Цвет тишины

Кафка

— Ты сказал, что пришел сюда посмотреть на магию, сынок? И при этом тебе не оказалось достаточным найти бродячего шарлатана, что из своей облезлой шляпы вытащит очередного кролика… И ты обратился ко мне. — Хмурый старец закурил трубку.

— Видите ли, господин, для того чтобы уговорить фокусника приступить к индивидуальному представлению, его ушей должен настигнуть чарующий звон золотых монеток, приятно отягощающих карман. Но если этот кармашек, все же, пустует, то он ничем не большее, чем просто скорбное хранилище несбыточных фантазий о спокойной сытой жизни и легкой и безболезненной смерти.

— Тонко подмечено… Как твое имя?

— Кафка.

— И ты, Кафка, решил стать волшебником? — Магистр приподнял седую бровь и глянул в сторону собеседника.

— Знаете, — юноша ухмыльнулся и почесал затылок, — я ни разу в своей жизни не слышал о том, чтобы фокусникам приходилось платить своим зрителям за их внимание, а вот магам – наоборот, все же принято получать плату за свои старания. Согласитесь, ведь между «получать плату» и «платить цену» лежит целая пропасть. — Кафка развел руками.

— Что ж, мальчик, с артикуляцией, как я слышу, проблем ты не испытываешь. Но при этом мне ведомо, что в магии ты не смыслишь и малого беса.

— Совсем ничего, господин… Хотя знаете, я разучивал пару фокусов с воронами…

— Эй! Уж не бахвалишься ли ты этими фокусами юнец? — Старец недовольно смотрел прямо вглубь темных глаз Кафки. — К алым псам твои никчемные фокусы – это не магия! Ни то я вырву из твоего болтливого рта язык и сделаю из него парящую метлу, чтобы тебе было на чем лететь отсюда!

— Да, господин… — Покорно ответил юноша.

— Тебе вдумалось в твою никчемную бошку, встать на витиеватый путь волшебника… Да ты хоть знаешь, что такое быть волшебником!..

Мертвая

Дорогой Мастер, к сожалению, вынужден нарушить установленные сроки временных интервалов между нашими письмами.

Я, само собой, полностью осознаю то, что ставлю под угрозу тайность переписки и, конечно, готов отвечать за всевозможные последствия однако, после прочтения вашего последнего письма, я, к сожалению, не смогу отмолчаться.

Хочу убедить вас, Мастер, в том, что ваши опасения по поводу событий последних дней совершенно, по моему мнению, беспочвенны и, кажется, основаны на слухах суеверной челяди.

Я, разумеется, согласен с вами в том, что с моей напарницей вышло не очень славно.

Да, у нас с ней сложились вполне хорошие, может, даже, дружеские отношения, хотя, если честно, и не только дружеские…

Но при этом, я думаю, что совершенно неуместно было меня обвинять в том, что я ее обманул; ворота храма требовали платы за проход, а зеленый огонь был уже очень близко и совсем не оставлял времени, в результате – либо она, либо мы оба. Я выбрал очевидное.

Почему я ей соврал? Я обманул ее только для того, чтобы, она, покидая наш бренный мир, не успела во мне разочароваться, вот и все, я бы не хотел смотреть ей в глаза в тот момент, когда бы она поняла кто я и чего стою, и, при этом, не преследовал никаких иных или прочих целей и, тем более, не хотел заниматься, как вы выразились, «черным колдовством».

Я спас Себя и на этом кончено.

И знаете, я совершенно не понимаю вашей реакции. Что значит «те, кого предали товарищи всегда возвращаются»? И какой «огонь праведный» они на себе несут?

Мастер, расслабьтесь, может, отдохните, выпейте чаю.

Сокровище – наше.

А «оттуда» никто и никогда не вернется.

Искренне ваш Семнадцатый…

Орг

— Не тем ты занят, Орче, тебе бы сейчас за работу и до вечера под плугом, а ты все силы свои растрескиваешь попусту да по утру. Не дело это, Орче. — Вновь запричитала матушка.

— Они идут. И я буду готов. — Ответил он, не выпуская меча из рук.

