Цена слова

Глава 1

Глава I

Вторник 25 мая, 23.30

Волк стоял, пригнув голову, и скалился. Страшно так.

Вокруг темно, ни один фонарь не работает. Все переколотили. Только Луна сверху маячит, круглая как тарелка.

Дэнчик с перепугу протрезвел и перекрестился. Слева направо.

— Пошёл… — неуверенно пробормотал он.

Волк продолжал стоять. Даже зарычал и пригнул голову.

Денчик попятился:

— Да ладно тебе. Что я тебе сделал-то? — и на всякий случай прикрыл причинное место пакетом. Полиэтиленовым. За десять рублей.

Волк шагнул вперед, смотря человеку прямо в глаза!

Денчик в испуге решил дать дёру, но оступился и неуклюже сел на грязный тротуар. Но пакет не бросил. В пакете у него было ценное. Две бутылки Светкиной самогонки. Две!

Волк приближался, глухо рыча.

Денчик зажмурил глаза и прижал ценность к груди, мысленно прощаясь со всеми родственниками, Светкой, друзьями, мотоциклом, кредитом в шесть штук… И вдруг почувствовал, что кто-то тянет пакет из рук. Он открыл один глаз.

Волк, взяв зубами дешевенькое полиэтиленовое изделие за уголок, аккуратно тащил его к себе. От неожиданности Денчик расслабил хватку, и пакет с громким звяком сполз на землю. Серый зверь, клыками уцепив пакет за ручки, медленно развернулся и трусцой побежал прочь, напоследок грозно рыкнув на парня.

— Ё-о-о!… — Денчик был потрясён.

Среда 26 мая, 8.15

За столом в цеховой подсобке, в сплошном кумаре от дешевых сигарет, сидели трое: Федорыч - ударение на вторую гласную, Леха и Дэнчик. Все трое уже приняли по сто и увлеченно обсуждали происшествие.

— Да, бля буду Федорыч! Вот хошь перекрестюсь!

— Не заливай, — сурово ответствовал кряжистый, похожий на медведя, мужик. — Сбагрил где по дороге. Небось, Светка насоветовала. Та еще прости…

Денчик даже вскочил от такого жуткого навета.

— Пошли! Я тебе следы покажу!

Федорыч встал.

— А пошли, чё.

Самый младший из них, Леха, засуетился, и, схватив полотенце, прикрыл на столе остатки скудной закуси, стоявшей вместе с початой бутылкой. Двое его собутыльников уже вышли из помещения на улицу, когда он, спохватившись и сорвав с ржавого гвоздя ключ, закрыл снаружи металлическую калитку в ангарной двери.

Процессия из трех подвыпивших мужчин, целенаправленно и молча прошествовала через заросшие травой старые огороды и вышла на тихую грязную улочку, забытого всеми коммунальными службами, рабочего поселка.

В поселке обитали, доживая свой век, заводские пенсионеры с родней, не успевшие получить квартиры от родного, теперь уже не существующего, завода. Жил на широкую ногу «глава» муниципального района, выстроив себе двухэтажный особняк. Жил какой-то крутой мент из города, выстроивший особняк поменьше. Пара другая стихийных фермеров, пара другая учителей вместе с директрисой поселковой школы, да продавщица единственного магазина - Светка. Ну, еще несколько семей с детьми, которым вообще податься было некуда. В город ходил одинокий рейсовый автобус, и если бы водитель не жил в том же поселке, то и этого транспорта никто бы не увидел.

И поселок, и бывший завод даже в лучшие свои времена не были избалованы вниманием городских и денежных властей, а сейчас так и вовсе оказались ими забыты. Ни доходов с этого места, ни развлечений. Одно достоинство - лес рядом. Да какой! Бор! Вот только слухи о нем ходили, к слову сказать, неоднозначные. Темные, откровенно говоря. Люди в нем пропадали. По большей части состоятельные и влиятельные. Их, правда никто не жалел, потому как не было за что. Искали, конечно, их. Кое-кого даже находили. И хоронили в закрытых гробах, от греха подальше. А вот простые люди ходили по грибы и ягоды без опаски. С оглядкой, конечно. Но не пакостили, не мусорили, и обходила их беда стороной. Даже бомж в том бору ни один не пропал. Плутали дней по пять, но, ничего - назад возвращались.

Троица остановилась у памятного Денчику места.

— Ну! Что я говорил! — он обеими руками ткнул вниз. — Видали?

На пыльном участке тротуара четко отпечатались звериные следы.

— Может собачьи? — выразил сомнение Леха.

Федорыч присел на корточки, зачем-то потрогал отпечаток лап, встал, почесал лоб. И сурово удостоверил:

— Волчьи.

Спустя двадцать минут…

Бригадир Саня уже ждал их в подсобке и, сидя на кованой табуретке возле стола с закуской, задумчиво вертел в руках ополовиненную бутылку.

Все трое смущенно отворачивали физиономии и старались сильно не дышать.

— Договаривались ведь, — упрекнул всех скопом Саня. — Откуда спиртное?

По лицу бригадира не было заметно, что он недоволен. По его лицу не было заметно вообще ничего.

— Так это… — начал Дэнчик, — Мы тут… э…

— Сегодня надо закончить заказ. Клиент заплатил. Не сделаем, денег не дам. И аванс верну.

Саня был спокоен. Он всегда этим отличался. Невысокий жилистый парень говорил всегда мало, отрывисто. Словно ему не нравилось разговаривать вообще. Зная эту особенность, Федорыч крякнул для вступления и начал:

— Тут дело такое, Саша. Волки в нашем городе завелись. На людей нападают. Вчера ночью на Дэна волк напал. На Садовой улице.

Саня критически осмотрел Денчика и заключил:

— Не похоже.

Денчик засуетился.

— Так это… Он только пакет забрал.

Бригадир удивленно поднял брови.

— С мясом?

Дэнчик заюлил.

— Да нет… Там два бутыля самогона было…

Саня хлопнул ладонью по столу.

— Белочка у вас, — припечатал он. — Сейчас вылечу. Переодевайтесь. Сегодня работаем до упора.

Он поднялся с табурета, подошел к старому, видавшему виды, рукомойнику и вылил из бутылки оставшийся самогон. По помещению потёк сивушный запах, Федорыч засопел, Денчик отвернулся, а Леха захлюпал носом. Но бригадиру никто не сказал ни слова. С него станется. Дважды не повторяет. И связываться неохота – накостыляет, мама не горюй! Да никто и не пробовал связываться. Почему-то.

Вечер, 26 мая, 23.00…

В кузнице, расположенной в одном из заброшенных цехов бывшего завода, пахло краской и железом. Весело и нежно звенели молоточки, стучали молотки, солидно пыхтел пневматический молот. Тихо и низко гудел горн, визжали на разные голоса «болгарки», возмущенно шипел металл, опускаемый в воду, и вклинивалась в этот разговор сорочья трескотня сварки.

Для кого может и какофония, а Саня слышал музыку. По тональности звона молота, по запаху и цвету раскаленного металла определял его готовность поработать вместе с мастером и позволить этому мастеру сотворить из себя нечто, что будет жить уже самостоятельной жизнью в объеме и форме.

Заказ был, честно говоря, странным. Небольшие ворота из двух половин надо было выковать как набор витых копий, заостренных сверху, снизу переходящих в… стилизованные мётлы. Скрепляли этот своеобразный штакетник фигуры собак. По одной на каждую воротину. С оскаленными мордами и поджатыми хвостами, словно готовыми вцепиться в того, кто подойдет близко.

Почему клиент захотел именно такие ворота, его дело, конечно. Но что-то они Сане напоминали. Что-то было знакомым. Выполнение заказа потребовало всего мастерства, на которое бригада была способна - отлить в металле рисунок, даже просто набросок, который принес клиент, оказалось тяжело. Федорыч даже не то помолился, не то прочитал заговор какой-то на металл, но кузнецы справились. Выложились по полной и гордились теперь собой неимоверно. И было отчего: собаки, словно живые, не мигая смотрели в глаза и как будто что-то настойчиво требовали.

Поздно вечером, уже прибирая инструмент, наводя порядок и проветривая кузницу, Саня поглядывал на ворота и никак не мог вспомнить, что же они ему напоминают. Молчал и хмуро курил Федорыч. Денчик устало и трезво жевал оставшийся от обеда хлеб, а Леха попросту дремал, привалившись спиной к закопчённой стене.

— Кому мы такую фиговину сделали? — спросил Федорыч.

Саня удивился:

— Ты ж никогда не интересовался кому да сколько.

— Да знакомый мотивчик у этой песни. Напоминают мне эти ворота кое-что, — он сплюнул в стоявшую рядом пепельницу.

— Какой? — Саня так стремительно, всем телом, обернулся к Федорычу, что тот вздрогнул. Эта особенность бригадира, резко поворачиваться, его всегда раздражала.

— «Слово и дело», — проворчал он, — времена лихие. Опричные. Смутные.

Саня остановился. Точно! Но вслух сказал:

— Видать воображение у нашего клиента еще то.

Тут уж Денчик не мог не вмешаться.

— Да флаг ему в руки. Лишь бы заплатил хорошо. Как договаривались.

— Договор подписал. Заплатит, — Саня отвернулся. Что-то заскребло на душе. Нехорошее.

А на улице светилась звездами ночь.

Они уже умылись и переоделись, развесив на веревке рабочее барахло, когда снаружи раздался звук подъехавшей машины. Через несколько минут в небольшую кузницу зашли трое. Молодой франтоватый парень, одетый в шикарный светлый костюм, в элегантных, даже на вид очень дорогих туфлях, и двое парней постарше, помассивнее первого. Одетых неброско и удобно. Явные охранники.

Парень цепко оглядел помещение, поморщился от запаха, увидел прислоненные к стенке ворота и расплылся в хищной улыбке.

— Отец был прав, — он подошел к кованому железу, потрогал острие «метлы», — уложитесь в срок. И собачки, что надо.

Он повернулся к охранникам.

— Загружайте!

Двое уже направились к воротам, но Саня быстро встал и через мгновение оказался возле них. Парни настороженно остановились. Но смотрел кузнец на франта.

— Ты кто?

— А-а… Я забыл сказать. Я сын вашего заказчика. Отец прислал забрать заказ, — он широко улыбнулся. — Не возражаете?

Он махнул ладонью охранникам, словно отмахиваясь. Похоже, ответ его не интересовал.

— Заплатите, заберёте, — Саня продолжал стоять перед парнями.

Щеголь поморщился.

— Вам уже заплатили. Не забыл?

— Это аванс.

— Вам хватит. Ребята, объясните молодому человеку, что ему нужно сделать, — он опять махнул рукой.

Один из парней, явно нехотя, словно фокусник вытащил из-под поясного ремня пистолет, с виду очень похожий на дорогой и редкий «Глок» и, продемонстрировав его Сане со всех сторон, снова засунул за ремень.

Федорыч зарычал:

— Да пошли бы вы… — и ринулся всей свой тушей вперед, но бригадир его остановил.

— Погоди, Федорыч, — и снова обратился к франту. — Нас пугать бесполезно. Плати.

— Не бузи, кузнец. С тобой рассчитались. Ребята, время дорого. Быстрее давайте. Меня еще ждут кое-где.

— Заплатить тебе все равно придется, – Саня не спрашивал. Утверждал. — Лучше сейчас.

— Достал, кузнец. Деньги вам уже дали. Подписи ваши есть. Будь хорошим мальчиком, не надоедай.

Саня чуть наклонил голову набок и будто принюхался. Пару секунд постоял, и ... отошел в сторону.

Охранники тут же по-деловому подхватили одну воротину и потащили ее из подсобки.

— Бл…ь! Урою сейчас, козлы! — Денчик сорвался с места, но был пойман бригадиром, скручен и посажен на табурет.

— Правильно, — щеголь даже не вздрогнул. — Умеешь ты со своими людьми обращаться. Хвалю.

Вернулись охранники быстро. Взяли вторую часть ворот и потащили к выходу.

— Ну, всё. Адьес, амиго! — франтоватый парень, сделал ручкой и танцующей походкой вышел за ними.

Бригадир смотрел на закрывшуюся дверь и все держал Денчика за плечи.

— Какого хрена, Саня?! — Денис аж побелел, — Чё ты меня держишь?! Пусти… больно!

Александр опомнился. Он отпустил плечо Денчика и тихо сказал:

— По домам.

— По каким домам, бугор?!! Чё, вот так вот они и уедут?! — Денчик был взбешен. Он со сжатыми кулаками вскочил с табурета. — Ничё они нам не сделают! Пугают только! Берем железо и пошли накостыляем!

Но Саня сузил глаза.

— Я. Сказал. Домой.

Ночь, 26 мая…

В салоне полугрузовой «тойоты» было уютно и прохладно. Слегка тарахтели ворота, лежавшие в багажнике, а машина, хоть и по грунтовой дороге, бежала ходко и ровно. В окна заглядывала серебристая луна, и молодой человек, сидевший на заднем сиденье, был благодушен.

— Чего притихли, соколы? — насмешливо поинтересовался он у парней, сидевших впереди, — музыку бы включили что-ли…

Охранник потянулся к магнитофону, нажал кнопку, и в салон тихонько полилась мелодия Лунной сонаты.

— Ну, так и знал, Вовка, что ты это старьё слушать будешь.

Но «Вовка» не отреагировал, и франт спросил:

— Чего без настроения?

Охранник пожал плечами, повернул голову и через плечо ответил:

— Может, надо было отдать Вам эти деньги, Алексей Владимирович?

Парень нахмурился:

— Ты о чем?

— Да так…

— Что «да так»?

«Вовка» замялся.

— А если они вашему папаше позвонят?

Парень рассмеялся:

— Ха! Да он первый их пошлет. Скажет: лохи, так вам и надо. Ты что, моего отца не знаешь?

Охранник промолчал и отвернулся. Некоторое время ехали молча. Но вскоре тот, кто был назван Алексеем Владимировичем, поёрзав на мягком сиденье, все-таки не выдержал:

— Что это тебе в голову стукнуло? Никогда ни в чем не сомневался, а сейчас чего вдруг?

Охранник помолчал. Непроизвольно передернулся и ответил:

— Нехороший взгляд у бригадира ихнего…

Парень фыркнул.

— Это когда ты чужие взгляды бояться стал, Вовчик?

Вопреки подначке, тот не оскорбился, не вскинулся как обычно.

— Предчувствие…

— Брось. Ничего он не сможет. Да и сумма-то смешная.

— Не в деньгах дело… — охранник уставился в окно.

Дальше ехали молча.

Луна в темных небесах светилась ярко, холодно. Вдоль туманного полотна дороги убегали назад окутанные серебристым светом вековые ели. Замаячил впереди, в свете фар, плёс каменистой реки и поворот на высокий, на каменных опорах, построенный еще при царе, каменный мост. Тысячу раз мост обновлялся, даже иногда асфальтировался, но при этом нисколько не потерял свою былую солидность.

Водитель то и дело начал посматривать в зеркало.

— Что там? — спросил его второй охранник.

— Не пойму. Бежит за нами кто-то?

— Шутишь? Мы под семьдесят идем!

Он всем корпусом обернулся, стараясь высмотреть хоть что-то через заднее стекло. Но кроме темени, бежавшей следом за машиной, ничего не разглядел.

Алексей уже почти уснувший сзади, потянулся.

— И что там интересного?

— Да, вот мерещатся… мертвые с косами, — пошутил «Вовчик».

Машина тем временем не сбавляя скорости, входила в поворот перед мостом.

— Волк!!! — Вдруг заорал водитель.

Раздался мощный глухой удар по кузову.

