Цена вдоха

Глава 1

Была ночь. Звёзды, спрятанные за свинцовыми, тяжёлыми тучами, не освещали поля, усеянного телами павших воинов. Тьма стояла такая, что ни одна живая душа не решилась бы выйти — ни проверить, бьётся ли ещё чьё-то сердце, ни стащить обмундирование или оружие. Мёртвых боялись не меньше, чем тех, кто мог ещё уцелеть.

Глубокая, звенящая, страшная тишина висела над полем. Казалось, упади игла на землю, и звук этот услышали бы со всех концов света. Даже ветер, вечный бродяга, не решался нарушить этот мёртвый покой, затаился где-то далеко, за краем леса.

В небе сверкнуло.

Рваные, ослепительно-белые молнии прошили серую пелену туч, и тотчас загромыхал гром. Грохотало так, будто само небо вознамерилось обрушиться на землю всей своей неистовой силой, расколоть её до самого нутра. И только после этого упали первые капли дождя. Сперва медленно, нехотя — тяжёлые, редкие, они разбивались о землю, увлажнённую кровью. А затем всё чаще, всё злее, словно дождь и впрямь хотел смыть то, что земля уже не могла впитать, всю эту пролитую ярость, боль и смерть.

Его веки дрогнули. Губы чуть приоткрылись, исторгнув тихий, надсадный вздох. Мужчина пошевелился и попытался вдохнуть полной грудью, но что-то тяжёлое, неподъёмное давило на грудь. Он раскрыл глаза и приподнял голову. Дождь заливал лицо, тьма не давала рассмотреть. Но вот небо вновь полоснула молния, на краткий миг озарив всё окрест, и он увидел. Массивное тело, мёртвое, остывающее, придавило его к земле, будто и после смерти не желая отпускать.

Мужчина высвободил руку. Мокрый рукав длинной льняной рубахи задрался, открывая кожаный наруч, насквозь промокший и потемневший от влаги. Пальцы скользнули по чужой кольчуге, холодной и липкой, и он попытался столкнуть мертвеца. Тяжёлое тело поддалось не сразу, мужчине пришлось напрячься, и только тогда он сумел спихнуть его в сторону. Выбрался из-под трупа и с облегчением выдохнул.

Но встать на ноги не получилось. Поверх рубахи, там, где кольчуга была пробита в нескольких местах, ткань пропиталась его собственной кровью. Раны всё ещё кровоточили. Всё тело болело так, будто его проткнули насквозь не единожды, а много раз. Его кольчуга до середины бедра из тёмного железа была изрублена, кое-где разошлась кольцами, и в прорехи забилась грязь и спекшаяся кровь. Пояс с простой железной пряжкой, когда-то туго затянутый, теперь ослаб, а ножны на боку опустели. Меч остался где-то там, в темноте, среди павших.

Он откинулся обратно на землю и уставился в тёмное небо, то и дело озаряемое вспышками молний. Дождь продолжал хлестать, стекая по лицу, заливаясь за ворот рубахи, смешиваясь с кровью. Тишину разрывали только раскаты грома. Мужчина закрыл глаза, веки налились свинцом.

— Прости меня, отец… — прошептал он одними губами. — Я не смог вернуть брата домой…

Он закашлялся, и по уголку губ потекла струйка крови. Сперва тонкая, затем всё гуще. Спускалась по шее вниз, затекала за расшитый красной нитью ворот рубахи. Он закрыл глаза и почувствовал, как тело постепенно немеет, как холод подбирается к самому сердцу, обволакивает, словно ледяная пелена. Сапоги из грубой кожи, истоптанные и заляпанные грязью, стали словно каменные. Он больше не чувствовал ног. Дышать становилось всё тяжелее, каждый вдох давался с трудом, будто воздух вокруг сгустился в воду.

И вдруг его щеки коснулось что-то ледяное.