— Ну доколе вернуться супостаты, нас теперь будет кому упасти от зла, ныне это не твоя забота – наши воины вернулись, а значится плуг вновь – твое орудие. — Радостно заключила женщина.

— Хм. — Орк отработанным движением уложил меч в ножны и стройным маршем направился к сараю, но по пути отчего-то замер, уставившись в горизонт.

— Че стал-то, орче. — Мать шла за ним.

— А надо ли?.. — Задумчиво сказал воин.

— Что?

— Надо ли мне это?..

— Ты хочешь чтобы матушка сама взялась за плуг, а!? — Тут же всполошилась женщина. — Иш детина какой, помогать не хочешь, значит, да! Ну, вырастила я себе помощника, а он, как батька, тоже хочет оставить меня одну!

— Ну, мам. — Пытался примирить матушку Орче.

— Не мамкай тут! Хочешь чтобы я снова забрала твой меч?

— Нет.

— Вот и гони в сарай! — Она легонько толкнула орка, — хватит грезить о своих битвах и злых тиранах, ты уже вырос из этого, гони эту чушь из башки. Зима будет долгая – вот о чем лучше подумай.

— Чего долгая?

— Шаманы так сказали.

— Шаманы сказали…

Плуг лениво разрезал почву, а теплый ветер ласково колосил благодатную рожь.

Затейливо перекликались птицы. И они, эти птицы, впрочем как и все в деревне, абсолютно не понимали того, как сильно орче мечтает о яростной битве. Как сильно тому не хватает запаха свежей крови. И как сильно орче несчастен в своей тоске по вражеской смерти. День дотлевал, погружаясь в сумерки.

Солнце

— Никогда не думал, что буду пить пиво с… Богом?— Коренастый дварф все еще периодически тер глаза, опасаясь, что ими увиденное – это фикция, галлюцинация, представленная ему умом, пораженным ядом подгорных газов.

— Некогда ты был бы прав, однако не теперь. — Названный богом наблюдал пламя костра.

— Это всмысле? — Не понимал собеседник, с бороды которого на пыльный камень капало золотистое пенное.

— Ныне я не тот, кого ты вообразил себе, Дур.

— « А ведь я тебе так и не представился…» — подумалось шахтеру. — А правда, что после смерти я стану изумрудом и попаду в сокровищницу горы богов? — Взорвался в любопытстве дварф.

— Это кто тебе такое поведал?

— Батя.

— Твой батя приукрасил. — Спокойно ответило божество.

— А что же тогда?..

— При телесной гибели ты вознесешься на небо – мною покинутый дом. — Бессмертный сделал глоток забористого напитка, казалось, он немного щурился.

— Небо? — Удивленно произнес смертный, — и что ж я там буду делать?

— Как и все – то и дело говорить о солнце: как оно рождается утром, озеленяя своими лучами деревья некогда мрачных рощ, как, пульсируя, алеет закат, словно разбрызгивая свою собственную огненную кровь по линии горизонта, как оно питает колесо жизни и как к оному примыкает дорога смерти.

— О солнце?.. Но… Но я не видел солнца. — Смутился Дур.

— Не видел зенитного светила? — Бессмертный вопросительно приподнял бровь и ненадолго взглянул в сторону шахтера, тот отрицательно кивал. — Тогда ты будешь там совсем как дурак. — Пожал плечами бог. — Они там будут говорить друг другу и поражаться сказанному, а ты их даже и не поймешь, ибо солнце земное бесконечно прекраснее того небесного, что будет над вами. Боюсь, дорогой Дур, тебя там попросту засмеют.

На красном от стыда лице дварфа проявлялась паника.

— Пообещай мне, что хоть раз выберешься отсюда, посмотреть на солнце. И тогда все вокруг тебя измениться, друг.

Дур учащенно кивал и пил пиво, потом он, вновь, задавал свои вопросы и методично получал на них ответы до тех пор, пока огонь не погас.

Ида

Ида сидела за ткацким столом, за которым так много времени провела она в своей юности и который теперь используется ею крайне редко и, отнюдь, не по своему назначению.

Девушка, с обыденной для нее небрежностью, раскидывала свой инструментарий по рабочей поверхности – это был набор специальных игл разного размера и так долго и упорно подготовленная заранее баночка с красящими составами «цвета волчьей крови», как она сама любила именовать их окрас.