На ходу тряхнуло. Огромный размазанный силуэт зверя метнулся рядом. Звериная туша впечатала все четыре лапы в боковое стекло и, оттолкнувшись, приземлилась на дорогу. От неожиданности водитель вскрикнул и рефлекторно повернул руль. «Тойота» подпрыгнула, ее повело боком, вынесло на мост, с грохотом перевернуло и выкинуло по длинной траектории вниз. Через пару мгновений она тупо врезалась в мелкий плёссовый песок, со скрежетом сминая бампер, капот, мотор...

Лопающиеся фары хрустнули, сверкнули искрами, свет мигнул и погас. Колеса, визжа, завертелись в воздухе, разбрасывая фонтан мелких брызг. Покореженная дверь со стороны водителя с противным скрежетом открылась и машина заваливаясь, подняла со дня серый песок. Вокруг забурлила и сразу успокоилась вода, огибая помятый бампер.

Колеса вращаться перестали.

Стало тихо.

У пролета моста, где машина снесла хлипкое ограждение, из мрака на лунный свет, вышел волк. Он постоял с минуту, разглядывая место аварии, потом, прихрамывая, медленно спустился по откосу к реке. Осторожно зайдя в воду, обошел изуродованную машину, принюхался.

Все трое были мертвы. Молодого щеголя пробили насквозь ворота. От удара при падении, одна из воротин влетела в салон и нанизала тело человека как на копья. У обоих охранников шеи были вывернуты. Мгновенная смерть.

Рядом с телом молодого парня, на сиденье, в воде, плавали портмоне, какие-то визитки и пачка банкнот, по-видимому, вылетевшие из нагрудного кармана пиджака.

Волк, брезгливо поднимая лапы, осторожно залез в салон, взял зубами деньги, и опять спрыгнул в воду. Машина угрожающе заскрипела, и он длинными прыжками, поднимая волну, выскочил на сухой прибрежный песок.

Четверг, 27 мая, 8.00…

На следующее утро, хмурые и злые, Денчик, Леха и Федорыч пришли в цех.

Саня уже сидел за столом. На столе были разложены три пачки купюр.

— Забирайте. Я аванс поделил. Сегодня немного поработаем. Мне вчера заказ по телефону подогнали. Так, ерунда, скамейку ажурную. Думаю, дня за два сделаем.

Денчик подошел к столу, взял одну пачку, сосчитал.

— Всем по столько?

Саня кивнул.

— А тебе? Здесь только три кучи.

— Обойдусь, — Парень отвернулся.

Федорыч подозрительно прищурился.

— Ты давай не играй тут в благородство, тоже мне. У него мать болеет, а он тут в благородство играет. Забирай свою часть. Денис, подсчитай-ка.

Саня резко встал.

Федорыч вздрогнул и с какого-то перепуга попытался перекреститься, но опомнился.

— Я свое взял, — тихо сказал Саня и, прихрамывая, пошел к шкафчику переодеваться, — и мама уже поправляется.

Леха подхватил со стола свою долю, вприпрыжку поскакал за бригадиром.

— А чё хромаешь, бугор?

— Отстань, а…

Полдень, 12.00…

Когда они уже сели обедать, доставая из самодельных авосек кто что принес, с улицы послышался шум подъезжающей машины.

— Зачастили, блин, гости… — проворчал Федорыч.

Довольно долго в подсобку никто не заходил, и Леха весь извелся от любопытства.

— Чего они там?

Саня хмуро посмотрел на дверь.

— Цех обходят, разглядывают.

— Откуда знаешь? — Леха уставился на бригадира.

Тот промолчал.

Дверь заскрипела, впуская четверых мужчин, один из которых был в форме полицейского. Леха вжав голову в плечи, уткнулся в чашку с горячим чаем, и Денчик, глядя на него фыркнул. Зато Федорыч удивленно и радостно поднял брови.

— Михалыч! Ты какими ветрами сюда?

Полицейский улыбнулся ему как старому знакомому и, подходя, крепко сжал протянутую ладонь.

— Да, попутными.

Трое других посетителей в штатском с любопытством озирались.

Федорыч кивнул на гостей.

— Заказчиков привел?

— Да, нет... Следователи это. Из города.

— О, как. А у нас-то чего?

Кузнецы с интересом уставились на вошедших.

Через пару мгновений обоюдное разглядывание закончилось удовлетворительно для всех сторон, и Леха, подхватившись, подтянул к столу лавку, стоявшую рядом. Четверо гостей не заставили себя уговаривать и с явным облегчением уселись за стол. Закурили. Саня поморщился, но промолчал.

Начал Михалыч.

— Александр, — обратился он к Сане, — ты тут вроде за бригадира?

Кузнец хмыкнул:

— За него.

— Ну, вот. Заказы ты тоже оформляешь? Ага. У тебя недавно был заказ на ворота?

— Вчера забрали эти ворота.

Михалыч повернулся к городским.

— Я говорил.

Старший из них внимательно разглядывал Саню.

— В котором часу?

— Около одиннадцати вечера. Трое было.

— Сразу уехали?

— Да.

— На «тойоте»?

— Машину не видел.

Леха не усидел спокойно:

— А чего случилось-то?

Городской следователь как-то хмуро и зло ответил:

— Авария. С моста упали. Все трое насмерть. Похоже, с управлением не справились.

Леха открыл рот да так и остался сидеть. Денчик застыл с поднятой вилкой, а Федорыч недоверчиво уставился на следователя.

— А мы тут причем? — спросил Саня.

— Да непричем. Ворота у них в багажнике были. Вот мы и приехали узнать, может что слыхали?

Саня недоверчиво покосился на всех троих.

— Ворота мы им отдали. Они уехали.

— Мы уж поняли.

Трое гостей явно подустали и сейчас расслабленно сидели на лавке.

— Может, чайку? — засуетился Леха.

Старший вздохнул и отрицательно помотал головой.

— Не. Ладно, мужики, поедем мы. Отдохнули тут у вас немного. Может, кого попозже вызовем.

Денчик не был бы Денчиком если бы не задал какой-нибудь вопрос.

— А что вас так много-то?

Городские переглянулись, и все тот же старший нехотя процедил:

— Да парень оказался мажористый. Местный олигарх его папаша. И телохранители не слабые у него. Были. Так что дело тут ясное – неслись как угорелые по дороге, а у вас здесь не то, что фонарей, здесь и столбов-то не осталось, — устало улыбнулся он.

Четверо представителей официальной, так сказать, власти дружно встали, потушили уже докуренные бычки в пепельнице и, попрощавшись, неспешно – торопиться некуда – вышли.

Когда звук удаляющейся машины затих, Саня поднял глаза на закопченный потолок и задумчиво протянул:

— Интересно, теперь освещение на улицах сделают или нет?

Леха возмущенно вскинулся:

— Злой ты, бугор! Люди ж погибли, а ты о фонарях!

Саня как-то чересчур медленно повернулся к нему, и переспросил:

— Люди?

От его взгляда Леха поёжился, но Саня смотрел в упор.

— А кто? — спросил неуверенно. — Не звери же. Тот хрен мажористый, конечно, говнюк. Но двоих других жалко все-таки.

Саня прищурился.

— Жалко говоришь? — он почему-то побледнел. — Извини, я наверно перепутал, и это не они молчали, когда "мажористый говнюк" тут выкобенивался. Это не они крутили перед носом своей игрушкой для взрослых мальчиков. Этот самый "говнюк" без них никто. Ноль. Придави его посильнее, он и обделается. А они - сильные и здоровые подонки, которым все равно, что делать, лишь бы кормили пожирнее. И знаешь, что страшнее всего? То, что ты прав. Они люди.

Глава II

Понедельник, 19 июня, 20.00…

Крупный, с чуть заметным брюшком, но еще очень мощный мужчина, распахнув на груди домашний халат, сидел в кресле перед ярко горевшим камином и изредка ворошил угли длинной кочергой.

Второй, явно гость, расположился в соседнем кресле, откинув голову на мягкую спинку.

— Зачем тебе это, Алексеич? — спросил он.

— Я так хочу.

— И понадобился именно я?

— Я тебе мало плачу, Сыч?

Гость промолчал.

— Просмотри еще раз место аварии. Вдруг чего не увидели.

Тот, кто был назван Сычем, видимо, уже много раз повторял одно и то же:

— Алексеич, спецы работали хорошие. И машину всю до винта перебрали. Ничего. Нет даже запаха взрывчатки. Темно там было. И мост высокий.

Крупный мужчина с сомнением покачал головой, явно не соглашаясь.

— Посмотри.

— Послушай, я понимаю. Тяжело это…

— Нет. Не понимаешь, — Каравайцев встал. — Я практически уверен, что их убили.

— Тогда объясни, — детектив устало обтер лицо ладонями и ссутулившись, приготовился к путанной речи. Он понимал, что может чувствовать отец, потерявший сына. Но Каравайцев заговорил о другом.

— Леха был очень жадным.

Детектив удивленно поднял брови, но тот продолжал.

— Понимаешь, я его утром попросил привезти эти ворота. Где он ошивался весь день с телохранителями не знаю. Не важно уже. Но забрали они ворота поздно. Поехали на «тойоте». А он ее брал только для того чтобы пустить пыль в глаза, — Каравайцев помолчал. — Леха не отдал бы деньги за ворота. Я его знаю. Никогда бы не отдал.

Каравайцев в упор посмотрел на детектива.

— При нем не нашли денег. Понимаешь? Денег при нем не было. У этих двоих были. А у него не нашли.

Сыч недоверчиво спросил:

— А если отдал?

— Нет! — сорвался на крик Каравайцев. Но сразу взял себя в руки.

— Я тебя прошу, — он осекся на секунду. — Я прошу. Узнай все.

Вторник, 20 июня, 10.00…

Несмотря на табличку «Не курить!», семью шурупами пришпиленную к стояку беседки, следователь Самоха сидел на лавочке и с нескрываемым удовольствием дымил.

Сыч, глядя на него, хмыкнул и, подойдя, присел рядом, протягивая ладонь.

— Не часто ли к нам, Дим? — спросил Самоха, крепко пожимая руку.

— Так уж получается, — поморщился Сыч. Рукопожатие у следователя было крепким.

— Тебе я понадобился, или кто другой нужен?

— Ты. Поздороваться вот зашел, — улыбнулся Сыч.

— Рассказывай кому, — Самоха ловко щелкнул потушенный окурок в урну, стоявшую под табличкой «Не курить!».

— Да, в принципе, ничего такого. Просто хочу узнать об этой аварии. Может, пропустил что.

— Ясно. Старший не верит. Думает, его сыночка грохнули.

— Не верит.

— А ты?

Сыч пожал плечами.

— Знаешь, пацан хоть и с гонором был, но ведь крови на нем не было. Уж тебе-то не знать.

Самоха помолчал. Искоса глянул.

— Ну да, — он вдруг искренне заинтересовался букашкой, посмевшей проползти по затертым следовательским джинсам. — Крови не было. Тут твоя правда. Оно и понятно, не ты ж его девку из петли вынимал. Дура была. Подумаешь, обрюхатил, а она уже решила, что фату примерять надо. Кто она, а кто он? Понимать надо. Дура, одним словом.

— Слушай, не передергивай, а?

— Твоя правда, не он пацанам-малолеткам дурь продал. Аптекарша. Ну и что, что аптека его, и без него отрава эта в город попасть никак не могла. Никто ж не заставлял их. Сами купили, сами обкурились, сами и подохли в подвале. Всё сами. Не ты их оттуда, уже протухших, выносил.

— Хватит, а?

— А чё? Крови же на том подонке нету… — Он скомкал в пальцах пустую сигаретную пачку. — Зачем пришел?

— Прости, Воха, — замялся Сычов. — Но, если я сочту, что следствие велось предвзято, мне придется…

— Так, — перебил его Самоха, — Идем в отдел. Подпишешь бумагу, и снимай копии с чего тебе там понадобится. Защитничек.

Он встал с лавки.

— Подожди ты, — Дмитрий скривился, — Давай спокойно поговорим.

— О чем?

— О том, что вы видели?

— Документы ты читал.

— Читал, но ведь еще глаза есть.

— Не понял.

— Никаких странностей не было?

Самоха, разглядывая собеседника, склонил голову набок, как большая собака.

— Странности? — прищурился, — были странности. Конечно. Куда ж без них?

Сыч напрягся.

— И?... Не хохми только.

Самоха зло усмехнулся:

— А ворота.

Теперь не понял Сыч.

— Ворота?

— Я так думаю, это папаша решил вые…нуться?

— ...вообще ничего не понял!

— Ворота, которые заказал Каравайцев, и которыми прибило младшего. Кто придумал именно собак с метлами сделать? Небось, старший?

Сыч пожал плечами.

— Твой хозяин, Сычев, — следователь выделил слово «хозяин», и Дмитрий в очередной раз поморщился, — решил поиграться, похоже. Опричнину вспомнил. Ворота с насмешечкой заказал. Мол, вот я какой! Мне и закон не указ. Мне вон «слово и дело государево» двери каждый день открывает. В швейцарах на воротах у меня стоит.

Сыч нахмурился:

— Это-то тут причем?!

— Ты же странности ищешь. Наказан твой хозяин, Сычев. Забыл он, что все под небом ходим.

Сыч, встал с лавки.

— Всё?

— Нет, конечно, — снова усмехнулся Самоха.

— Ну, и…

— Следы там по берегу были. Волчьи. Судя по этим самым следам, волчара матерый ходил. Егерь сказал не меньше метра в холке.

— А егерь не сказал, что этот волк там забыл?

— Не сказал. А я, сам понимаешь, допросить этого волка не могу, — Самоха издевательски лыбился. — Может, у тебя получится?

Через час…

Ехать до бывшего рабочего поселка было не больше часа. Сам поселок, в сущности пригород, отделяли от города несколько оврагов и речка. Она, как граница, делила пространство на то, что перед городом, и то, что уже лес. Настоящий. Дремучий. С изредка проглядывающими полянами и пролесками. С мелкими ручейками и распадками. Взхолмленный с севера, и переходящий в пологую даль с юга. И летом и зимой давал лес прибежище разному зверью, потому как охотится в том лесу рисковал мало кто. Что было удивительно в наше непростое время.

Дмитрий Сычев ехал на своей машине к старому каменному мосту сам не зная зачем. Был он на месте аварии дважды. Сразу после неё и тогда, когда вытаскивали покореженную «тойоту». Первый раз его попросту не подпустили даже к берегу. Не мешайся, мол. А во второй смотреть там было уже нечего. Все затоптали.

Остановив машину, чуть поодаль, решил пройтись. Вспоминая Самохинский отчет, пытался понять, почему не было тормозного пути. И разглядывая сейчас дорогу на мост, стоящий на трех мощных гранитных быках, он отметил небольшой поворот перед самым въездом. Не притормозить на этом участке водитель просто не мог. Даже рефлекторно, он должен был это сделать. Но, похоже, наоборот вывернул руль. Так, словно боялся столкновения. С чем? Встречная? Без фар? Внезапно включенный свет?

На мосту стоял с удочкой какой-то дедок и усиленно делал вид, что совсем не интересуется подъехавшим. Дмитрий неторопливо прошелся вдоль пролома, который еще не отремонтировали, и подошел к рыбаку.

— Здорово, батя, — поздоровался. — Как рыбалка?

— Да, еле клюет, — с досадой ответил дед. — И тебе здравствуй, мил человек!

Сычев улыбнулся.

— Еле клюет, а вон полведра рыбешки уже есть.

Дед внимательно осмотрел Дмитрия с головы до ног и, крякнув, ответил:

— Плохо клюет! — он подергал удочку, — В енто самое время у меня уже и на кукане болталось, не то, что в ведре, А ты, мил человек, кто будешь?

