. И никто из местных не уходил из дома за абсолютно чужим человеком, бросив все, и не предупредив никого.

В библиотеке Азат проводил практически все свободное от учебы и преподавания время. А по выходным, каждый четвертый день он помогал Милушу с его строительством. Азату было приятно рубить дерево на строительство и вывозить его из леса на самоходной повозке, было приятно вырубать и обрабатывать камни. Столярничать.

А потом, когда дом уже был готов, уже после нападения, Азат просто вложил руку Сильвии в руку Милуша, и сказал, что ему будет очень приятно видеть их счастливыми. Сильвия, да и Милуш, видели, что он искренен. А еще он сказал, что скоро уйдет, потому что ему нужно идти дальше. И как ни жаль ему было расставаться с Арнолом и в особенности с Сильвией, уйдет он с чистым сердцем.

Единственное, что его до сих пор держало здесь - забота о Сильвии, но он вдруг понял, что Азгула сюда больше не придет. А от прочих напастей ее защитит Милуш, да и Арнол больше не беззащитен.

Остается только позаботиться, чтобы Азгула и правда никогда больше не пришла, никуда.

На десятый день после нападения они праздновали свадьбу Сильвии. Завалы к тому времени были разобраны, дома отремонтированы. А Милуш свой дом и вовсе уже закончил, и даже мебелью почти обставил.

Азат постарался казаться радостным, хоть он и был рад, но он был отстранен. Он здесь чужой. Но все уже знали его характер, и в душу не лезли. Он был рядом, а большего и не надо.

И почти никто не удивился, не найдя его в городе наутро. Он ушел вечером, незадолго до заката, еще до небесных огней, которые в Арноле запускали по праздникам. Он никому ничего не сказал. Только Сильвии, но это было почти сразу после нападения. И то он сказал, что уходит. А сказать, куда он пойдет, он не мог, ведь он не знал, куда ему идти.

Единственное, что он знал точно, это что нужно уйти отсюда, ведь если Азгула жива, она его найдет, если жива. А она скорее всего жива. Но лучше найти ее самому. Только что-то подсказывало, что вряд ли он найдет ее в Азлароте.

Вскоре городская стена с небесными огнями над ней, скрылись за лесом вдали. Места были незнакомые, ведь Азат шел не обратной дорогой, а наугад. Тем путем, которым он сюда пришел, он назад не вернется, потому что позади жизнь раба. А жизнь до рабства. Если дорога туда и есть, то вряд ли он ее найдет. Нет, он должен идти вперед, а для этого нужна цель. И нужно всего лишь найти эту цель. Азгула и ее смерть? Цель ли это? Вполне подходящая цель.

Единственное, что им двигало, это безопасность Арнола, и его жителей, а главное безопасность Сильвии. Ведь уверенности, что Азгула сгинула у него нет. Ну подумаешь треск, дым и искры были, перед тем, как она исчезла.

Ночь застала его в лесу, а где этот лес располагался, представлялось с трудом. Да и какая разница? Он совсем не знал этих мест, а последние часы сумерек он был так задумчив, что совершенно не замечал дороги.

Умения, которые он приобрел, когда рос с Народом Харада в родном селении, и те, которые наработал, когда служил Азгуле, помогли ему с легкостью соорудить шалаш из ветвей в укромной впадине между огромных корней воллемии, чтобы защититься от ночных кровососущих насекомых. Шалаш вышел довольно просторным. Забравшись внутрь, Азат зажег просмоленную лучину и, привалившись к стволу, попытался заснуть, но его голова была полна неясных мыслей, и потому заснуть никак не получилось.