Обнажив свои ступни, она с невозмутимым лицом принялась вонзать по поверхности кожи покрытое краской острие, делая им неглубокие уколы.

Окрашенная линия раны следовала за иглой и вырисовывала собой некий замысловатый узор; Ида не успела закончить работу, когда заклятие, оставленное ей у двери, начало сигнализировать о чьем-то приближении.

Девушка успела было сотворить защитное заклинание, но, когда увидела на пороге своего отца, остановила волшбу:

— ты. — Как то неясно выразилась колдунья.

— Не дай бог батю застрелишь колдунством своим, я уж в Нави тебе это припомню, — жаловался родитель, — как дух свой испущу, то буду тебе сниться и сниться и шептать тебе я буду, о да, всеми ночами буду тебе шептать – «доча, иди замуж, доча иди замуж!» И не будет тебе более покоя, как после смерти бати, — Взрывался потоком ворчания немолодой мужчина, его с возрастом выступившие морщины проявлялись и расслаблялись в тон его яркой и разнообразной мимике.

— А я вокруг хаты рассыплю соль, прочту обряд и спалю твой треклятый спирт! — В тон парировала молодая ведунья, — ведь, если что-то и будет удерживать тебя в Яви, так это самогон!

— Не вздумай трогать самогон, девка! — Не выдержал собеседник.

— А что? Или лучше, что б его сожрал наш домовой? Что б он спьяну беду накликал в дом?

— Он тоже устает и ему тоже нужно отдыхать, — встал на защиту домового отец.

— В общем ты мешаешь. Чего пришел?

Мужчина пригладил свои седеющие волосы и дружелюбно улыбнулся:

— Вобщем-то, к нам на вечере прибудут гости, я встретил, э, бродячего кузнеца, да, он сказал, что его дом сгорел и он ищет кров, а я спросил у него скока ему лет, он ответил, — веселый рассказчик сделал голос более грубым, — «двадцать пять от роду», а я такой ему: «ровно на пять лет более чем моей пригожей дочери», а он, дескать, сразу нюх свой пристроил и говорит: «такая пригожая и не замужем еще» и я ему леплю свою коронную, ты знаешь, – « такой княжне, какова у меня в поместии, только князь и подойдет, иба царскую розочку я воспитал, так-то да…» Говорю ему, что приданое у нас не крошечное и вообще, что ты вся в серебре будешь на свадьбе и вот молодчик посыпался – говорит: «а не приютите небедного кузнеца у себя а?» и я ему со всем видом, что мол меня это нисколько не берет: «ну приходи к вечеру, а там видно будет, что да как». Во как! — Отец улыбался как можно ласковее, от искренних стараний его улыбка все ширилась, все более и более, от чего из под губ начинали вылезать единственные невыпавшие клыки.

— Старый, опять ты за свое! — Застонала Ида, — Да не хочу я замуж! Кругом одни мудаки и слизни!

— Ну ты хоть посмотришь на него, котик ты мой, вдруг сердце твое дрогнет при виде его поджарых, красных, пухлых кузнечных щек, а?

После паузы недолгого молчания отец сощурился, все же обращая внимание на то, чем занимается его дочь, в попытках разглядеть желаемое он нагнулся вперед и вытянул шею:

— Опять свои татухи колешь, Ида… — Недобро прошептал тот.

— Не татуха, а символ Прави, батя!

— Какой, мать твою козу, символ, доча! Да хорош тебе этим заниматься, ты уже вся как басурманская азбука – буквы есть, а смысла никакого, вся уже в своих закорючках, как ковер Цареградовый, все колешь себя и колешь. Зачем тебе эта мура? Ну скажи! — Запричитал быстро переменившийся в настроении родитель.

— Я получу за это бонусы… — Обиженно пробормотала дочь.

— Чиво!? Какие еще бонудсы? Что за бонусы? Это женихов тебе даст? Чего-то не видно – их все меньше и меньше становится!