Сыч облокотился на перила, глянул на реку.

— Я-то? Следователь я. Авария здесь была, — кивнул на развороченный пролет. — Смотрю, может, не увидели мы чего. Вдруг не сами они в воду сиганули. Может, помог кто.

— А-а… — протянул дед, снова поддернув удилище. — Нет, милай. Сами.

Сычев удивился:

— Ты-то откуда знаешь, батя?

— Знаю, — загадочно изрек дед, — а спросишь, скажу.

Сычу почему-то всегда нравилось разговаривать с такими людьми. Со смешной хитринкой, чуть себе на уме.

— Спрошу, конечно, — снова улыбнулся.

— Ну, так-то я тебе скажу, место здесь такое.

— Какое?

— Такое. Оно плохих человеков не любит. Убивает. Вот так-то.

— Место убивает?

Сыч приехал в этот город давно. Сразу после выпуска. Поработал в следственном отделе лет пять. Время пришло лихое, безденежное. Ни зарплаты, ни дома. Уволился из органов. Помыкался. Где в охране, где в торговле. Не прижился ни там, ни там. Даже на завод как-то устроился. Тоже не получилось. Не его, как оказалось. Нашел Сычева Каравайцев. Местный, тогда еще барыга, понявший, что без собственного спеца в юридических и околоюридических делах не обойтись. Прикормил, как сам выражался. Со временем Каравайцев подмял под себя весь городок, правда в официальную власть не лез, ему власти и так хватало. Но Дмитрий при нем умудрился не замазаться грязью, за что называл его Каравайцев чистоплюем. А он, вытаскивая из разных афер шефа, ходившего по краю, использовал старые связи, благо уходил отовсюду спокойно, нигде не хлопнув дверью.

— Расскажи, батя, что же тут за место такое, которое убивает?

— А ты не смейся, мил человек? — посерьезнел дед, — Здесь отродясь так. Еще со времен емператрицы повелось. Какой богатей приборзеет в здешних местах, так тут ему и конец приходит. Когда находят уже холодного под кусточком. Или порванного. А когда и вовсе не находят.

— Порванного? — Сыч хоть и прожил в этом городе много лет, но ничего подобного не слышал. А ведь по его части всякие слухи да басни. Не поверил, спросил. — Зверье, оно конечно, и порвать может. Но почему именно «богатеев»? Других не рвут что ли?

— Так, да. Редко кто из простых да работящих здесь сгинул. Кормит же лес всех, кто по нему ходит. Кто порядок соблюдает, тех не трогает.

— А кто не трогает?

— Как кто? Хозяин.

— Медведь что-ли?

— Не-е, ведмедя здесь нету, — дедок покачал головой. — Нет. Нету. А вот волки есть.

Сыч как-то неожиданно для себя оглянулся.

— Волки… И большие?

Старик, глядя на него, тихонько рассмеялся:

— Да ты не боись, милай. Хороших человеков хозяин не трогает.

Сыч скептически хмыкнул:

— А с чего ты, батя, решил, что я хороший?

— Ты ж следователь?! — удивился дед. — А ваш брат вроде за порядок?

— Вроде, — Сыч отвернулся. — Ладно, батя. Спасибо тебе. Учту.

Уже сидя за рулем и слушая как ровно и тихо гудит двигатель, шелестит гравий грунтовки под колесами, Сыч думал. Вот так вот: «приборзеет» стал быть. О том, что его шеф давно «приборзел» и рассказывать никому не надо. А волки... Что-то подозрительно часто они за сегодня упомянуты были. То, что Самоха у отделения просто ёрничал – понятно. Лешка Каравайцев ангелом не был, это факт. И если уж совсем честно, нарывался он на такой финал. По всем статьям нарывался. Может, кто и ослепил фарами его машину. Но кто мог знать, что он поедет именно ночью в этот богом забытый угол? Как успел все рассчитать и подготовиться? Да ерунда всё. Не мог. Значит действительно, случайность. А волка просто привлек запах крови в машине. В воду он лезть не стал, потоптался и ушел.

Но дедовский рассказ все-таки зацепил. Вроде бы из серии местных легенд, а вот зацепил. С егерем поговорить что ли? Только вот егерская служба в городе. Не возвращаться же. Здесь, в поселке помотаться надо. Посмотреть, порасспрашивать...

Еще через час…

В поселковый магазин, что и продуктовый тебе и хозяйственный, Сыч зашел за сигаретами. Не то чтобы надеялся их купить, а просто на всякий случай. Еще с дверей услышал возмущенное:

— То вам не нравится, это вам не нравиться! Не хотите, никто вас не заставляет!

Яркая высокая брюнетка, продавщица, выложив несколько пачек чая на прилавок, гневно выговаривала изящной женщине, раза в два старше ее:

— Вы, Анастасия Анатольевна, всегда так. Что вам не предложи, от всего нос воротите.

— Света, я просто выбираю.

Женщина спокойно взяла одну из пачек.

— Вот эту. И еще соленых печеньиц. Как они там называются?

— Крекеры они называются! Знать пора уже. Не первый раз берете, — продавщица нервно положила рядом с чаем пачку крекеров.

Женщина расплатилась молча. Спокойно положила покупку в сумку и отошла от прилавка. Тут продавщица, наконец, заметила Дмитрия, и даже видавший виды Сыч мысленно присвистнул, поразившись перемене. Ворчливая и отталкивающая девица исчезла, за секунду превратившись прямо-таки в царевну-лебедь. И посмотреть есть на что, и поговорить хочется.

— Добрый день, — проворковала она, — что вам предложить?

Ну, просто само очарование.

Женщина, с которой она препиралась, чуть заметно улыбнулась и направилась к выходу, внимательно и цепко глянув на Дмитрия. Он решил, что это профессиональное - женщина, скорее всего бывшая учительница - и повернулся к продавщице.

— Думаю, у вас в магазине есть то, что мне нужно. Я уверен.

— И что же? — девушка просто светилась любезностью.

— Ну, для начала сигареты. Какие есть?

— О, молодой человек курит. Это не модно. Да, и для здоровья вредно. Минздрав предупреждает, ведь.

Сыч, мысленно поаплодировал. Наверняка, сигаретами она торгует, но лицензии на это у магазина нет.

— Значит сигарет нет? Но, может быть, хоть имя такой красавицы я могу узнать?

Сыч решил не отступать от стандартного сценария "скрытого " допроса.

— Светлана меня зовут. И сигареты для вас, возможно, найдутся. Если очень попросите. И не только сигареты, — продавщица повернулась бочком, явно демонстрируя себя. — Вы из города?

— Да. Проездом, вот. Решил заскочить в магазин, а тут…

Она кокетливо улыбнулась.

— И что тут?

— Чудное виденье!

— И надолго проездом?

Похоже, девушке не в первый раз занимать клиентов разговорами.

— Туда и сразу обратно. Я следователь. Занимаюсь недавней аварией, — Дмитрий как всегда резко сменил тему. Такой прием не раз позволял ему увидеть точную ракцию собеседника на него и на интересующее его дело. И сейчас получилось - девушка сразу сменила тон.

— А, — коротко сказала она, — Я думала вы просто покупатель.

И подчеркнуто вежливо потеряла к нему интерес. Сыч был удивлен. Вот это да! Отчего это мы так не любим следователей? Есть что скрывать, красавица? Эх, времени побольше, раскрутил бы, но сейчас не судьба.

— Слышали, может, про аварию?

— Конечно, слышала. Поселок у нас маленький. Новости быстро расходятся. Это в городе много всего, а у нас только и развлечения что слухи всякие.

— И какие слухи разошлись? — Сыч состроил очень заинтересованную физиономию, и девушке это явно польстило.

— Да уж разошлись! И то, что сынок местного олигарха разбился, и то, что на дорогой машине ездил.

Ну, да - кому что интересно. Кому дорогие машины, кому олигархи.

— И что же здесь делал сынок местного олигарха? Есть какие-то предположения? — Дмитрий потихоньку втягивал продавщицу, как он выражался, в «процесс дознания».

— А что предполагать? Он к Сашке приезжал. За воротами, — и вздохнула, — Что ему еще в этой дыре делать-то?

— Какие ворота, какой Сашка? — Сыч делал вид, будто впервые слышит о воротах.

— Кузнец наш, — Светка презрительно поджала губы, — со своими дружками ЧП состряпал. Теперь заказы делает. Кому что надо. На заводе бывшем. В цехе.

— И много заказов?

Светка смерила его взглядом.

— Он мне не докладывается.

Сыч заговорщицки подмигнул.

— Ну, между нами?

— Не знаю, — Светка задумалась, — но вроде не бедствует.

И добавила:

— Хотя не больно и шикует.

— А что за тип, этот Сашка? — подыграл ей Сыч, заметив какое-то недовольство девушки.

— Да он вообще такой. Себе на уме. Молчком все. Тишком. Со школы еще.

— Вы учились вместе?

— В одном классе. Но, он ни с кем не ходил, — и добавила. — Я имею в виду с девочками.

Сыч внутренне усмехнулся. Но с серьезным выражением лица спросил:

— А с мальчиками?

Светка сначала не поняла, а потом округлила глаза:

— Сашка?! Ну, не-ет! — возмутилась она. — Он за такие разговоры в больничку может отправить! Запросто!

— Ясное дело, кузнец ведь, — снова подыграл Сыч. — Здоровый, наверное.

Светка вскинулась:

— Это Сашка-то? — насмешливо спросила она. — Да на нём смотреть не на что!

И кокетливо окинула взглядом Дмитрия.

— Вот вы другое дело. А он и маленький, и худой. Как в кузне работает, удивляюсь.

Сыч, знал, что Каравайцев заказал новые ворота здесь, в этом поселке, будь они неладны. Чего посетила шефа такая блажь, он не спрашивал. Даже в голову не брал. Может, и прав был Самоха, но его, Сыча, это не касалось. А вот почему из всех мастерских в городе Каравай выбрал именно эту, стало интересно.

— А скажите, Светлана, этот Сашка кузнец хороший?

— А вы ему уже что-то заказать хотите? — Светка ревниво прищурилась.

Сыч рассмеялся:

— Нет. Вопрос себе задаю, почему большой олигарх, вдруг, нашел такую маленькую мастерскую.

— Ну, я бы не сказала, что она маленькая, — Светка даже обиделась слегка. — Не маленькая. У нас завод большой был, если что. Много чего на нем делали. Отец-то Сашкин, главным инженером на нем работал. От инфаркта умер, когда завод делить начали. Только толку от той дележки ноль получился. Ничего новые хозяева не сделали. Забросили и все. Бурьяном всё заросло. Сюда ж вкладываться надо, а новые хозяева только брать любят. Людей не сохранили, кто теперь работать будет.

От такой оценки экономической деятельности новых заводских хозяев Сыч слегка опешил – уж от продавщицы слышать подобное было непривычно, но вслух повторил:

— Значит кузнец хороший?

— Хороший кузнец, — твердо заявила Светка. — Отсюда недалеко идти. Как из двери выйдете, прям до конца улицы не сворачивая. Сами увидите.

И добавила совсем уж недружелюбно:

— Так что идите.

Через 15 минут…

Пойти, конечно, Сыч никуда не пошел. А поехать, поехал. Туда, куда и послали. Поговорить действительно было надо.

Припарковав машину у полуразрушенного заводского КПП, с давно проржавевшим лозунгом «Слава Труду!» над такими же ржавыми и покосившимися воротами, Сыч увидел на одном из зданий новенькую и яркую вывеску «Мастерская художественной ковки». Протопав по поросшей травой, когда-то асфальтированной, дорожке, Сыч взялся за массивную скобу железной двери, и дверь неожиданно легко подалась, открывая небольшой и чистый тамбур. В нескольких шагах от входа, сидя на длинной скамье за деревянным столом, читал книгу молодой парень в потертой, но еще крепкой, рабочей робе. Он нехотя оторвался от чтения и посмотрел на Дмитрия.

Сычу не оставалось ничего другого как поздороваться.

— Добрый день.

Парень промолчал, внимательно его разглядывая.

— Добрый, — наконец ответил он.

На вид ему можно было дать лет двадцать пять. Но, несмотря на явную разницу в возрасте, Дмитрий сразу почувствовал, что разговаривать придется на равных.

— Это кузнечная мастерская?

— Она самая. Вы хотите что-то заказать? — спросил парень, но Сычу показалось, кузнец прекрасно знает, о чем пойдет разговор.

— Нет. Я по другому вопросу.

— Ну, заходите, присаживайтесь, — парень махнул рукой на скамейку, стоявшую по другую сторону стола.

Подождав, пока Дмитрий войдет и усядется, он, четко выговаривая слова, спросил:

— Кто вы и что вас интересует?

Н-да, подумалось Дмитрию. Богом забытая дыра, обшарпанные дома, кузница на заброшенном заводе, а поди ж ты – чуть ли не великосветский тон. Ну, что же, попробуем пообщаться по "великосветски", молодой человек.

— Видите ли, я стряпчий у господина Каравайцева, сын которого на неделе погиб в этих краях. А интересуют меня время, когда молодой человек был у вас в мастерской заездом и обстоятельства этого визита. Кстати, меня зовут Дмитрий. Если не возражаете без отчества. Так мне удобнее.

Смущения или хотя бы улыбки Сыч не дождался. Зато удостоился еще более внимательного рассматривания самого себя. Так, словно сидящий напротив него парень смотрит не на человека, а на музейный экспонат. Наконец, через несколько секунд Дмитрий услышал ответ.

— Сын заказчика был в этой мастерской около одиннадцати вечера. Мы поздно закончили работу, но условие клиента выполнили. Молодой человек не сообщил, почему он приехал так поздно - мы могли уже разойтись по домам - но он застал нас в цехе. Выразив желание забрать заказ, молодой человек сослался на своего отца, но документов не предоставил, и договорную сумму денег не отдал. С ним было двое подручных. У одного из них было огнестрельное оружие, которое тот показал по требованию сына заказчика. Из-за явной угрозы жизни моим работникам, я принял решение не препятствовать подручным, и они вынесли изделие из цеха. Что было в последующем с вышеуказанным изделием я знаю только из рассказов полицейских. Вас что-то еще интересует?

Вот так вот, подумал Сыч. Правильно построенные предложения, последовательное повествование и четкая дикция. Интере-е-сный молодой человек. Дальше можно было не разговаривать. Ни претензий от кузнеца, ни вопросов не будет. Коротко и по существу, и о-очень официально. И, блин, информации-то ноль! А если что-то и начнешь спрашивать, ответ будет только один – «знать не знаю, ведать не ведаю». И как прикажете в этом случае поступить?

— Скажите, а в вашем лесу волки есть?

Сыч и сам не понял, почему он это спросил. Задал вопрос наугад. Выудив из подсознания. Но в глазах парня что-то изменилось. Неуловимо. Он опять пару секунд помолчал и ответил:

— Да, в нашем лесу волки есть.

Но Сыч уже, как говорится, вцепился.

— Много?

Опять молчание и ответ.

— Не считал.

— Вы сами их видели?

Еще несколько секунд молчания и вопрос:

— Кажется, вас зовут Дмитрий? — Сыч кивнул, — Какое отношение ваши вопросы о наличии волков в нашем лесу имеют к обстоятельствам вашего визита?

Сыч дернулся — «Да, он просто издевается!» — но тут внезапно понял: парень просто зол! Тихо свирепеет от его вопросов. Ему, наверняка, следаки задали их не один десяток. Наверняка, Самоха вывернулся наизнанку, но допросил парня по полной. Достали соседи и знакомые, да и просто косые взгляды. И тут он, Сыч, весь такой пафосный. Да на месте этого кузнеца, он бы уже рычал!