Когда Азат услышал легкие шуршащие шаги, он встрепенулся. Он услышал их не издалека, как должно было бы быть, а будто бы только в трех шагах от шалаша. Голос Мартики спросил, можно ли ей войти. Азат не мог не узнать этот голос, голос его ученицы, маленькой рыжей бестии, ставшей вдруг такой важной для него, и исчезнувшей после сражения с Азгулой. Он долго думал и понял, что она не человек, или не совсем человек, и потому он даже не удивился, что она нашла его здесь, пусть даже он ушел далеко, и по старой привычке не оставил за собой следов. Да и не чувствовал он за собой слежки, но может это ему только кажется. Эта оставшаяся таинственной девушка казалась куда опаснее Азгулы. Хотя она все же была совершенно другой. Он не сразу обратил внимание на то, что щеки его запылали, и не только щеки. Он, назвав ее по имени, разрешил войти.

Девушка, подобно грациозному дикому зверю, прошмыгнула мимо него и устроилась напротив, скрестив ноги. Ее золотистые глаза мерцали в полутьме, как жидкое золото. Облокотившись о колени, она улыбнулась улыбнулась ему как близкому другу. Спросила его о том, куда он держит путь. Она смотрела в его глаза, словно пытаясь прочитать в них его мысли. Может быть она могла это сделать, кто же ее знает.

Азата, от одной мысли о том, что она рядом, и больше никого нет, бросило в жар.

Смущаясь своих мыслей, он ответил, что это только его дело, куда он идет. Он не хотел быть грубым, хоть прозвучало это именно так. Он просто не хотел, чтобы его беда затронула еще хоть кого-то. Он проклят Азгулой, и проклят будет каждый, кто слишком много времени проведет рядом с ним. А поэтому лучше, чтобы никого не было. Хотя очень хочется совершенно другого.

Мартика заверила его, что это именно ее дело, поэтому она и спрашивает. Ее долг, остановить отступницу, и вернуть ее домой. В общем-то она уже дома. И там примут решение как ее наказать. Скорее всего она будет вечной рабыней при ордене, который покинула, не завершив обучение. И она горько пожалеет, что не завершила его. Она изрядно напакостила в этом мире. И немало сил потребовалось, чтобы найти мир, в который она ушла, среди тысяч других, похожих как две капли воды на все соседние.

Одно хорошо, Азгула не могла не наследить. Она многого не уяснила, не доучившись, она не была проверена. Но это она зря. Именно это сделало ее слабой, хотя конечно она так не думает. Впрочем, она скорее всего не смогла бы завершить испытание принятия. Так отсеиваются недостойные, и лишаются всего, даже того, что изначально было их.

Азат смотрел на Мартику, понимая ее слова, но не понимая, что же она говори. А потом она поблагодарила его, просто напросто сказав спасибо. Когда Азат спросил за что же, она ответила что поблагодарила его за почти невозможный поступок. Он сумел уйти от Азгулы, будучи ею околдован. Этим он обратил самый пристальный взор Азгулы на себя, лишив тем самым ее покоя. От этого она потеряла бдительность в погоне за ним, в попытке вернуть его себе, а затем и отомстить. Она лишилась лучшей игрушки, она решила и Азата лишить самого дорогого. Это заняло все ее внимание. Азат пробормотал, что ничего не понимает. Вздохнув, Мартика принялась объяснять дальше. На нем отчетливо читалось желание Азгулы обладать им. Этот след - след мысли обладающей истинной силой, резонирует во всех мирах. По этому следу Мартика и сумела выследить сначала его, а через него и Азгулу. Если бы не это, еще долго пришлось бы искать ее. Теперь же она никому больше не навредит, никому не доставит неприятностей.

Азат задался вопросом, что в таком случае делать ему. Он пытался заглянуть в глаза Мартики, и не мог не удивиться тому, что не замечал раньше мудрости в них. Мудрости очень долгой жизни и больших знаний. Та сказала ему, что ему стоит просто жить. Азат возразил, что не умеет, но при этом понимал, что не прав. Мартика сказала, что у него есть возможность научиться. Ему следует отправиться домой и быть обычным человеком. Он и так слишком долго был околдованным и потерянным. Та, которой он отдал свое сердце, уже довольно долго ждет его дома. И время истекает.