— Ну смотри батя… Этот знак — она показывала на шестилучевую звезду, — даст мне силу разводить огонь щелчком пальцев, — она тут же показала его действие, распалив печь, — этот знак превращает березу в хлеб, а этот… — она выдержала паузу и улыбнулась, — превращает воду в самогон, во как.

— Воду? — Возмутился удивленный мужчина.

— Угу.

— И эти бонудсы от твоих знаков?

— Бонусы. — Поправила его Ида, — от знаков и ритуальной одежды.

— Знаков… Одежды… — Пробормотал впавший в задумчивость отец, глазами он поначалу искал что-то по комнате, затем вдруг его глаза налились огнем и осененный некой идеей родитель побежал в кухонное помещение.

Послышался грохот, скрип печной дверцы, а затем приближающиеся и неторопливые шаги, заинтересованная девушка терпеливо ждала возвращения отца.

У порога Ида увидела своего батю с кастрюлей на голове и обнаженным торсом, круглый живот которого был исписан некими неведомыми даже для самой колдуньи надписями и закорючками, на медной кастрюле все тем же углем была нарисована корона.

— Ну что! — Радостно проговорил, словно запел, ехидно улыбающийся отец, — бонусы будут!?

Кафка ученик волшебника 1

— Вари его, Кафка! — Ревел разгоряченный магистр, — Вари этого паршивого засранца!

— Я пытаюсь, господин, но он вертится! — Кафка пробовал приловчиться и смочь, наконец, упихнуть беса в чугунный котел, субстанция внутри которого полным ходом бурлила, кипела и изливалась, пестря цветами, словно полуночный рунический салют.

— Конечно, он вертится, он же бес! Да возьми ты его уже за хвост!

— Ай! Он кусается… Взял! — Торжественно объявил ученик, восстанавливая дыхание, он смотрел на существо в своих руках как на диковинку, — «Какой же ты, все таки, необыкновенный…» — подумал он в ту же минуту, все продолжая удерживать в руке беса, судьба которого томительно висела на волоске.

— Чего стал? Или ты ждешь пока он вырастет и сможет тебя сожрать? Боюсь тебе потребуется больше времени, чем ты мог подумать.

Кафка молчаливо разглядывал смиренное чудовище, которое, все же, было, скорее, чудом, нежели чудищем, ученик посмотрел существу прямо в его странные розовые глаза и, призадумавшись, ответил:

— А ведь он даже невдомек для какой цели ему предстоит поджариться. Думается мне, что его недовольство только и связано лишь с тем, что ему не нравится, когда его так держат, может даже быть так, что тот, по глупости, и сам бы кинулся в кипящее жерло, не почуяв его жалящий эфир, но приметив там кусочек вяленого мяса, ровно как тогда, когда мы его и изловили.

— А? — Чародей отвлекся от магического шара, — боюсь, вы, не иначе, полностью сходитесь с ним в непонимании сути вопроса принадлежности этого чуда к эфирному котлу, потому как, ставлю десять целковых, ты тоже так и не разобрался для чего он. Верно же?

— Так и есть. — Честно признался юноша.

— Сейчас ты, Кафка, варишь суп. — Снисходительно пояснил старик.

— На эфире? — Удивился парень.

— Да я тебе больше скажу – там еще и куриные сердечки! — С аппетитом произнес старик, — довольствия нам будет непомерно, а так же это положит начало твоему пути.

— Но как?..

— Это и будет отличать тебя от поганого шарлатана, кем ты доселе и есть. Суп, — твердил магистр, — это то, что превратит твои фокусы с ободранными воронами в магию и да, только попробуй хоть раз еще достать из своей шляпы этого пернатого штруделя, — говорящий быстро пробежал глазами по комнате, видно искал что-то, — а не то стать этому бульону понаваристее.

Кафка простодушно улыбался:

— господин, но суп… Я совершенно потерялся в ваших изъяснениях.

— Этот великолепный суп, что б его, просто кишит углеводами и протеинами, он-то и сделает из тебя настоящего мага, юнлинг. — Довольно и одновременно загадочно рассказывал чародей, смотря в чан.

— Но как?

— А легко… Какие у тебя жим и становая?