— Извини, — Сыч даже не заметил как перешел на «ты». — Наверно, тебя уже все достали…

Но парень молчал.

— Можно спросить, как тебя зовут? — Сыч уже не знал, как продолжить разговор.

— Александр, — коротко ответил тот. И неожиданно спросил. — И как тебе живется у такого хозяина?

Сказать, что Дмитрий онемел, не сказать ничего! Вопрос был просто вопросом. Ни насмешкой, ни хамством, ни сочувствием – ничем подобным. Это был холодный интерес вольного зверя к поводку служебной собаки!

С трудом взяв себя в руки, Сыч постарался сделать вид, что воспринял вопрос как шутку.

— Да, неплохо, в общем. Подстилка теплая, кормежка сытная, что еще нужно, для того чтобы встретить старость?

Но парень продолжал внимательно, без улыбки его разглядывать, и Сыч решил не мудрить.

— У Алексея, была с собой некоторая сумма денег, когда он выезжал из дома. Ты сказал, что денег не получил. Его отец тоже считает, что Леша денег отдать не мог – не тот характер. Но на месте аварии денег не нашли. Вопрос, куда они делись?

Парень, казалось, не слышал Дмитрия. Он смотрел ему в глаза, словно стараясь в них что-то разглядеть.

Наконец, нехотя ответил:

— Он мог их потратить где угодно.

— Это да… — Сыч начинал нервничать, — Но Леша был очень жаден…

— Я заметил.

— … и старался до последнего держать деньги у себя. По крайней мере, до тех пор, пока точно не решит, что они никуда не денутся.

Парень, казалось, разглядывая Дмитрия, мучительно пытается что-то понять. И Сыч не выдержал:

— Александр, у меня на лице «Сикстинская мадонна» нарисована, что ты меня так рассматриваешь?

Тот, наконец, опустил глаза, и Сыч только сейчас почувствовал, как его "давил" этот пристальный взгляд. Будто мешок цемента с плеч сняли.

Не поднимая глаз, парень тихо произнес:

— Думаю тебе пора уходить.

Еще через полчаса…

Его слегка потряхивало за рулем.

Это ж надо! Какой-то пацан заставил так подергаться. С чего бы? Сейчас бы стопарик не помешал, но за рулем никак. И с чем же ты столкнулся, Дима? А точнее, с кем? Осадок от разговора остался странный. Раздражение от поведения молодого парня перекрывалось еле осознаваемым чувством опасности и... узнавания. Как по сигналу "свой-чужой". Но какой, к лешему, "свой"! И свой ли? Сыч точно знал, что раньше он кузнеца не видел. Нигде. И не мог видеть, а тем более обратить на него внимание. Кто бы объяснил, вообще, что происходит?

На выезде из поселка, прятавшуюся в прохладной зелени яблоневого сада церквушку, Сыч заметил не сразу. Маленький аккуратный домик, с единственной маковкой с желтыми звездами по синему полю и "солнечным" крестом на верхушке. Сыч не то, чтобы не жаловал религию. Точнее будет сказано, он всю свою сознательную жизнь просто не обращал на нее внимания, как и она на него. Но сейчас его неудержимо потянуло заглянуть внутрь.

Оставив машину на небольшой стоянке возле входа в церковь, Сыч, неумело перекрестившись, зашел в прохладное, светлое помещение. Свет падал на расписанные стены с желто-зеленых витражей, на старинные и новоиспеченные иконы, на мозаичный кафельный пол, на яркие позолоченные ладанки и шандалы с горящими свечками, и показалось, что попал он в какой-то странный подвижный калейдоскоп. Все искрилось, сверкало, переливалось, двигалось... голова закружилась... Перед глазами поплыло... мелькнули какие-то белые пятна...

. . . . . . . . . . . . .

Очнулся он от того, что кто-то старательно брызгал воду ему в лицо. Приоткрыв глаза, Дмитрий поморщился и чихнул.

— Ну, слава те Господи! А то уж и не знал, что думать, — сказали рядом густым басом. — Ты, сын мой, как себя чувствуешь?

— Нормально, — посипел Дмитрий, силясь приподняться.

Чьи-то мощные руки, уцепив его за подмышки, легко поставили вертикально, и Сыч, наконец, увидел того, кто ему помог. Священник, совсем седой грузный старец, участливо заглядывал в глаза.

— Ты что ж так падать-то, а? – спросил он тем самым, хорошо поставленным басом.

— Да, черт его знает! — хрипло ругнулся Сыч, запоздало вспомнив, что он все-таки в храме.

— Ну, да. Он, наверное, знает, — гулко хохотнул священник. — Ты кто такой будешь? Не из наших, я смотрю. Я всех своих знаю.

Он, потихоньку поддерживая Дмитрия, усадил его на пристенную скамью под иконами.

— Спасибо, отец. Что-то я расслабился, — Дмитрий все еще не мог отдышаться. — Решил вот зайти, раз в сто лет, и повело. Не обедал, наверное.

— Ага. Наверное. То, что ты не часто в храм заходишь, оно видно. И устал ты, видно. Но расстроен чем-то, это еще лучше видно. Что-то случилось?

— Да поговорил тут у вас с одним. Как водки перепил, — Сыч помотал головой.

— Это кто ж тут у нас такой разговорчивый? — улыбнулся в бородку священник.

— Да кузнец у вас тут есть. Александр. Вот с ним и беседовал.

Священник улыбаться перестал. Осмотрел Дмитрия с ног до головы, словно искал повреждения, и спросил:

— И о чем же беседовали? Если не секрет, конечно.

— Да какой секрет. Ворота он делал на заказ. Моему… начальнику. Его сына эти ворота и придавили. Спрашивал я - что, да как.

— Слышал я про аварию. Слышал, да, — священник перекрестился. — Страшно погибли те трое. Страшно. Упокой Господь их души грешные.

— Слушай, отец, а, может, хоть ты что-нибудь знаешь? — с надеждой спросил Сыч.

— Это что ж я знать могу? — удивился священник.

— Да, странно все. На воротах тех собаки с метлами были выкованы. Символ опричников Ивана Грозного. Зачем они моему начальнику на воротах понадобились - понятия не имею. Но вот, лезет всякая мистика в голову.

— С мистикой не по адресу ты, сын мой. Не по адресу. Ничем тебе помочь не могу. А что касается кузнеца, то скажу. В церковь он ни разу не заходил. Я его еще мальчишкой помню. И не крещенный он. Точно. То, что силой его природа наградила, это да. И сильный, и умный. И отец его таким же был. Я и того знал. Тот тоже храм игнорировал. И дед такой был. Семья у них такая. Чего только под небом Господнем не бывает, — священник снова перекрестился. — А ты езжай, сын мой. Домой лучше. Тебе отдохнуть сейчас надо. Если что, приедешь как-нибудь, поговорим. Езжай.

И перекрестил Сыча размашисто и уверенно.

В тот же день…

Сыч, домой не поехал. Хоть и корежило его после церкви, и спать хотелось.

Поехал он в "территориальный орган Федеральной службы лесного хозяйства", а по-простому в егерскую службу. Не потому что Самоха ехидничал на счет разговора с волком, а потому, что въедливый приятель обратил внимание на следы на берегу и не поленился вызвать специалиста прежде, чем его слоники-опера все затопчут. Что-то же ему показалось интересным?

Под громким словом "база егерей" подразумевался небольшой одноэтажный кирпичный домик с просторным двором и гаражом, который находился на окраине города, и который сейчас был полон разного рода камуфлированными личностями и гудел, как говорится, словно потревоженный улей. Сычу повезло. Попал на общий сбор. Проводившийся раз в месяц на базе сбор участковых егерей, хоть и формально, но все же позволял начальству напомнить, что оно как-никак начальство и нечего тут зубы скалить, выньте да положьте отчеты и графики вашей работы на участках, распишитесь за боеприпасы и за их расход, ну и далее по пунктам.

Дмитрий еле дождался окончания веселого праздника под названием "месячная оперативка" и подошел к высокому жилистому охотнику, которого ему назвали как "егерь участка номер тринадцать". Хорошо хоть не "номер шесть", подумал он.

— День добрый, Юрий Владимирович!

Конечно, не очень прилично отрывать человека от такого приятного занятия как разговор с друзьями, но Сыч и так прождал битых два часа.

— Я конечно дико прошу извинения, — начал он, но договорить егерь ему не дал.

— Это ты что ли меня искал?

Он весело покосился на Сыча, и кивнув на прощание двум мужичкам, похожим друг на друга как близнецы, повернулся.

— Чего хотел-то?

— Да я по поводу аварии на Сытинском мосту, — почему-то оправдываясь, ответил Дмитрий, за что разозлился сам на себя.

— А, это про следы, что ли?

— Про них. Самоха рассказал, что следы на берегу были. Большие. Я сам не видел.

— Большие, да. Ну, так я и сказал ему, что волчек матерый, хоть и молодой.

Сыч удивился:

— Почему молодой? Откуда вы знаете?

Егерь хмыкнул:

— Ну, я ж не спрашиваю, откуда ты знаешь, как меня зовут? Ты спросил у тех, кто это знает. Вот и я спросил у тех, кто знает - волк молодой.

И широко улыбнулся.

Сыч помотал головой, словно не соглашаясь.

— У кого?

— Ага, — опять заулыбался егерь. — У песка, у ширины и длины следа, у расстояния между следами, да много у чего.

— А-а... Ну, да...

— Я тебе ответил?

Сыч поежился. Опять информации никакой.

— Юрий Владимирович, я, наверно, глупые вопросы задаю, но зачем волк туда приходил?

Егерь удивился:

— А я откуда знаю, чудак-человек? Может кровь унюхал, может, любопытничал, кто ж его разберет, что у него в голове.

— Ну, да, — опять протянул Сыч. – А в воду лезть не стал... Ну, да...

— Почему не стал? — вдруг спросил егерь, — Был он в воде.

Сыч вскинулся:

— Как?

Егерь пожал широкими плечами.

— По следам видно, что был. И глубоко заходил. Выскакивал на песок размётом, прыжками. Волну прогнал на следы. Их и залило. Потом отряхивался. Глубоко заходил.

Сыч и сам бы не ответил, почему у него перехватило дыхание. Так бывало когда он, еще не понимая, уже начинал тянуть за единственно верную ниточку в расследовании.

— Юрий Владимирович, а вы случайно не знаете, что за "хозяин" на вашем участке обитает? Испокон века, говорят.

Егерь ещё продолжал улыбаться, но глаза вдруг словно ледяной коркой покрылись.

— Слыхал. Есть у леса хозяин. Но, то не нашего с тобой ума дело.

Сыч был на голову ниже егеря, и потому смотрел на него снизу вверх. Но сейчас, казалось, егерь словно уменьшился в размерах. Как-то внутренне скукожился. Не мог Сыч этого не заметить, и не попытаться выяснить причину тоже не мог.

— Знаете, Юрий Владимирович, давайте мы выйдем. Во дворе беседка есть. Там нам удобнее будет.

— Погодь, — остановил его егерь. — Ты вообще кто такой?

— Я э-э… Дмитрий Сычев. Дорасследую гибель Алексея Каравайцева, по просьбе его отца. У меня есть все основания считать, что катастрофа с машиной подстроена. Поэтому...

— Стой, — оборвал его охотник. — Дальше мне не интересно. Все что знаю и видел, я рассказал. Будь здоров.

— Юрий Владимирович, я понимаю. Крохобор Каравайцев со своим сыном не очень похожи на апостолов, но докопаться до причины надо. По закону справедливости, хотя бы.

— Это ты о чем, Дмитрий Сычев? — охотник прищурился. — Какая это твоя справедливость на моем участке? С дуба рухнул?

— На вашем участке происходят, вообще-то, более чем странные дела! — Сыч уже злился. — Волки лезут в воду, чтобы...

— А не пошел бы ты? – вдруг ласково и добродушно, будто непонятливому ребенку, сказал охотник. Ухмыльнулся. — Нахрапом-то не бери. Аккуратнее в таких делах надо!

И обошел Сыча по короткой траектории, чуть задев его плечом. Не сильно, вроде. Вроде бы и случайно.

И что теперь, тоскливо подумал Сыч, смотря, как егерь размашистыми шагами выходит из помещения. К гадалке сходить? Только к ней и осталось.

— Вы на него не обижайтесь, — раздалось сзади. — Он у нас человек такой. Переболевший.

Сыч обернулся. За ним, прикуривая папироску, стоял пухленький мужичек в традиционном камуфляже и высоких берцах.

— Не понял, — сказал Сыч.

— Да у него случай был на участке, — шумно выдохнул дым мужичек, — Заплутал он зимой. Представьте, егерь заплутал. Анекдот. Неделю где-то носило. Потом пришел. В больнице тоже с недельку провалялся. Ну, вот с тех пор не любит он эти разговоры.

— Какие? — опять не понял Сыч.

— Про хозяина. Расспрашивали мы его - ничего путного не услышали. Только твердит одно: если б не хозяин, сдох бы. А что за хозяин, где, чего. Молчит.

— Простите, а Вы...

— Да я начальник ихий тут. Назначили меня, — вздохнул мужичек. — Ну, ладно, удачи Вам.

Развернулся и тоже вышел из коридора во двор.

Еще час спустя…

Небо обещало дождь.

Сыч открыл машину, плюхнулся на сиденье, положил ладони на руль и устало закрыл глаза. Пустой день. Совсем. Целый день гонялся не пойми за чем, ловил не пойми кого, искал не пойми что. Где был, там и остался. Наслушался всяких сказок - что они могут объяснить? А к волку этому чего прицепился? Ну, полез зверь на запах крови, дальше-то что? Даже если предположить, что есть какой-то "хозяин леса", как могли перейти ему дорогу Каравайцевы. Как этот "хозяин" мог скинуть машину, и не маленькую, с моста на скорости?

Голова болела.

Из чистого упрямства, Сыч решил сделать еще одно дело, которое наметил на сегодня - осмотреть Лехину "тойоту". То, что от нее осталось, лежало в гараже у Каравайцева. Ему машину вернули сразу. Правда, в разобранном состоянии, но до последнего винтика вернули. И Сыч сильно подозревал, что не из-за страха, а из-за брезгливости. Не любили владельца "заводов и пароходов". И нелюбовь эта нет-нет, да и цепляла краем Дмитрия Сычева - с недоверием к нему относились, а то и откровенно враждебно. Ничего не попишешь. Издержки профессии, как он считал.

Припарковавшись на тихой улочке, около двухэтажного особнячка Каравайцева, Сыч хлопнул дверью машины и, взяв у выглянувшего из сторожки охранника магнитный ключ, направился прямиком в огромный гараж.

В гараже он увидел прислоненные к дальней торцовой стене злополучные ворота, из-за которых и начался весь сыр-бор и подошел, с любопытством рассматривая кованые силуэты. Некоторые наконечники "пик" были смяты, но, в общем, сами воротины остались целыми. Метлы, загнутые в разные стороны, словно танцевали какой-то свой танец. Собаки щерились в оскале, собранные в складки носы напряженно втягивали воздух. Сычу вдруг показалось, что они на самом деле его обнюхивают. Почему то захотелось протянуть руку и погладить острые уши, в ярости прижатые к собачьим головам, захотелось присесть и потрепать вздыбленные загривки...

Сыч опомнился. Что это на него нашло?