Он с трудом разлепил веки. Перед ним, склонившись, стояла женщина. Светлая кожа её отливала синевой. Лицо прекрасное, но неподвижное, точно маска, вырезанная из камня. Губы бледные, почти без цвета, будто никогда не знали ни улыбки, ни тепла. Длинные пепельные волосы ниспадали до самой земли, струились, как замёрзшая река. Одета она была в длинное платье из небелёного льна, чуть сероватое, словно подтаявший снег. Но платье оставалось сухим, будто дождь обходил её стороной, не смея коснуться.

Мужчина попытался сфокусировать взгляд, но вышло плохо — лицо её расплывалось. Женщина склонилась ещё ниже и провела ледяными пальцами по его щеке, задев ногтем край грубого шрама на скуле — старой отметины, полученной ещё в первом бою.

— Кто ты, умирающий? — произнесла она.

Голос её звучал тихо, но проникал куда-то глубоко внутрь, прямо самый трепетный уголок души. Он ответил не сразу. Ему понадобилось время, чтобы собрать остатки сил. Мужчина сделал короткий, рваный вдох и только потом ответил:

— Радогор.

Женщина наклонила голову набок, всматриваясь в его лицо. И только теперь Радогор увидел её глаза. Они были широко раскрыты, но зрачков почти не видно. Они были затянуты бельмами, как у слепой. Но бельма эти не мутные, а перламутровые, переливающиеся, будто тонкий лёд, тронутый первыми лучами солнца. Ему показалось, что она смотрит прямо в его душу, видит всё, что там есть: и страхи, и надежды, и боль. Внутри у него всё сжалось, будто ледяная рука легла на сердце и медленно, сладко сжала его.

— Ра-до-гор… — медленно, по слогам произнесла женщина.

Она словно пробовала его имя на вкус, перекатывая на языке, и, кажется, оно ей нравилось.

— Ты горишь, как уголёк в золе, — вновь проговорила она своим ледяным голосом. Забрать такого светлого, такого горячего — особая сладость для богини холода и смерти.

Но она не спешила забирать его с собой сейчас. Её губы вдруг растянулись в подобии жуткой, неестественной улыбки.

— Хочешь жить, Радогор? — спросила она, и в голосе её прозвучало что-то похожее на голод.

— Хочу… — прохрипел Радогор.

— Но ты отдашь мне то, что родится от твоего огня. Обещай…

Она провела ладонью по его щеке. У Радогора больше не было сил отвечать. Он лишь кивнул — слабо, едва заметно. Но она увидела.

Женщина вновь улыбнулась своей страшной улыбкой. Её руки скользнули к его рукам, пальцы коснулись мозолистых ладоней, привыкших и к рукояти меча, и к плугу, а затем на запястье, прямо под кожаный наруч, скользнуло что-то ледяное и узкое. Она застегнула браслет. Металл обхватил кожу плотно, неумолимо, словно змея.

Стоило браслету защелкнуться, как Радогор смог вдохнуть полной грудью, глубоко, словно вынырнул из-под воды. Он почувствовал горячий, стремительный, почти обжигающий прилив сил. Приподнялся сперва на руках — никакой боли. Затем встал на ноги, осмотрел себя, похлопал ладонями по груди. Кольчуга, ещё мгновение назад изрубленная и пропитанная кровью, снова была цела, ни одной прорехи, ни следа крови. Раны исчезли, будто их и не было. Русые волосы с медным отливом налипли на лицо, мокрые и тяжёлые. Он смахнул их, а затем обернулся к женщине. Дождь прекратился, и мир вокруг словно замер.

— Мы ещё встретимся, Радогор, — произнесла она и обошла его по кругу, остановившись за спиной.

Её ладонь легла на его плечо, туда, где край кольчуги упирался в наплечник из толстой бычьей кожи, и Радогор почувствовал холод, глубокий, могильный холод, проникающий сквозь одежду и плоть. Он на мгновение замер, а затем резко обернулся. За спиной никого не было.

Но плечо всё ещё жгло холодом. Тучи расступились, и выглянувший наконец месяц вместе со звёздами осветили поле, усеянное телами. И не было вокруг ни души — лишь бескрайняя, залитая серебристым светом равнина мёртвых. А на запястье, под кожаным наручем, поблёскивал браслет.