Недоумевающий Кафка только пожал плечами:

— Чего?.. Жим… Становая?.. — Юноша абсолютно не понимал своего учителя, казалось, он полностью утратил всяческие ориентиры и логическую вертикаль данного диалога, перестав сознавать смысл даже самых простых словосочетаний, — Магистр, я… Запутался.

— Отжиманий ты хоть сколько сделаешь? — Раздраженно продолжал старик.

— Сейчас? Ну, десять.

— Завтра ты распутаешься и сказанное тебе станет ясным… Бездна астральная, десять!? — Магистр внезапно осознал смысл слов сказанных своим учеником и от того тут же пришел к удивлению, — Кафка, ты же никчемный!.. — Мгновенно заключил тот.

— Я как-то не сознавал ранее, что для волшебника это является важным…

— Да-к это первостепенно! — Тут же воскликнул он, — А что ж ты будешь делать, когда твоя магия кончится?

— Она может истратиться? — Продолжал удивляться парень.

— Конечно!

— И правда... А что же тогда?

— Тогда, юнлинг, ты возьмешь добрую пудовую палицу и славно потрудишься над тем, на ком утратилось твое волшебство. Так же это будет весьма красноречивым и в переговорах, в ходе которых тебе попытаются не заплатить за твою работу, — волшебник злобно улыбался, — они будут наивно думать, что, совершив волшбу, ты вымотаешься, тогда-то она, палица, и станет твоим тузом, вытянутым из-за пояса, это основа твоей профессии, Кафка, твоя финансовая подушка… Твоя уверенность в завтрашнем дне.

— Но разве могут ли так не уважить мага?

— Вари мерзавца. — Махнув рукой, отрезал старик, сейчас его заботили только суп и голод, — остальное по рассвету.

И бес, все же, долгожданно закипел, покорно следуя своему року и растворяя в тягучем эфире свои жиры, белки и потребные в будущем становлении ученика углеводы.

Князь Бальтазар

Море было неспокойным, оно разбрасывало свои беснующиеся волны по скалистому побережью, словно ловчие сети, и Шам отчего-то знал, если окатит его волной, то точно утащит в глубины царствия морского и одному только Шуту дано быть известным какие боги там будут в почете.

Небо было хмурым, все более и более чернеющим, а вдали страшно грохотало, тяжелые свинцовые тучи, находились словно в напряжении и, не торопясь ниспровергнуть на землю небывалую бурю, накопленную ими за, думалось воину, века их бытия, будто чего-то ожидали, «приказа Его» – весело подумал бывший дружинник; усыпанный шрамами воин отбился от своего отряда, дабы по пути навестить свой дом, покинутый им уже как десять добрых, хотя временами, все же, злых, лет, однако старые незапамятные тропы обманули ратника и тот вышел к местам, которые совсем не значились в его памяти, он никогда не знал и не мог знать о неожиданно открывшимся здешнем море, о побережье, и о дальних скалах, что грозно стояли в отдалении, словно охраняя или защищая что-то по, опять же, неясно чьему приказу, иногда Шаму размышлялось, что за время его отсутствия кто-то из Семерки и вовсе решил заново воссоздать пласт мира, где зиждился его старый и потрепаный набегами городок, и переиначить все неотделимое от тварной плоти земли: деревни, леса, бастионы и даже озера, в которых тот когда-то купался, будучи еще совсем юным; а теперь этого всего нет, вместо пышных лесов – нескончаемое море, или, может, даже и не море вовсе, а всевечная бездна морская, ведь даже воздух здесь казался ему иным, но оно и было понятным – воды, но, которые, если б, так снова рассуждал сам ратник, были бы в действительности когда-то так близко к его родному Ясеневому, он бы никогда не забыал и, тем более, уж точно бы узнал теперь их запах. Но нет.