Он подошел к груде искалеченного металла, бывшего когда-то "брэндовым" творением рук человеческих, и бесцельно, не думая, что же он хочет увидеть, принялся осматривать все, за что цеплялся взгляд. Бампер, колеса, мотор, сиденье с кровавым пятном, приборную панель, руль, снова бампер, кузов, дверь, левую, правую, прочерченные до белого металла взрезанные полосы на крыльях, потрескавшиеся стекла... Черная краска облупилась, потеряла блеск... А собственно, что он хочет разглядеть. Сам-то знает?

И тут Дмитрий сел. Прямо на бетон.

На левой передней двери стекло было разбито, разрывы от мостового ограждения распахали ее пополам и края вмялись внутрь. Металл был согнут пропеллером, замок выдернут с корнем, ручки не было. Но у самого края оконного проема, еле-еле заметно, краску прочертили три ровные параллельные царапины не больше пары сантиметров каждая. Явно лишние во всей этой картинке. И никак - никак! - не могли они появиться где-нибудь в городе. Леха Каравайцев за эти царапины такую истерику бы закатил, вся округа на ушах бы стояла... След от когтей? Что ж это за когти такие? Хотя если острые... С какой силой надо было шваркнуть по дверце, чтобы остались следы?! Голова уже просто раскалывалась. Почему эксперты не заметили? А может и заметили, да только что эти, еле видимые, царапины им могут сказать?

Сыч схватился за телефон. Скоростной интернет, блин! Где?! Ну, быстрее! Отпечатки лап, звериные следы... Есть. Да, это очень похоже на след от когтей. Спина взмокла. Так. В описании дела, машина упала в воду торчком, потом осела на дно. Левая дверь, как он помнил, в реке уже болталась на одной петле, гораздо выше поверхности воды. Зачем волку на нее из воды прыгать?

А если... он прыгнул до того, как дверь попала в воду?..

И?..

Дима, ты свихнулся? Ты кого собрался искать? Волка? Только вот его отпечатков, сам понимаешь, в базе данных нет, цвет глаз не указан, фоторобот составить некому... Ты какую статью будешь "шить" волку: умышленное или по неосторожности? Может служебная халатность? Он нервно захихикал, потом опомнился. Быстро встал, вышел из гаража, закрыл ворота.

Все. Хватит. Домой. Спать.

Глава III

Суббота, 22 июня…

Решив рано утром заскочить в гараж Каравайцева, чтобы на ясную голову еще раз осмотреть машину, Сычев проснулся часов в пять и, несмотря на субботу, все сделал быстро: умылся, позавтракал, оделся и выскочил во двор многоэтажки. Машина, оставленная на ночь у подъезда, привычно пикнула, и Сычев, усевшись за руль, вдруг подумал, что куда-то он все же опоздал. Почему ему пришла в голову эта нелепая мысль он объяснить бы не смог, но погнал машину на пределе допустимых правил и мигающих желтым (по случаю раннего утра) светофоров.

У дома Каравайцева он увидел "скорую".

Чуть в сторонке примостилась полицейская "буханка", и куривший возле нее Самоха хмуро слушал охранника Витька, который ему что-то объяснял, размахивая для достоверности руками. Через минуту, пока Сыч выходил и закрывал машину, санитары вынесли дома носилки, на которых лежал сам Каравайцев, в одних трусах и с кровавым пятном на забинтованном правом бедре.

Дмитрий подскочил к носилкам, заглядывая в лицо работодателя, и в замешательстве отпрянул. От Каравайцева несло спиртным как от вино-водочного завода. Пьян, местный олигарх, был просто мертвецки.

Растерянно оглянувшись и ни к кому особо не обращаясь, Дмитрий спросил:

— Мне кто-нибудь объяснит, что тут происходит?

Санитары, запихивавшие носилки внутрь салона старенькой "газельки", его вопрос проигнорировали. Самоха только коротко глянул в его сторону, но отвечать не стал. Оперативники, глядя, что начальник не реагирует на Дмитрия, тоже промолчали, а повариха Петровна, стоявшая у распахнутых настежь ворот, страдальчески морщилась и теребила фартук. Витек оглянулся.

— Дмитрий Александрович! — обрадовался он, — Хорошо, что вы приехали! А то я тут вот... — и показал рукой на "скорую".

"Скорая" на его слова взревела мотором, быстро стартанула, выхлопнув в пространство едкий дым, и умчалась вдаль.

Установившуюся тишину прорезал старушечий голосок:

— Ой, что теперь-то? Что ж будет-то? Грех-то! Какой грех!

Самоха раздраженно гаркнул:

– Перестаньте блажить, Валентина Петровна! Какой грех?! Каравайцева рикошетом зацепило.

— Вот и я говорю, грех! — убежденно заявила Петровна.

Самоха махнул рукой и хмуро посмотрел на Дмитрия.

— А ты, со мной идем.

Он повернулся и, не оглядываясь, направился в гараж. Витек, в порыве служебного рвения, дернулся было следом, но передумал и остался на месте. Оперативники тоже никуда торопиться не стали.

В гараж Самоха и Сычов зашли вдвоем. Около злополучных ворот, на бетонном полу, лежал "макаров". Уже в целлофане и с биркой. Самоха засунул руки в карманы и кивнул в сторону пистолета:

— Это что?

Дмитрий подошел ближе. Он внимательно рассмотрел оружие, но старенький пистолет был ему не знаком. Догадываясь, что именно из него пуля отрикошетила в ногу Каравайцеву, Дмитрий пожал плечами. Самоха, внимательно за ним наблюдавший, хмыкнул:

— Похоже, ты его раньше не видел?

Сыч произнес осторожно:

— Я его первый раз вижу.

— Знаешь что это?

Дмитрий еще больше насторожился.

— Помнишь, лет десять тому, у нас на южной стороне двоих убили? — спросил Самоха, — Мужчину и женщину. За что - мы так и не поняли. Сначала ранили, а потом уже арматурой добили. Специально не убили сразу... Помнишь, нет?

— Ну... — Дмитрий поежился, — Убийц не нашли и оружия тоже.

— Зато пули, как ты знаешь, вынули. Пистолетик этот номерной. Из него стреляли. А ради этого пистолетика постового грохнули еще раньше. И, поди ж ты, номерок оставили! Не то по глупости, не то куражу ради. Твой хозяин проходил по этому делу. Помнишь? И ты его тогда отмазал. Красиво отмазал. Тут не подкопаешься.

Самоха внимательно разглядывал Дмитрия. Сычу стало тоскливо. Он тогда только начал работать на Каравайцева, старался любое дело выиграть, заработать репутацию, авторитет. И верил. Хотел верить.

— Вы уже и номер по базе пробили, значит...

– А как же ж! — привычно съехидничал Самоха. — Ну, да ладно. Пока я тебе просто информацию подкинул. Для размышления. Вдруг, не все так однозначно.

Помолчал.

— Ну, а нынче, уважаемый частный дэ-дэктив, произошло ЧП районного значения, — Самоха вздохнул. — Специально тебя информирую. Значит так. Каравайцев, накачавшись еще с вечера огненной водой, под утро пошел мстить за смерть сына. А так как мстить особо некому - врагов у него, твоими стараниями, в городе не осталось - он решил разобраться с непосредственным виновником - вот с этими воротами. Стрелял дважды. Первый раз не попал. Ну, так бывает, когда фокус мишени раздваивается в трех метрах. Со второй попытки попал. Вот, в собачку. Собачка обиделась, и ответила рикошетом. Дальше все банально. На выстрелы прибежал охранник. Увидел, что хозяин еще подает признаки жизни, вызвал скорую. А когда увидел оружие, не стал изображать верного пса - вызвал нас. Вот так, в общих чертах.

— Тебе бы романы писать, — отвернулся от него Дмитрий.

— О! На пенсию выйду, мемуарами займусь, — Самоха улыбался. — Да, кстати. Не уезжай из города никуда, ладно?

В тот же день, после обеда…

Выйдя из дверей областной больницы, Сыч впервые подумал об отпуске.

Каравайцев после операции пришел в себя, но алкоголь из него не выветрился, а, наоборот, наложился на наркоз. Потому слова сочувствия он пьяно проигнорировал и с уверенностью идущего в бой носорога заявил: "вылечат, куда денутся, я им аппарат пообещал... этот, ну который мозг просвечивает". И Дмитрий подумав, кто бы шефа самого окончательно просветил, спрашивать ни о чем не стал, решил подождать, пока наступит "трезвый момент".

А вот пистолет, который, оказывается, где-то хранился, выстрелил еще раз. Да как! Сейчас у Сыча не возникло даже сомнений, что Каравайцев причастен к тому дикому убийству. Это тогда он ему поверил. Уж очень убедителен был "хозяин". Даже всплакнул по убиенным.

На Дмитрия тихо накатывала холодная тоска. Много лет работая на Каравайцева он знал, что шеф подставит любого, невзирая на заслуги. Вдруг вспомнились беспомощные лица тех, кого шеф "обнулил", как тот выражался. И пусть, по большей части, это были такие же пауки в одной банке, вспомнилось, как Сыч сам старался не замечать ни их бед, ни их разорений. Помогал Каравайцеву отстранившись от эмоций, считая это просто работой. Пусть грязной, но работой. За которую, по крайней мере, хорошо платят.

Но те двое...

А вот теперь это коснулось его, Дмитрия. И как оно? Когда твою собственную шкуру подпалили?

Гоняться теперь за миражем, который скинул Алексея Каравайцева с моста, не было никакого желания. Но сидела внутри мысль, как тупая заноза, о том, что и Леха, и сам Каравайцев пострадали именно тогда, когда появились странные ворота. Вся цепочка произошедших событий связана с ними. Незаметно для себя Сыч уже втянулся в "дознание", и уже просто не мог остановиться на полпути, чувствуя, что все это каким-то боком касается и его лично.

Впервые в жизни он вдруг понял, что один. Просто один. Нет никого, кто бы смог его понять и помочь. И, наверное, нет никого, кто бы этого захотел.

Понедельник, 24 июня…

Сыч сидел на берегу у моста на мягком и теплом речном песке, по-азиатски поджав босые ноги. Кроссовки валялись рядом, и по ним заинтересованно метались муравьи. Сидеть было приятно. Тихо набирать в ладони серый песок и бездумно сыпать его тонкой струйкой перед собой. Прищурившись наблюдать за легкими бурунчиками, крутящимися вокруг камешков в прозрачной воде. Дышать горячим запахом разнотравья, тягучей волной накатывающего из лесных далей. Солнце жарило, как ему и положено в июне, видимо, таким образом извиняясь за вчерашний дождь. Лес за спиной ярко светился зеленью. На небе не было ни тучки, ветер решил сегодня взять выходной и исчез, и одинокая ласточка чертила крыльями безветренную высоту.

Если можно было считать это отгулом, то Сыч решил так и сделать. Почему он в самовольный отгул приехал сюда, к этому злополучному мосту, а не как обычно на шумную и дорогую турбазу, он ответить бы не смог. Последние события не располагали к общению с себе подобными и требовали хоть какого-то выхода.

Сколько времени он просидел на этом песке Дмитрий не знал, уходить не хотелось, но не будешь же торчать тут вечно. Надо идти. И машина наверно на таком пекле нагрелась.

Он даже не увидел, почувствовал какое-то движение сбоку. Повернул голову и не сразу понял что произошло.

Перед ним была морда.

На него в упор, нос к носу, смотрел волк.

Сыч замер.

Сердце гулко стукнуло и кажется куда-то провалилось.

Но стоявший рядом зверь… завилял хвостом!

И шумно втягивая в черные ноздри воздух, начал тихонько обнюхивать Дмитрия.

Пришедшая в голову мимолетная надежда, что это собака, испарилась сразу. Серую, лобастую голову с близко посаженными желтыми глазами не спутаешь ни с чем.

Сыч сидел, старясь даже не дышать.

Разум оцепенел.

Но где-то внутри, на краю сознания, почудилось что-то давно забытое и очень знакомое.

Волк переступил с лапы на лапу, почти уткнулся носом в воротник рубашки, фыркнул, видимо почуяв запах туалетной воды, которой Дмитрий утром брызнул на ворот, и мотнул головой.

— Степка! Не пугай его! — раздался знакомый голос.

Волк обернулся, опять вильнул хвостом, но от Дмитрия не отошел, а принялся снова его обнюхивать.

— Отойди от него! — Саня выходил по тропинке из пролеска.

Волк нехотя отвернулся от человека, всем своим видом давая понять, что не очень-то и хотелось. И лег на песок метрах в двух.

— День добрый, — поздоровался парень с Дмитрием.

Сыч, все еще боясь пошевелиться, только кивнул, чувствуя, что сейчас не в состоянии что-либо сказать вообще: язык к нёбу прилип. Александр посмотрел на него, усмехнулся и спросил:

— Я вижу, Вы отдыхаете у нас? — и присел рядом. Между Дмитрием и волком. Сыч закашлялся.

— Ак-ха… — прохрипел он, еле приходя в себя, — тут вот…

— Мы тоже… гуляем. Тут вот, — снова усмехнулся парень.

Сыч начал потихоньку злиться. Обратная реакция на страх. Помогало. Особенно если над тобой посмеиваются всякие. Поэтому буркнул:

— А другого места для гуляния больше нету?

Парень ехидно заулыбался:

— Вообще–то нигде не написано, что Вы здесь отдыхаете. А то бы мы сторонкой обошли.

— Язва ты, Александр, — снова пропыхтел Сыч.

Помолчали. Дмитрий коротко глянул на лежавшего рядом зверя.

— Это твой волк?

Александр сорвал жухлую травинку, сунул ее в рот, пожевал. Посмотрел на небо. Видимо, что-то там увидел.

— Нет. Это свой волк. Волчонком в капкан попал. Лапу переломал. Я нашел и выходил. Потом обратно в лес выгнал. Но он меня помнит.

— Вот так вот просто нашел, выходил и выгнал?

Парень промолчал. Он, похоже, внимания на этот вопрос не обратил. Но Сыч решил повторить. По причине нарастающей злости.

— Странно, что нашел, да еще и в капкане. Зачем выхаживал? И тем более, зачем выгнал?

Александр даже не повернулся к нему. Он опять проигнорировал вопрос. И Сыч окончательно разозлился. Это гребаное расследование, разговоры, обида на себя, на всех, смерть Лехи, глупость шефа, обязанность что-то узнавать, что-то искать, Самоха со своим «не выезжай из города», волк этот…

На Сыча, что называется, накатило.

— Вот так вот всё просто, да? Нашел, выходил, выгнал. А теперь гуляем? Вместе! С волком! Диким! Уж не этот ли дикий волк Леху Каравайцева с охранниками замочил? Царапины на кузове оставил? Слышь, кузнец!

На этот раз парень к нему повернулся.

Сыч отпрянул. И словно замерз. На него в упор смотрели ярко-желтые глаза зверя! Сильного, бесстрашного. И беспощадного. Дмитрий сглотнул. Но через миг все исчезло. Словно провели ладонью по запотевшему стеклу.

Кузнец уже поднимался с песка.

— Пойдем, Степка. Хватит. Пора по домам.

Он повернулся и зашагал к мосту.

Волк нехотя встал, глянул на Дмитрия, снова вильнул хвостом. Саня обернулся:

— Эй, воспитанник, пошли!

Но волк продолжал стоять, поглядывая на Дмитрия.

— Пошли, пошли, — Саня продолжал идти по тропинке, — он еще не знает кто он. Идем, говорю.

На этот раз зверь его послушал и, чуть прихрамывая, побежал следом.

Через пару мгновений они уже скрылись в темной зеленой чаще. А Сыч продолжал сидеть и тупо пялиться туда, куда ушли эти двое.