Азат возразил, сказал, что никто его не ждет дома. Он опозорил и себя и родных, уйдя из дома. Значит не может его никто ждать. Мартика спросила, а разве не ждал бы он своих потерявшихся родных? Азат не знал, что на это ответить. Но он понимал, что Мартика и без слов знала, что он ответил бы.

Выдержав паузу, Мартика повторилась. Она сказала, что дома его ждет его любовь. Азат улыбнулся печально, и сказал, что Мартика прекрасно знает, где его любовь. Мартика тоже печально улыбнулась, и сказала, что знает это, и что очень извиняется за то, что пришлось сделать так, что пришлось украсть его любовь. Азат заверил ее, что это не похоже на кражу. Мартика сказала, что так и есть. Набилитрис влияют на само мироздание. Мартика коснулась его руки, и ему показалось, что его сердце вот-вот разорвется на части от душевной боли, но потом все прошло бесследно. Мартика исчезла вместе с чувствами к ней. И не было даже сожаления. Остался лишь дивный и до боли знакомый аромат, а в руках Азата остался белоснежный цветок Илатуса.

Прошло немало времени, пока Азат шел к своей цели, по пути набрав целую сумку книг для будущей школы. А цветок был по прежнему свежим. И вот они его родный края. Кажется, как будто ничего и вовсе не изменилось с тех пор, хотя столько времени прошло. Всю дорогу Азат пытался подсчитать, сколько именно. Получается, что десять, долгих десять лет. Ровно десять лет А кажется, что только сейчас он обрел мудрость взрослого человека. Хотя порою ему казалось, что прошли десятилетия.

Здесь все до боли знакомо, и даже кажется, что здесь не прошло ни дня, и он должен быть сейчас там, среди этих юношей, которые промчались мимо него. Но он не увидел ни одного знакомого лица. Еще бы, его друзья теперь взрослые люди. А эти ребята были совсем еще крохами, когда он уже считал себя достойным звания мужчины.

И девушек он не узнал, пройдясь по краю праздничного селения. Еще бы, его ровесницы, которые строили ему глазки, уже давно жены и матери. Вот именно ради матери и стоит вернуться. Даже если они просто увидятся. А дальше уж как получится. Все у Народа Харада было в порядке, но Азат и не сомневался в этом, ведь это племя воинов. И он был лучшим среди юношей, но далеко не самым лучшим среди мужчин. Многие воинские хитрости он еще попросту не знал, а возможно и не узнал бы никогда, и уж точно не узнает.

Конечно он знает что-то, чего не знают воины Народа Харада, но все эти приемы казались ему такими грубыми. Те приемы, которые он освоил, когда еще только готовился к званию мужчины, детские еще, до сих пор были самыми действенными, и многие из них никто не смог повторить. Видимо эти умения впитываются с молоком матери. Ведь даже если вдруг случится такое, что мужчин не станет, женщины и дети справятся сами с любым нападением.

Никто и никогда не мог приблизиться к селениям, и никто не мог найти их. Как же хорошо, что ему тогда хватило ума не привести ведьму сюда по условным тропам, которые кажется не изменились за эти годы. Любого приближающегося по ним видели еще издалека. А без троп и вовсе было невозможно пройти.

И неведомыми тропами воины Народа Харада окружали чужака, шорохами и бликами пугали и уводили прочь от границ гор. А дальше и вовсе было не пройти. А могли и сквозь горы провести, да так, что чужак будет уверен, что эти края дремучие, и людей здесь никогда не было. Даже птицы не пугались, так как даже они не видели воинов. В тени дозорный воин становился тенью, на свету светом. Правда так умели только взрослые воины. Детей этому не учили. И видимо не зря.

Сам не заметив того, Азат ушел из праздничного селенья и шел довольно долго. Он встрепенулся, когда листья на деревьях заволновались. Чутье подсказало, что кто-то приближается раньше, чем Азат успел задуматься над этим. Он отступил в тень деревьев и замер. Это получилось у него будто само собой. Он слился с окружающей средой, даже не смотря на то, что одежда у него была не самой подходящей для этих мест. Оживленно щебетавлие птицы разом смолкли, когда по тропе, по которой он только что шел, послышались легкие быстрые шаги. Кто-то бежал навстречу. Это был юноша, высокий, не намного ниже Азата, сильный и ловкий, но еще по юношески. Он пробежал мимо и даже не заметил наблюдателя. Надо же, уже возвращается с цветами. Он лучший в этом году. А может за все года. А то, что он не заметил Азата говорит лишь о том, что он очень увлечен. Наверное в праздничном селении его ждет любимая.