Вконец отчаявшись найти кого-то, у кого было бы возможным воспросить дорогу, и, боясь попасть под страшный шторм, что вот-вот и начинался бы, дружинник стал разбивать свой небольшой и одинокий бивак, как вдруг ему погрезилась фигура в отдалении, она стояла, облокотившись об огромный белый мраморный валун, испещренный зелеными вкраплениями водорослей, коими, камнями, был изрядно усыпан весь берег, а взгляд этой фигуры, все казалось, смотрел куда-то в горизонт, где, может быть, и был наконец второй берег этого нескончаемого моря, а может он смотрел и вовсе на тучи, что громыхали над его линией; увидев сие чудо воин тут же пару раз зажмурился и открыл глаза:

— Вот оно, — проговорил тот сам себе, убедившись в реальности происходящего, ведь странное было дело – Шам шел всю эту дорогу, не встретив совершенно никого, с кем можно было бы поговорить, воин шел в место где когда-то жил и, вокруг которого, как тот помнил, все продолжало разрастаться торговое и прибыльное дело и, обычно, ранее часто можно было наткнуться на коммерческие караваны или бродячих предпринимателей, но отчего-то не в сей раз.

Воин медленно подходил к фигуре, он кашлял, напевал мелодии и шел, шурша ногами о мелкую щебень, стараясь быть как можно более заметным для незнакомца, что продолжал зреть клубящиеся тучи, игнорируя самого Шама; этот «странный товарищ», как его мысленно окрестил дружинник, был одет в хорошо пошитый белый костюм, на плечах его лежал длинный и широкий плащ, застежка которого удерживала его близко к шее, натренированная чуйка бывалого вояки подсказывала Шаму, что незнакомец был вооружен, что под плащом скрывалось оружие, как чудилось, могущественное и несомненно опасное.

— Мир твоему дому путник, — Шам старался говорить как можно ласковее, однако его привыкший рычать и кричать голос, будто боролся с намерениями воина узнать дорогу путем дипломатии и переговоров, — мена зовут Шам, я тот, кто жил здесь некогда, в Ясеневом, и… Спутался, пытаясь отыскать дом. Обладаю я намерениями нейтральными, дорогой незнакомец, и хотел бы только переговорить с тобой.

Адресат сказанного дружинником немедленно повернул голову и посмотрел на воина, которому в тот же миг представилось молодое лицо мужчины с характерными следами многих битв и горестных морщин в уголках его глаз, однако, все так же, было в этом лице что-то отличающее обычного строевого рубаку Шама и его, некоего путника, это было чем-то совершенно неясным и чуждым для самого ратника, но определенно верно – величественным и интригующим, может быть нечто похожее воин ощущал общаясь с командным составом своей утраченной прежней дружины; из под непричесанных грязных волос мужчины торчали два небольших, но от того не менее заметных, рога, Шам тут же, завидев их, вспыльчиво схватился за рукоять своего каскара, но, при том, оставив его лезвие в ножнах:

— Кто ты таков? — Снова заговорил, вернее воскликнул, взволнованный дружинник, — «и эти уши…» — подумалось тому в довесок, — Ты нечистый? Или бес Лиховый какой? А? Болтай уже, давай! — Пылкий спрашивающий не выносил краткого, но томительного ожидания ответа на свои вопросы и уже был готов бросится в атаку.

Незнакомец же в ответ на пронзающие свистящий воздух слова полностью и бесстрашно всем телом развернулся к Шаму, открывшись при этом для удара, странно во все зубы улыбнулся и громко, словно грянул гром, заговорил:

— Знать хочешь, кто я такой?! Ха-ха! Имя мне Князь Бальтазар! Я тот, кто вершит новую историю, ибо я есть первый слуга Его – Господа единого и нового для этих земель. Вот, пред кем ты стоишь, пред тем, кто руку Шуту жал, неистово смеясь, и заставил Лихо могучее яростно рыдать. Вот он я, пред тобой, воин, смотри же и веды мои запоминай, да молву готовь и говори ее каждому встреченному, ибо веды я старые ведаю, ха-ха-ха! — Рокочуще засмеялся представившийся Бальтазаром.

Непомерно удивляясь сказанному, Шам растерянно все взирал образу Князя, стоя пред потоком несущихся навстречу возвеличенных слов, что, вне сомнения, поражали воинские и слух и ум, затем, верно что-то заподозрив и вообще придя в себя, погодя, найдя место в нескончаемой и жаркой речи незнакомца, слушающий недоверчиво и настороженно спросил:

— Князь-то? И без дружины…

— Как же без дружины? С нею. Она идет ко мне. — Послышался уверенный и невозмутимый ответ.