Вторник, 25 июня…

Евгений Игоревич работал врачом. Но своих пациентов он не лечил, по той простой причине, что лечить было уже поздно. Его пациенты ни на что не жаловались, ничего не просили, да и появлялись в его владениях не самостоятельно, а в основном на носилках накрытые белой простынью. Ну, или тем, что оказалось под рукой.

Евгений Игоревич занимал должность патологоанатома не где-нибудь, а в городском морге. Вот к нему и приехал Дмитрий, для успокоения нервов. К кому ж еще?

Спустившись в холодный подвал, от пола до потолка облицованный старым белым кафелем, Сычев громко поздоровался, слушая, как разлетается эхо по стерильным углам.

— Ну, чего ты все время так орешь, Дима? Здесь прекрасная акустика, и я еще не совсем оглох.

Маленький крепенький старичок в белом халате, с аккуратной профессорской бородкой подставил правый локоть для рукопожатия, так как на ладонях были хирургические перчатки, и кивнул на приветствие Дмитрия. Он только что вышел из прозекторской. Подойдя к старой эмалированной раковине, пристроенной в углу просторной, практически пустой комнаты, сначала обмыл перчатки мылом, затем стянув резину, начал тщательно тереть ладони.

— Не балуешь ты меня, Дим. Совсем забыл старика.

Сыч опустил глаза. Да, давно он тут не был.

— Вероятно, дело у тебя срочное и запутанное, раз соизволил зайти?

Сыч смутился еще больше. Евгений Игоревич был его неофициальным наставником, как это ни показалось бы странным. Отработав военным врачом без малого тридцать лет и перейдя на гражданку, бывший полковник медицинской службы основательно и с удовольствием помогал городскому управлению уголовного розыска. Со знакомства с ним Дмитрий и начал свое первое самостоятельное дело.

— Угадали, Евгений Игоревич. Да только Вы тут не поможете, — улыбнулся он.

— О, как! — моментально заинтересовался врач, и с насмешливым прискорбием продолжил. — Неужели я дожил до тех счастливых времен, когда мои оболтусы, стали самостоятельными и моя помощь им не нужна!

— Дожили, дожили, — рассмеялся Сыч.

— Рассказывай.

Врач жестом пригласил Дмитрия к столику из нержавейки, стоявшему под высоко расположенным маленьким оконцем. Сам быстренько вытащил из тумбочки пару огромных кружек, специально припасенных для таких случаев, и шустро засыпал чайной заварки в такой же огромный заварочный чайник. В чайник электрический налил воды, включил его и уселся на старенькую табуретку с явным намерением слушать внимательно и долго.

Дмитрий, наблюдавший эту сцену много раз, улыбнулся и пристроился напротив, на второй табуретке.

— Если честно, я еще с таким не сталкивался.

— Уже интересно. А если с начала?

И Дмитрий начал с начала. И о Лехе, и об аварии, о старшем Каравайцеве, о воротах... о легенде, кузнеце Александре, церквушке, егере, волке, больнице, вчерашней встрече у моста… Обо всем. Рассказал, не утаивая ничего, о выстрелившем снова «макарове», из-за которого Самоха теперь явно поднимет старое дело… Словом, обо всем, что уже накипело на душе, было странным и непонятным. Закончив рассказ, Дмитрий посмотрел на наставника и подвел итог:

— И что теперь делать, не представляю.

Наставник молча разглядывал кафель под ногами.

Это было непривычно.

Как правило, он тут же начинал закидывать Дмитрия дополнительными вопросами. Но сейчас почему-то молчал.

— Н-нда-а… — наконец протянул он.

Потом встал, аккуратно налил кипятку в заварник и снова сел. Дмитрий нетерпеливо поерзал на табуретке.

— Ты наверно знаешь, что я в Румынии служил? — вдруг задумчиво спросил Евгений Игоревич.

Дмитрий растерялся.

— Ну… Вы много где служили, если я правильно помню.

— Да, много где… — так же задумчиво подтвердил врач. — В Румынии я начинал, так сказать, трудовую биографию. Там мы однажды попали в один старый склеп. Сам понимаешь, наша группа свою деятельность не афишировала, двигалась тихо. По лесам - по горам.

Он снова помолчал, нахмурился, вспоминая:

— Произошел обвал. Мы тогда чуть в него не попали. Ливень. А под обвалом обнаружился склеп. Ну, мы туда и рванули. Пересидеть. Заползли внутрь, в темени ничего не увидели, а разглядели уже потом, когда фонарики повключали. Ну, гробы каменные, покойники. Нас этим не удивишь, ясное дело. Только крышки, или верхние плиты, были сдвинуты или опрокинуты. Местами даже разбиты. Ну, мало ли что бывает, правда?

Наставник взял электрический чайник в одну руку, заварник в другую и, одновременно наливая с обоих, наполнил кружки. Как хорошо знал Дмитрий, врач сахар в чай не добавлял, потому сразу потянулся за своей кружкой.

— Ты, если надо, сахар-то бери, в тумбочке, в сахарнице… — сказал Евгений Игоревич, заставив Дмитрия удивленно поднять брови. Но, не замечая удивления, врач продолжал.

— А мне же больше всех надо! Я и полез посмотреть на покойничков.

Он снова помолчал.

— Я никому не рассказывал. И не только я. Мы все молчали. Не поверили бы нам. А психами нам не с руки было становиться, сам понимаешь. В общем, не людей мы там увидели. Там в половине саркофагов волки лежали. Ну, как волки… Вроде и человек лежит, только морда у него волчья и шерстью весь покрыт. У кого только голова, а где и полностью зверь. И во всех колья деревянные вбиты, даже в людей. Было их там около двадцати. Какие уже истлели, а какие еще нет. Так вот.

О чае Дмитрий забыл.

Он замер, сидя на табуретке. Услышанное категорически не вписывалось в его картину мира. Никаким боком.

Но не верить человеку, когда-то учившему его жизни, прошедшему в буквальном смысле огонь и воду, имевшему боевые награды и ежедневно видевшему смерть, было невозможно. Врач тоже сник, понимая, о чем сейчас думает Дмитрий.

— Наверно, я должен тебе еще кое-что рассказать, — он коротко глянул исподлобья. — Несколько лет назад привезли мне сюда мужчину. После инфаркта. Я, как и положено, сделал вскрытие, все описал. Но мужчина умер не от инфаркта. Его сердце было здоровым. Далеко не каждый спортсмен может похвастаться таким. Само сердце было... необычным. Оно больше походило на сердце животного и почему-то находилось точно посередине грудной клетки. Я был очень удивлен, особенно тем, что мужчина вообще умер. Он странным образом был абсолютно здоров. Я, конечно, заподозрил яд. Но признаков отравления не было. А поведение вдовы меня удивило еще больше. Она с каменным спокойствием выслушала меня, и только попросила забрать мужа, не дожидаясь заключения. Очень торопилась. Очень. Не хотела оставлять здесь тело ни минуты.

Дмитрий молчал.

— Этот мужчина был как раз из того поселка, о котором ты рассказываешь.

Дмитрий встал. Прошелся по скользкому белому кафелю. Мотнул головой, словно отгоняя надоедливую муху.

— Так это получается оборотни, что ли? — спросил он патологоанатома.

— А хрен их знает! — тот, казалось, был обескуражен не меньше Дмитрия.

— Евгений Игоревич, вы же врач! Вот может такое быть? Ну, вот скажите? Может человек становиться волком? Это же всё… всё!.. должно меняться. Даже кости! Это же бред!!!

— Я понимаю, что это кажется бредом, Дима. Но ты когда-нибудь видел, как большие собаки в порыве преданности встают на задние лапы и кладут передние на плечи хозяину? Некоторые псы побольше хозяев будут!

— И Вы хотите сказать, что это возможно?

— Да не хочу я ничего сказать! Я просто видел! Своими глазами. Понимаешь?

Дмитрий сел на табуретку, прислонился к холодной кафельной стене и сам себя тихо спросил:

— Ну? И что теперь?

— А хрен его знает,— Евгений Игоревич шмыгнул носом, — но ответ стоит найти, я думаю. Ведь, даже святой такой есть.

Дмитрий, не понимая, посмотрел на наставника.

— Не знаешь что-ли? — врач вздохнул. – И это мой ученик... Святой Христофор Псеглавец. Не слыхал? Н-да, как все запущено...

— Так то «псеглавец»,— лишь бы что-то сказать, рассеянно произнес Дмитрий.

— А есть разница?

Среда, 26 июня, утро…

Нет. На такие выверты он был не согласен. Какие, на фиг, оборотни?! Двадцать первый век!

Дмитрий с утра был дома. И вынужденный отпуск из-за того, что шеф попал в больницу, его не напрягал. Он и раньше по месяцу, а то и больше сидел без руководящих указаний и поручений, занимаясь мелкими заказами от подозрительных мужей, а чаще жен. К регулярным выплатам Каравайцева относясь как чему-то незыблемому и вечному, Дмитрий, все же, не отказывался ни от какой работы, если она приносила доход.

Это расследование дохода не принесет.

Мир Дмитрия менялся. Кардинально. Все шло кувырком. Без его на то согласия. А это ему не нравилось. Категорически. И прилепившаяся кличка «Сыч» раздражала гораздо больше обычного. Особенно, если учесть, что и фамилия досталась в детдоме за то, что он, семилетний пацан, часами сидел в углу, не двигаясь. Наблюдал за играющими детьми исподлобья и сильно вздрагивал, когда его кто-нибудь о чем-нибудь спрашивал. Он помнил своих родителей. Помнил их серые мертвые лица, когда грузовик снес их легковушку в колею. Он остался жив. Потому что отец перед столкновением каким-то невероятным образом умудрился открыть дверцу и выкинуть сына из машины. Ребенок ничего себе не сломал - на нем не было даже ссадин, что удивило врачей, но они не стали вдаваться в подробности – жив и ладно. Это все, что он помнил. И в больницу больше ни разу не попадал. Даже во время учебы в Академии, в которую поступил, несмотря на истеричное кликушество ненавидевшей его детдомовской директрисы.

Но воспоминания воспоминаниями, война войной, как говорится, а обед должен быть по расписанию. На обед у Дмитрия, по сугубо холостяцкой привычке, полагалась яичница-глазунья с колбасой, поджаренный на сковородке хлеб и кофе. Нормальный, нерастворимый, ароматный, собственноручно смолотый и сваренный в турке. И поставленный, еще дымящимся, на кухонный стол.

В комнате раздалась трель смартфона.

Не спеша прошлепав в матерчатых тапочках по теплому полу, Дмитрий взял телефон. Номер был незнаком. Городской, не мобильный.

— Слушаю, — сдвинул экран Дмитрий.

— Добрый день, — голос тоже был незнакомый, — э… Дмитрий Сычев?

— Может быть. А Вы кто?

— Ох, извините. Я заведующий хирургическим отделением горбольницы, Палмихалыч… то есть Павел Михайлович… Счастный… Э-э… Вы вроде бы знакомый, э… Каравайцева?

Удивительный этот народ, врачи! Вот, нет бы сказать прямо, что нужно-то.

— Да. Я на него работаю.

— Ага… Тогда приезжайте. Он сказал, что родственников у него здесь нет, а сестра далеко. Назвал Вас.

— Не понял, зачем? Что случилось?

Дмитрий был озадачен. Вот так сразу и приезжайте.

— Э-э… Не по телефону. Пожалуйста.

И в смартфоне раздались короткие гудки.

Вот и все тут. Приезжайте. А могу-не-могу никого как бы и не волнует…

Полчаса спустя…

Через полчаса, пройдя по больничным коридорам мимо бесцельно бродивших по ним болящих, Дмитрий уже сидел в кабинете «Палмихалыча», у стола, заваленного кучей разнообразных бумаг, папок, файлов и книг. Небольшое свободное пространство на столе было только перед сидевшим напротив Дмитрия, высоким худощавым мужчиной в белом халате. Там лежала раскрытая папка с листами и листиками, исписанными разными почерками, в которую заведующий смотрел неотрывно и читал вслух. Он читал выписку из какой-то справки, поминутно поправляя очки в золотой оправе.

Дмитрий внимательно вслушивался в монотонное и заунывное бормотание, силясь хоть что-то понять, или хотя бы уловить смысл. В конце - концов, он не выдержал:

— Павел Михайлович! А если перевести на нормальный. Я же не бельмеса в этом не понимаю.

Заведующий вздохнул. Он вообще, вел себя как-то странно. Скованно. Смотрел только в стол. Словно чего-то опасаясь. И Дмитрий никак не мог понять чего.

— Э-э… Понимаете… У Владимира Алексеевича… Мы, конечно сразу сделали анализ крови. Но общий. Он, некоторым образом, был, так сказать, пьян… Мы взяли стандартные анализы. Поймите, сразу это нельзя определить. Особенно если нет симптомов. Мы только вчера заподозрили. И сразу взяли кровь на определение! Сразу!

— Так. Стоп. Что и когда вы там сделали - вам виднее. Надо, значит надо. Вы мне скажите по-человечески, что вы обнаружили. Спид, что ли?

— О, если бы…

Это было сказано так печально, что Дмитрий невольно нахмурился. Но врач, не поднимая глаз, продолжил:

— Понимаете, спид… Он может и быть, и с ним еще можно как то жить. А может быть и потом исчезнет как-нибудь сам…

Сказать, что Дмитрий был сильно удивлен, ничего не сказать. Услышать такое от врача уже само по себе необычно. Но тот даже отмахнулся, мол, не стоит и обсуждать.

— Понимаете… Геморрагическая лихорадка, в восьмидесяти процентах случаях, не вылечивается. Исход, к сожалению, летальный. И, к сожалению, у Владимира Алексеевича ураганное течение болезни. Мы напичкали его, чем могли. Но помогает это мало. И… э… Не поможет.

Врач, наконец, поднял глаза и посмотрел на Дмитрия. В глазах был страх.

Дмитрий понял. Репутация Каравайцева пугала людей больше, чем болезнь. Врач, сидевший перед ним, наверняка большая умница и прекрасный человек, боялся. За себя, за своих родных, за всех тех, кто был с ним рядом. А вдруг у этого барина-боярина Каравайцева есть люди, которые решат, что его убили. Врачи убили. Специально. Не поверили же, что сынок сам навернулся. Вдруг и тут не поверят. Вот, сидит же детектив. И вопросы задает. И как вот объяснить этому детективу, что медицина бессильна.

— Я понял, — сказал Дмитрий. — Геморрагическая лихорадка, это... Эбола, что ли? Откуда?

— О, господи! — заведующий даже руками всплеснул, — Спид, Эбола… Вот, что значит пиар! Это мыши! Обычные мыши. Наши, российские, родные… Есть везде. Везде бегают, везде гадят, везде всё грызут. Особенно в частных домах. Конечно, большинство мышек не заразны. Но вот… случается.

Врач развел руками.

Дмитрий встал.

— Я могу зайти к шефу?

— О, конечно. Да-да… Пойдемте. Я Вас проведу. Только подальше, пожалуйста, от него, хорошо? От человека к человеку почти не передается, но все же…

Через пять минут…

Шефа Дмитрий не узнал. На стандартной больничной койке лежал человек, лишь отдаленно напоминающий Каравайцева. На его лице и руках были сине-фиолетовые гематомы, склеры глаз кроваво-красные, зрачки расширены, дыхание резкое и частое. Он, увидев вошедших, с трудом повернул голову и поморщился.

Дмитрий подошел к кровати, даже не зная как себя вести и что сказать. Заведующий стал чуть сзади, словно пытаясь спрятаться за его спину. Кравайцев усмехнулся и тут же надрывно закашлялся, но врач даже не дернулся.

— Слышь, гиппократ, — с трудом просипел местный олигарх, — Вышел бы ты... Поговорить надо…

Заведующий отделением засопел, но Дмитрий кивнул ему, и он, оглядываясь, пошел к двери.