Надо же. Сам того не заметив, он пошел прочь от селений. Выходит в первую очередь Азат сам себя не простил.

Развернувшись, Азат расправил плечи и пошел обратно к праздничному селению. Да так задумался, что ему даже показалось, что девушка, попавшаяся ему навстречу, выросла из-под земли. Ее лицо показалось Азату знакомым. Увидев его, она заулыбалась. Видимо узнала. Растерявшись, он подарил ей цветок, подаренный Мартикой, который он нес в руках все это время. Это был очень крупный цветок Илатуса.

Дорога, по которой возвращаются юноши с цветами Илатуса была прежней. Самый первый уже прибежал, но скоро потянутся и все остальные. Дорога была прежней, словно и не прошли все эти годы.

Раз он пришел, его встретят, и не прогонят, но и рады очевидно не будут. Но ничего. Он построит себе хижину недалеко от родного села, выше по склону на каком-нибудь уступе. Он уже представлял, как будет делать ограждение из камней, тропу-лестницу. Чуть позже построит школу.

Девушка, которой он подарил цветок, была юной. Наверняка это ее праздник, ну быть может ее праздник был в прошлом году. Но она не может быть старше. Почему же она ушла в лес. Еще рано встречать основную группу юношей. Да и не принято уходить далеко от праздничного селения.

Азат подарил цветок, совершенно позабыв о том, что это значит. Илата, еще девочка, улыбнулась и приняла цветок. Она улыбалась, и даже светилась этой улыбкой, и ни тени смущения не было на ее лице. Цветок в ее руках распустился пуще прежнего и стал еще краше. Во все стороны от него поплыл осязаемый аромат. И сердце Азата вздрогнуло. Только сейчас он понял, почему его отец, и его старший брат, бывшие когда-то ловкими юношами, грезащими о славе и испытаниях, позволили своим женам завладеть их сердцами.

Они так и остались сильными воинами, но дороже всех приключений на свете для них были семьи, и в первую очередь жены. Девушка представилась, сказала, что ее теперь зовут Амин, и до сего момента у нее не было рода, так как она уже взрослая, и не пренадлежит своим родителям больше. Теперь же он станет ее родом. И она назвала его Миам, что значит чистый.

Теперь уже Миам опешил, ведь дева перед ним произносила слова брачного обета, и он жаждал этих слов, хотя до сих пор не понимал своих чувств, которые бушевали в нем в этот момент. Амин обещала ему, что он позабудет прошлое, потому что прямо перед ним настоящее. И Миам согласился, и назвал ее своим сердцем, и душой.

Он продолжал моргать удивленно. Как он мог не желать этого. Возвращаясь домой, он не верил, что сможет вернуться к нормальной жизни. Думал, что будет калекой среди здоровых людей. Но вот она жизнь. И как же он мог не желать этого для себя? Амин назвала его Ниарой, его детским именем, и сказала, что он заблудился. Но теперь он Миам, и все в порядке. Миам удивился тому, что Амин знает его, и помнит, ведь его так долго не было, а она ответила, что очень долго его ждала. Как она могла позабыть того, кто подарил ей цветок? И Миам вспомнил тот день, за год до своей весны, когда ходил на разведку в Сумеречный лес. Амин сказала, что Миам вернулся вовремя, иначе ей пришлось бы принять цветок от другого. Больше отсрочки у ней не было.

И они отправились в праздничное селение. Впереди их ждала свадьба и целый год вдали от всех. А уже потом они построят свой дом, и может быть он будет на ступе на склоне, чтобы было видно всю округу. И школу построят.