— «Странно-то как…» — Пришло на ум ратнику, — Послушай Князь, а не знаемо ли тебе где тут Ясеневый? Дом мой.

— Ясеневый? — Задумчиво ответил Бальтазар, — Ничего не слышал.

— Как? Не слышал? — Перепугался воин, задумался, потом в надежде уточнил, — ну а Лихое-то, хоть, в какой стороне-то?

— Чего Лихое? — Не понял Князь.

— Озеро Лихое… — Давал подробности дружинник, поспешно утрачивающий новообретенную надежду на побывку в родных краях.

— А-а, озеро… — Вдруг сообразил рогатый.

— Да, озеро! — Вновь загораясь ответил Шам.

— А, не знаю… Далеко наверное, сейчас точно не на севере, а если и на севере, тогда уж и вовсе далеко. Далеко… — Сплюнув, с некой досадой договорил Бальтазар.

— Вот как… Как же ж я так убрел, не возьмусь… Раз такое неоднозначное дело, стало быть, я не только дом свой потерял, но и дружину; после стычки с басурманами, мы к лагерям их тогда шли, а я на пару дней думал крюк сделать, так как мы у самого моего городка и проходили, я вот думал повидаю мать, сестру, столько воды утекло, а теперь я неизвестно где, — горевал тот, — к слову, а где же мы все-таки?

— Где-то у моря… — Одновременно с простотой и загадочностью ответил Князь, — здесь только и есть – мраморное побережье, усыпанное валунами, сколько не иди а все оно – море, я сначало ходил, долго ходил, а мне все виднелось и виднелось это море, этот странный берег; и, как-то было, мне все в голову не приходило, кто же сюда принес эти здоровые валуны, ведь они тут отчего-то же есть, и я долго с этого размышлял, пока глазами не увидел, гр-р, тьфу! — Высморкался Князь, — пока я не увидел, что их волны сюда приносят…

— Волны? — Усмехнулся Шам.

— Да, волны, здесь вода тяжелая и на ней камни плавают, я иногда смотрю на беспокойные волны и мне хочется прыгнуть туда… — Задумался о своем Бальтазар, все продолжая вглядываться в далекий от него горизонт и как будто чего-то ожидать, — и однажды я даже прыгнул, чтобы переплыть эти воды и вернуться назад, к братьям своим, но море это злое и тоже что-то ведает – оно на дно сразу потянуло меня и я отчаянно сражался – обжигал эту черную воду и мечом и копьем, но было тщетно и меня тогда затянуло в ее далекую мглу…

— И как ты тут – у камня, а не там?.. — Со скепсисом спрашивал дружинник.

— Отец спас. — Пожал плечами Князь. — И теперь я снова тут. Он много раз спасал и… Всегда спасал, когда надо, а когда не надо было – все было к лучшему. Когда же мне совсем осточертело здесь, и я решил уйти от моря, думал найти маяк; здесь ужасная погода и вечный шум – это раздражает, но как оказалось, здесь не куда идти – всюду берег и мраморные камни, в смысле куда бы ты не пошел – все одно, а маяк, он не тут, хотя однажды я видел гранит и даже стекло… — Непонятно к чему заметил собеседник.

— Шутовщина Годовика, какая-то, морок, не иначе, Князь. — Заключил собеседник, — И давно ж ты тут странствуешь?

— Я не странствую, Шам, я смотрю и вижу как эти тучи ждут меня, я уверяю тебя, друг, когда эти сторожевые облака разойдутся под властью Отца нашего, тогда я увижу свою дружину, продолжу свое дело и заберу тебя с собой, я вижу ты парень толковый, будешь в моей дружине, раз свою ты потерял, может быть, когда мы столкнемся с братьями твоими в бою или в мире, так уйдешь к ним, если тебе это понадобится, захочешь, матушку повидаешь, мы своих не бросаем и в порядке очереди все чаяния и желания друзей наших верно исполняем, всеми силами, сколько бы на это не пошло, это я тебе говорю; я толковый командир раз при мне еще ни одного воина не погибло, а это много чего значит, ты сам это знаешь, ты все же ратный у нас, тебе объяснять не надо.