— Я рядом буду, — сказал он Дмитрию.

Когда дверь за врачом закрылась, Каравайцев выдохнул:

— Ну, вот Сыч, я и допрыгался…

Дмитрий молчал.

— Чего молчишь? Посочувствуй что-ли… — попросил сочувствия, но так, словно для проформы.

Дмитрий не мог и слова из себя выдавить. Не хотелось. Вроде, все ясно было. И уже наверно, не важно. Хотя…

— Владимир Алексеевич, как у вас оказался этот пистолет?

Каравайцев усмехнулся синими губами.

— Да так, отобрал… а ты меня уже на Вы?...

— У постового?

— У него.

Спрашивать, зачем - было глупо.

— Те двое… Мужчина и женщина… Вы их? Солгали мне?

— Не я. Мои пацаны…

Он вдруг улыбнулся. Это было так страшно, что Сыч вздрогнул. Улыбался шеф редко. И как-то хищно. А сейчас обезображенное, с синими кровоподтеками лицо вообще было похоже на жуткую перекошенную маску.

— За что? — тихо спросил Сыч.

Каравайцев пошевелил пальцами, словно отмахиваясь.

— Курва, — прошептал он. — Я ее предупреждал, не лезь к сыну… Нет, приехала, повидать... Паскуда… Да еще и со своим...

— А Алексей тут прич…

— Жена… бывшая... Когда родила… выгнал... на фиг дармоедку кормить… заставил отказ… подписать… всё равно ездила… думала не узнаю…

У Дмитрия перехватило дыхание. Леха рос без матери. Якобы, его старший Каравайцев усыновил младенцем. Оказывается, нет. Родной ему был Леха. Дмитрий сцепил зубы. Он работал на этого человека. И оправдывал…

— Где был спрятан пистолет? — спросил отрывисто, резко, стараясь не выдать заплескавшуюся в нем ненависть.

Шеф попытался усмехнуться, но тут же застонал.

— На чердаке… — вдруг задышал часто-часто. — Сыч, найди документы на всё… в сейфе… код в сарае… в ящике от бенозпилы… найди… сожги… и дом тоже… прошу…

Дмитрий кусал губы.

— Что… молчишь… Сыч…

Не место и уже не время что-то тут заявлять, подумал Дмитрий. И вспомнив разговор с заведующим, спросил:

— У вас сестра где-то есть.

— На фиг… — Каравайцев хрипел, — Тоже курва… Обещай, Сыч!

Последние слова он почти выкрикнул.

Дмитрий молчал. Он не хотел видеть то, что видел, и слышать, что слышал. Вспомнил, вдруг: «…и как тебе живется у такого хозяина». Стало противно. Сам себе. Все всколыхнулось из глубин души: и родители, и детдом, и работа… Вся жизнь… Он повернулся и вышел. Молча.

Глава IV

Месяц спустя, 25 июля…

День выдался теплый, ласковый. Яркие пятна больших красных роз алели в уже начавшем зарастать травой саду, и свежий ветерок играл с белой тюлевой занавеской раскрытого настеж окна. Солнечные блики от оконного стекла плясали на заплаканном лице маленькой щуплой женщины совершенно непонятного возраста, сидевшей на табуретке у изящного столика. Она машинально теребила носовой платок и виновато заглядывала Дмитрию в лицо.

— Ну, вот как же мы тут? — десятый раз спрашивала она у него, — там-то работа у меня. Да и у младших школа.

И в десятый раз Дмитрий, собрав все свое терпение, отвечал:

— Все там продавайте и переезжайте. Тут и школа, и работа есть. И денег вам теперь хватит.

— Ну, как же ж так? Ко мне уже подходил… такой представительный мужчина…

— Главбух Валерий Семенович.

— Да-да, я забываю. Он спрашивал, буду ли я продавать… бизнес. А что я могу сказать? Я же ничего в этом не понимаю.

Она опять зашмыгала носом. И Дмитрий в сотый раз спрашивал себя, зачем ему это надо? Ну, вот зачем? Ему-то что? Денег не хватает? Да он давно забыл сколько там на карточке скопилось. Надо, кстати, посмотреть.

— Научитесь. Старшему вашему уже двадцать. Не дурак он у вас. Разберется.

— Да, он у меня серьезный… Но страшно все-таки.

Дмитрий знал, что она хотела от него услышать. Что он ей поможет. Им поможет. Что он же их нашел сам. Что привез сюда. Словом, раз уж ты влез в это дело Сыч, то давай дальше. Хотя если честно, надоело за кого-то впрягаться.

— Я, конечно, многого не знаю, Вера, но к вам, кажется, недавно приходили из опекунского совета? Младших хотят забрать, кажется? В детдом? Или я что-то не так говорю? Отдадите? Вы ведь одна, тяжело вам на двух работах. Отдохнете, когда их не будет…

Дмитрий прекрасно знал - это был удар ниже пояса. Но он рассчитывал как то встряхнуть женщину. И не ошибся. Она вся мгновенно подобралась, прищурила глаза, сжала губы. Промолчала. Дмитрий только теперь заметил сходство ее с братом. Каравайцев так же упрямо сжимал губы. Ну, вот и слава богу, подумал он, и продолжил:

— Нет, я понимаю и ни о чем не настаиваю. Это ваше право. Вам решать. Если хотите, можете сегодня же оформить отказ от наслед…

— Мы остаемся.

Это было сказано очень тихо, и Дмитрий решил закрепить результат.

— Простите, не услышал.

Женщина, продолжая комкать платочек, так же тихо повторила:

— Мы все остаемся, — но прозвучало это четко и непреклонно.

Вот так вот. С этого и надо было начитать. Дмитрий встал.

— Мне надо уехать. Вы теперь здесь хозяйка, так что и ведите себя соответственно. Попросите Петровну что-нибудь приготовить, что ли. А то она, бедная, не знает, выгонят ее или оставят. Ей-то новую работу уже никто не предложит.

Женщина вскинула на Дмитрия глаза.

— А вы думали! — он усмехнулся. — Вам теперь не только за себя и детей думать надо. Тут еще охранники есть, садовник… Вот он точно отлынивает. Все травой заросло.

Дмитрий не стал дожидаться вопросов - пусть сама разбирается - и уже повернулся к двери, как сзади послышалось:

— А с воротами в гараже что делать-то?

Он споткнулся. Медленно-медленно повернулся.

— А что с ними?

Оказывается, она была в гараже. Когда?!

Женщина помялась:

— Мне сказали, что эти ворота Володя перед смертью заказал. И племянник из-за них… Может надо поставить?

Интересно, кто успел ей это рассказать? Ну, да - доброжелателей теперь будет хоть отбавляй. Дмитрию вдруг стало не по себе. Будто холодом дохнуло. Хлопоты последних недель заставили забыть о расследовании. Да и не нужно уже никому это расследование. Наверно. Но вмиг онемевшие ладони словно почувствовали тяжесть холодного железа. Словно наступил он на невидимую черту, с которой свернуть невозможно.

— Не трогайте их, хорошо? Потом разберемся.

Часа через два, в тот же день…

Евгений Игоревич как всегда колобком выкатился из прозекторской, промчался по чистому кафельному полу к умывальнику и принялся мыть руки.

— Да-да, Дима, здравствуй. Свалилось на тебя, я знаю.

Врач как обычно после мытья рук начал ритуал с чайником. Дмитрий не мог не улыбнуться, заняв привычное место за столиком.

— Слышал, что ты нашел сестру нашего олигарха…

Дмитрий вздохнул:

— Нашел. Не знаю, надо ли было.

— У меня решил спросить надо ли? — сверкнул зубами врач, — Не отвечу. Пути господни неисповедимы.

Он разлил чай по кружкам.

— У нее я слышал трое? Без мужа?

— Да. Двое близняшек и старший.

Евгений Игоревич детей не имел. Как и жены. Как он сам говорил, какая нормальная дама будет ждать мужика по году, а то и больше. И не откуда-нибудь, а из горячих точек, какие на тот момент происходили. Уж они такие, эти точки. Слишком горячие оказались для непоседливого военврача. Потому он, не скрываясь, тяжко вздохнул:

— Везет.

— Это с какой стороны посмотреть, — не согласился Дмитрий, — а то вырастут бог знает во что.

— Ерунду не болтай, — строго глянул на него наставник, — вырастут нормальными.

— Это вы о близняшках? — решил поддеть его ученик.

— О них, о них. Вот ты и позаботишься, чтобы выросли нормальными.

— Я?!

— А кто?

— А я тут с какого бока?

— Ну, ты же их притащил сюда. Значит, и отвечаешь тоже ты. Не так?

— На первых порах помогу, а дальше сами! — Дмитрий даже попытался возмутиться. — Я не нянька. Наследство передал, всё оформил, всё объяснил. Всё.

— Э-э, нет, — Евгений Игоревич наставил на него указательный палец. — Теперь тебе их защищать от разных богатых ушлепков. Как бы не прикопали где. На активы Каравайцева небось много желающих было. Его подельнички первые рты пораскрывали. А тут сестра появилась. Да еще ничего в этом деле не соображает. Так что теперь тебе её и воспитывать и защищать надо. Их всех. Ты думал, что всё само собой срастется?

Дмитрий отвернулся. Нет. Он так не думал. Знал, что так будет. Но сестру шефа нашел из какого-то болезненного чувства справедливости, что-ли.

— Считаете, что надо было плюнуть и сделать как Каравайцев хотел? — хмуро спросил он.

— О! Как будто я знаю, чего он хотел?

— Все сжечь.

Врач уставился на Дмитрия.

— Действительно?

Дмитрий кивнул.

— Ты пошел против воли умирающего? — с легкой усмешкой спросил наставник.

— А он чью-нибудь последнюю волю выполнил? — зло буркнул Дмитрий.

— Ну, тебе виднее…

Замолчали. Каждый взял свою кружку и уткнулся носом в уже остывающий чай.

— Страшно мне, Игоревич, — произнес Дмитрий.

Патологоанатом опустил кружку на столик, шумно выдохнул, зачем-то посмотрел вверх на окно и сказал:

— Да. Влип ты Дима.

Дмитрий фыркнул:

— Успокоили…

— Всегда к твоим услугам.

Дмитрий действительно только теперь, когда прошла гонка последних дней, вдруг понял, как круто меняется его жизнь. Даже если бы не было у Каравайцева сестры, его никто бы не оставил в покое. Он действительно много знает. Знания накопились как-то незаметно для него самого. И теперь он представляет собой ходячую мину секретного образца. Где и когда рванет неизвестно. Из размеренной и сытой серости накатывает на него холодная неумолимость драки за собственную шкуру. И получается, не только за свою. И за всех тех, кто был и остался рядом с ним он несет прямую ответственность.

— Другой дороги у тебя нет, Дима, — учитель всегда был точен в формулировках. Как скальпель, блин.

— Так уж и нет?

— Если только в лес, — улыбнулся врач.

— В лес?

И тут на Дмитрия накатило. Глазах все заволокло тьмой, по позвоночнику прошлась волна дикой боли, пальцы свело судорогой, и сам он куда-то пропал.

Совсем.

В темноту.

Там же, через пять минут

Оказывается в морге очень холодный пол. И твердый.

Склонившееся над ним лицо Евгения Игоревича было если не испугано, то озабочено. Он махал перед носом Дмитрия какой-то тряпкой, от которой резко воняло аммиаком.

— Очнулся, — констатировал патологоанатом.

Дмитрий попытался пошутить, а заодно и встать, но у него не получилось.

Врач легонько пнул его ногой по ребрам, и Дмитрий закашлялся.

— Хорошо-хорошо, кашляй! Надо легкие запустить. А то, видишь ли, дышать он перестал!

Дмитрий с трудом сел и просипел:

— А ничего банальней нашатыря не было? Вонь жуткая!

— Зато надежно! Какие мы, оказывается, чувствительные. Вонь ему. Раствор-то совсем слабенький. Не каждая собака учует.

Дмитрий помотал головой, пытаясь сообразить, что произошло. Но врач цепко схватил фонендоскоп висевший как экспонат на гвоздике, опустился на пол, быстро задрал Дмитрию рубашку и пришлепнул мембрану к спине.

— Дыши, давай!

Тот послушно задышал.

— Теперь не дыши!

— Вас врачей не поймешь. То дыши, то не дыши…

Повертев Дмитрия еще минут пять, он вскинул брови:

— Ну, и как это понимать?

— Что? — не понял тот.

— Ты с какого перепугу шлепнулся? У тебя сердце работает как…

Евгений Игоревич вдруг замолчал. Он внимательно посмотрел на Дмитрия.

— Ты вообще чем-нибудь болел?

Дмитрий был озадачен. Он неуверенно пожал плечами и на всякий случай отрицательно мотнул головой, но тут же вспомнил:

— А, да... Я же недавно падал. В церкви. Я ж рассказывал.

Евгений Игоревич хмыкнул, но промолчал. С задумчивым выражением лица поднялся с пола.

— Странно… — протянул он. — Странно. Тебе никто не говорил, что у тебя, по-видимому, патология?

Слово было неприятным. Дмитрий поежился.

— Какая?

— Э-э… Как тебе так …

Сейчас наставник напомнил ему другого врача. Заведующего отделением в городской больницы «Палмихалыча».

— У тебя сердце... э... смещено к центру.

— И?..

— Да ничего страшного, в принципе… Если никто до меня не обращал внимания…

— Ну, и?..

Дмитрий выжидающе смотрел на врача.

— Э-э… Как у того мужчины из поселка.

Они уставились друг на друга.

— Не понял, — сейчас сознание Дмитрия напрочь отказывалось что-либо воспринимать.

— Нет, ей богу, черте что! — буркнул врач, — Надо снимок делать.

И посмотрел на Дмитрия. Тот уже с трудом, но вставал.

Он был зол. Очень зол.

— Надо сделать – сделаем.

Через полчаса…

Машину Дмитрия слегка заносило на поворотах.

Об осторожности он вспоминать не хотел. Надоело! Ехал в этот занюханный поселок, на этот ржавый завод, к этому борзому кузнецу! Дрессировщику волков! Ил-л-люзионисту! Правда, здравая мысль о том, что действует он слегка неадекватно и надо бы взять себя в руки, билась как муха в стекло. Но он был о-очень зол. В первый раз в своей жизни. Ну, просто в бешенстве.

Через несколько минут пара столбов, мимо которых он проехал сантиметрах в пяти, навели его на мысль о бренности бытия и заставили сбавить обороты. И когда машина прошкрябав гравий у заводских ворот остановилась, Дмитрий уже остыл.

Просто поговорить. Надо просто поговорить. Решить это уравнение с кучей неизвестных. И хотя никто не обещал, что он что-то выяснит, Дмитрий уже не мог остановиться.

В мастерской Александра не оказалось. Как сказали трое ковырявшихся в груде металлолома мужиков, он дома. Болеет. На вопрос чем болен, один из них, самый молодой, произнес загадочную фразу:

— Месячные, — и с серьезным выражением лица продолжил вертеть в руках какую-то старую железную табуретку.

Сыч фыркнул, чем вызвал вопросительный взгляд парня, но решил ни о чем не спрашивать, развернулся и вышел из помещения.

Где находится дом бригадира, мужики объяснили толково, так что нашел он его быстро. На стук в калитку из дверей добротного особнячка выглянула немолодая аккуратная женщина, и Сыч вспомнил, что видел ее месяц назад. В магазине. Когда только начал это дурацкое расследование.

— Простите, мне нужен Александр. Он здесь живет? — громко спросил он, так как женщина осталась стоять на крыльце.