— Это правда. — Согласился Шам, затем они какое-то время смотрели на беспокойное море, Балтазар казался спокойным, а сам ратник был в тяжелой задумчивости, по окончанию которой тот вновь заинтересовался и заговорил, — ну, да-к, чего ж ты тут стоишь все, по итогу, ждешь. По моим разумениям не лучше ли станется, что мы навстречу к дружине-то твоей пойдем? Так и время скоротается и общие силы… Места здесь тихие, как я погляжу, вдвоем да осилимся.

— Шам, я ж не просто с бестолковости своей здесь выжидаю, я сказал тебе, что море не переплыть и…

— Но зачем переплыть?.. — Перебил Князя воин.

— А потому, что сколь не иди куда, а ты все по берегу будешь шляться! — Теряя терпение вновь объяснял Бальтазар, — а к дружине мы только по морю сможем, а море – черное, не даст нам – это ересь нечистая, грязная и опороченная, да хранят его мрачную мощь семеро еретиков проклятых, что до костей страшатся Его великой милости – Господа Всесущего…

— С чего же мы тогда станем просто ждать и томиться то, Князь!

— А с того, что заперли нас тут силами сильными и сторожат по сей миг, что нам и с места не сойти, а значит ждать нам надо! Очень ждать, друг мой.

— А запер кто? И ждать чего? — Шам, наконец, с уверенностью понял, что совершенно ничего не понимает.

— Да когда нас воскресят, ждать! — Горячо, даже с неким безумством, закричал Князь.

— Чего… — Прервал последовавшее за этими словами недолгое от некой общей растерянности молчание.

— Мертвый я, Шам, и лишенный дома моего посмертного… Как умер я тогда, так возрадовался сразу, думал к Отцу своему вознесусь, я даже слышал зов его предвечный, впервые за долгое время с тех пор, как когда-то был сожжен мой молельный дом, он все звал меня – «сын мой…», а я отчего-то оказался здесь, не у маяка Его, сейчас то я уже знаю, что виной тому все грязные бесы – несмыслящая ересь, да воздастся им яростно! Они украли мое посмертие в царствии небесном и заперли тут у плачущего неба; тогда я, не зная многого, предался чудовищному унынию, ведь неужели Господь мой Всемогущий повергся ими, Семеркой, и не защитил меня, неужели отрек он меня и больше не любит своею громадною любовью, а затем на седьмой день моего бытия здесь ко мне явился знак Его – это был ангел небесной выразительности и красоты, я помню, он стоял вдалеке, в такой же дали, в какой теперь стоит твой лагерь отсюда, как я его увидел, тогда мне на ум сразу пришло имя обожествленного гостя – Годрик Терновый; поначалу он ничего не говорил, молчал, молчал и только смотрел на меня с некой скорбью и, может огнем, не знаю вобщем, смотрел глазами своими пылающими цвета вечернего неба и было в его взгляде нечто то, что питало меня и обнадеживало, затем он наконец изрек… Он сказал мне дважды… После чего взлетел и покинул мою скорбную тюрьму, тогда я и понял свою роль в Его замысле, я понял что рано мне еще уходить и что я, слуга Его, должен передать сказанное мне – миру, ведь это в действительности будет непомерно важно, однажды первое я уже произнес еще при своей жизни, мы тогда уже странствовали с моими братьями и сестрами, к слову, одной из них, я это сейчас особо чувствую, весьма тяжело, а второй и вовсе был печальнейше убит тем, кто не имел чести и жалости, я искал своего брата, но здесь его точно нет, но теперь мне нужно сказать второе и третье…

— Что сказать?.. — Лихорадочно и нетерпеливо спросил Шам.

— Боюсь время еще не пришлось, друг, чтобы я это произнес, но оно непременно наступит, я должен буду сказать этому миру, когда снова вернусь туда, и тогда оно, мироздание, содрогнется от чего тут же склонятся исполинские деревья всевечного леса и закричит моим голосом горное эхо, разнося сказанное по всем нескончаемым землям, а семеро тех, кто сбился с пути обретут нужное им, это время близится и все великие и светлые города будут ждать исполнения этих пророчеств, пророчеств прихода Его во имя спасения от великой беды, второе и третье пророчества разрушения.