— Здесь, — она присматривалась к нему. — Вы хотите сделать заказ? Можно в мастерскую...

— Нет. Я к нему пришел. Он, говорят, болеет?

Женщина несколько секунд молчала, но потом все же спросила:

— И вы решили его проведать?

— Ну, — неуверенно промямлил Дмитрий, — можно сказать и так.

Она снова помолчала.

— Хорошо. Заходите.

В доме было прохладно, просторно и светло. Женцина провела Дмитрия по короткому коридору, зайдя в большую и очень чистую кухню. Он поминутно оглядывался, пытаясь увидеть того к кому пришел.

— Саши нет дома. Он в лесу. Вы присядьте, чаю попейте. Должен скоро прийти. Меня кстати, зовут Анастасия Анатольевна. А вас?

Он смутился.

— Да, извините. Дмитрий, — и зачем то добавил, — Сычев.

Пока хозяйка хлопотала с чайником Сыч сидел у окна на тяжелом дубовом стуле с витыми коваными ножками и рассматривал обстановку вокруг себя. Вся кухонная мебель была добротной и удобной. Скорее всего, очень старой, деревянной, но прочной и ухоженной. И чашечки, с вкусно пахнувшим разными травами чаем, тоже были из старого фарфора, скорее всего ещё производства Кузнецовского завода. Хозяева этого дома заметно ценили то, что имели, берегли, но без фанатизма, продолжая пользоваться тем, что у них есть.

— Вы, Дмитрий, кажется следователь? Мне Саша рассказывал, когда вы приходили к нему. Расспрашивали.

А чему было удивляться, если она его узнала? Конечно, сын должен был рассказать.

— Нет. Я частный, — улыбнулся Сыч, — как говорится, детектив.

— Понятно, — она также осторожно улыбнулась. — Сложно работать одному?

— Привык. Да и знакомых в городе много. Информацию есть откуда брать.

— И как продвигается расследование?

Расследование? Дмитрий уже давно забыл, что что-то должен был расследовать.

— Никак. Того, кому это было нужно уже нет в живых, и искать мне нечего.

Она перестала улыбаться.

— Нет в живых? Простите, а…

— Мой шеф по глупости заразился какой-то дрянью и скоропостижно умер.

— Заразился? — женщина посмотрела на него недоверчиво. — Чем же таким можно сейчас заразиться?

— Как мне сказал врач, можно. Особенно если не соблюдать элементарные правила гигиены, — и задумчиво добавил, — или не убирать мусор на чердаке.

На удивленный взгляд женщины, Сыч не отреагировал. Спросил:

— Анастасия Анатольевна, я слышал, что отец Александра тоже работал на заводе?

— Да. Работал, — с грустью ответила хозяйка, — Хороший завод был. Нужный. Люди здесь были грамотные. Можно сказать, на коленке новые сплавы делали. Но вот так всё получилось.

— Из-за этого и инфаркт у вашего мужа был? Из-за завода?

Она опустила глаза.

— Да всё один к одному. Вы чай пейте. Он с травами лесными, редкими. Саша сам собирает.

Со двора послышался стук хлопнувшей калитки.

— Саша пришел, — женщина поднялась со стула и пошла встречать сына.

Сыч с удивлением отметил, что оставила его одного. Не боясь, что он что-то… ну, скажем, украдет. Она вообще вела себя совершенно бесстрашно. Впустила незнакомца в дом, разговаривает, на вопросы отвечает, оставила вот здесь…

Через минуту в кухню зашел парень. Как ни в чем не бывало, он кивнул Дмитрию, сунулся по кастрюлям, взял тарелку из шкафчика, налил себе половником борща из самой большой кастрюли, громко поставил тарелку с ложкой на стол, отрезал ломоть хлеба, лежавшего на разделочном столе и сел напротив Дмитрия.

Анастасия Анатольевна, заглянула на кухню из открытой двери, заявила, что ушла к соседке на посиделки и, хлопнув входной дверью, оставила обоих мужчин одних.

— И зачем пожаловал? — усмехнулся Александр, откусывая большой кус хлеба.

— И тебе здравствуй.

Парень явно проголодался, орудовал ложкой азартно и жадно.

Когда половина отмеренной порции была уже съедена, он поднялся со стола и добавил в тарелку еще. Сел уже спокойнее и снова спросил:

— Ну, так чем обязаны?

Дмитрий вздохнул.

— Каравайцев умер.

Парень на мгновение замер с ложкой, но потом продолжил жевать.

— А я тут причем?

— А к смерти Лехи?

Александр отложил ложку. Откинулся на спинку стула и сказал, как будто утверждая.

— У тебя нет ни диктофона, ни какой-либо официальной бумаги при себе. Я знаю.

— Нет. Ничего этого нет, — подтвердил Дмитрий.

— Что ты хочешь услышать? Что это я его убил?

Дмитрий молчал.

— Его убила жадность. А точнее жадность, вседозволенность и отсутствие элементарного чувства самосохранения.

— Как? — Дмитрий вроде бы никому ничего уже не был должен, но привычка докопаться до истины, въелась в него навсегда.

— Ты ведь знаешь как.

Дмитрий кивнул, признавая, что парень прав.

— Но зачем? Стоит ли разноцветная бумага человеческой жизни?

— Бумага нет. Но не каждая человеческая жизнь стоит бумаги.

Александр, словно разглядывал собеседника. Словно тоже решал вопрос, а стоит ли этот собеседник того, чтобы с ним вот тут разговаривали.

— Власть развращает, — все-таки он решил продолжить. — А абсолютная власть развращает абсолютно. Но, тот, кто решил поиграть чужими жизнями, должен быть готов стать игрушкой сам. Действие равно противодействию. Ты этого не знаешь? Он этого не знал? Этому учат в школе. В обычной школе.

— А если бы Алексей Каравайцев не погиб? Покалечился бы, но не погиб?

— Если бы не случилось, — парень снова принялся за борщ.

Дмитрий помолчал.

— Знаешь от чего умер старший?

— Расскажешь, я так понимаю, — борщ был съеден, и Александр, встав со стула, принялся зачерпывать гречневую кашу из утятницы. — Ты, кстати, есть хочешь?

Сыч поморщился. После обморока у Игоревича он еще не отошел, и на еду смотрел с отвращением. Александр это заметил.

— Тебя что, от еды воротит? — он внимательно посмотрел на Дмитрия.

— Есть немного. А что?

— Да так... Что там, на счет смерти старшего?

— Он выстрелил в ворота, которые вы сделали. Пуля отрикошетила в ногу. Все бы ничего, но пистолет хранился на чердаке и по нему бегали мыши, крысы... Заразные. От пули зараза пошла в кровь. Стремительно, как сказал доктор. Лечению не поддалась.

Парень уже размеренно жевал гречку.

— И?

— Вы там над воротами этими не колдовали? — с иронией спросил Сыч.

— А ворота здесь непричем.

— Вот как, — Сычу стало любопытно. — А что причем?

— Ответка.

— Не понял...

— Что уж тут... Я так понимаю, Каравайцев "слово и дело" решил использовать? А что оно означает либо не знал, либо не понял.

— И что же оно означает?

— За слово, которое сказано, делом ответ держать надо. За много веков это выражение уже себе энергетику наработало, заклинанием стало. А хозяин твой сам его призвал, и сам же его нарушил. За что и был наказан.

Дмитрия не задело слово "хозяин". Нет, и не будет у него больше хозяина.

– Но Леху то ты... наказал.

— Я такой же инструмент, — усмехнулся Александр, — как и мыши.

— Чей интересно?

Александр потянулся за чайником и чашкой.

— Скажем так. Я делаю то, что должен.

— В твое понятие долга входит убийство?

— Ликвидация.

Александр сидел, поставив локти на стол и уже дул на налитый в чашку горячий чай.

— И кто решает, кого ликвидировать?

Парень зашипел, пролив немного чая себе на пальцы.

— Странный ты все-таки, Дмитрий. Вроде юрист. Функцию ликвидации или изоляции опасных членов общества всегда на себя кто-то берет. В государстве, в племени, или даже в стае. Как решает государство кто опасен?

— Во, блин, сравнил! Ты что - государство?

— Нет. Но мне дано много, а значит, много с меня спрашивается. Тем, кто меня создал.

Сыч затаил дыхание от невысказанного вопроса. Александр усмехнулся.

— Земля меня создала. Моя земля. И моих родителей. И всех моих предков. На этой земле я родился, живу и буду жить. Я ее слуга и ее хозяин. Я обязан ее защищать, заботиться и... чистить. От мусора. А то, что мешает моей земле, портит ее, предает и продает... Дальше продолжать?

— Как ты можешь решать, что мешает, а что нет?! Кто мусор, а кто полезен?!

— Ты хочешь это знать?

Дмитрий вздрогнул. Вопрос прозвучал так, будто от ответа на него зависела вся его дальнейшая судьба. А может и жизнь.

Молчание, тягучее, как кисель, затягивалось. Дмитрию стало не по себе. Буд-то прикоснулся он только что к чему-то древнему, к чему-то опасному и запретному.

Он в растерянности решил сменить тему.

— Саша, а твой отец от чего умер?

Парень, уже собиравший посуду со стола, застыл. Странно взглянул на Дмитрия и спросил:

— А что?

Дмитрий пожал плечами.

– Патологоанатом в городском морге сказал, что твой отец был здоров. И он не понял, почему наступила смерть.

Александр сунул тарелки в мойку, включил воду и начал мыть посуду. Хотя, по-видимому, делать это минуту назад не собирался. Какое-то время он молча оттирал ложки, а потом, как само собой разумеющееся, спросил:

— Ну, ты в курсе, что мы оборотни?

Дмитрий опешил и растерялся окончательно. Сменил тему, называется!

— Как бы... так... да... — промямлил он. И тут же вскинулся, — А «мы» это кто?

Парень коротко глянул на него и продолжил тереть уже десять раз вымытую чашку.

— Ты да я, да мы с тобой… — пробурчал он, — Не чувствуешь, что ли?!

Дмитрий встал. Походил по кухне. Выглянул в окно. Снова сел. Спросил.

— Как это? Как ты это определил?

Саня хмыкнул:

— Да из тебя сила хлещет! Через край!

Он, наконец, закончил полоскать руки в воде, закрутил кран, и опять сел напротив Дмитрия.

— Отец, когда умирает - передает силу. Всю. Потому и умирает. Он может это сделать по своему желанию. Усилием воли. Когда это необходимо. Потому мы не доживаем до глубокой старости. И ребенок у нас может быть только один. Мальчик. Так соблюдается равновесие.

Дмитрий снова встал. Подошел к окну.

— Твой отец так же?

— Ему угрожали. Когда пошла делёжка завода, он до последнего пытался выкрутиться, чтобы его сохранить. Но мы смертны и нас мало. Меня тогда на каждом углу встречали. Такие же охраннички, как у сынка Каравайцева. А я ничего еще не мог. Вот отец и передал мне силу, когда к нему в кабинет в очередной раз с берданкой приперлись.

— А мать? — хмуро спросил Дмитрий

— Конечно, она все знает. По-другому никак. Мы ж слепыми рождаемся, — коротко засмеялся, — Как щенки!

Дмитрий удивился:

— Как это?

— Через два месяца глаза открываются. И врачи в большом удивлении - небывалый случай, всё такое... Только за эти два месяца мы учимся воспринимать мир на ощупь. И на нюх! — улыбнулся Саня.

Дмитрий снова походил по кухне. В голове был полный бардак, и с ним нужно было как то разбираться. Но почему-то он ни секунды не сомневался, что все услышанное - правда.

— Саша, а когда умирает... оборотень он никак… не меняется?

Парень вздохнул.

— Бывает. Если погиб во время трансформации. Или через несколько дней, если не смог передать всё.

Дмитрий смотрел остановившимся взглядом сквозь парня. Потом тихо спросил:

— А я? Я же никогда... не...

— А вот это и мне интересно, — Александр задумчиво его разглядывал. — Наверное, твой отец погиб, когда ты был совсем короткохвостым? Не смог, похоже, проконтролировать твою трансформацию, раз ты ничего не знаешь.

— И мать. Они оба. Авария. Я детдомовский.

— Н-да... — протянул Александр, — Вот уж ситуация. А где был твой дом?

— Не помню, — Дмитрий задумался, — А если бы я не узнал о тебе? О себе?

— Ты женат?

— Нет. Как то не срослось.

— Если бы был ребенок, он бы вырос обычным. Нужна трансформация до того, как он вообще появится. Не знаю почему. Видимо эти способности не зависят от генетики. Это что-то другое.

— А это сложно? Ну, трансформация?

И снова прозвучал тот самый вопрос:

— Ты хочешь это знать?

Тишина. Гулкая, тяжелая тишина.

Он молчал. Александр тоже сидел молча, разглядывая стол.

Дмитрий опять не смог ответить. Он не знал, что делать. Все что хотел, он выяснил. Нужно было либо уходить, либо…

— Саша, а … — он не знал, как сформулировать вопрос. Но парень его понял.

— Да, это не просто. Нормальных сейчас вообще мало, а нормальных и готовых выйти замуж за волка и подавно, — он тяжело вздохнул и грустно усмехнулся. — Это всегда было проблемой. Раньше были подневольные крестьянки. А сейчас как повезет, так и выкручивайся.

— А ты?

— И у меня проблема. Но пока не горит, я надеюсь.

— А если не найдешь?

— Значит, буду действовать обманом и шантажом, — он усмехнулся, — Не одобряешь?

Дмитрий вспомнил Леху Каравайцева.

— Нет, — получилось резко.

— Я тоже нет. Мы, в принципе, можем жить долго, если захотим. Но рано или поздно надо отдать всё.

— А если обычному человеку.

— Во-первых, он не примет.

— А во-вторых?

— Во-вторых, если и примет, его при трансформации порвет к чертям собачьим!

Дмитрий поежился.

— Я два раза за этот месяц сознание терял. Раньше никогда такого не было.

Александр сощурил глаза.

— И?.. — спросил с каким-то непонятным напряжением.

— Один раз в церкви, другой раз в морге…

Парень хохотнул:

— И нашел же где! А в церковь тебя зачем понесло?

Дмитрий пожал плечами.

— Не знаю. Захотелось. Там и упал. Этот… как его… Батюшка откачивал. А в морге врач.

— Я так понимаю, ни в церкви, ни в морге ничего не случилось, если ты так спокойно мне это рассказываешь? — в голосе явно было что-то опасное.

— А должно было?

— А ты хочешь это знать?

В третий раз отвертеться уже не удастся. Никак. В третий раз нужно было отвечать. Александр, похоже, неспроста добивался от него ответа. А что отвечать? Что он узнает? Как потом с этими знаниями жить дальше? И что это за жизнь будет? Какие способности появятся у него и для чего?

И на этот раз Александр понял его без слов.

— Ты изменишься. Совсем. Внутренне. То, что у тебя появиться уже не даст жить спокойно. Тебе станут неинтересны общепринятые цели или желания: типа купить дачу, квартиру, «ламборджини», круизную яхту, вертолет, игорный дом, гарем, скважину с нефтью… что там дальше по списку в иерархии человеческих ценностей? Поверь – всё это игрушки. Они неинтересны. Ты станешь намного сильнее. Раз в пять. Ты сможешь заставить человека тебе полностью подчиниться. И не только человека. Ты сможешь видеть часть тонкого мира, которая от любого человека скрыта. Ты будешь видеть ложь и правду... да много чего еще. Но платить ты за это будешь всегда. Болью и… печалью — парень улыбнулся и процитировал, — «Во многих знаниях многие печали».

Он замолчал, будто вспоминая, и деловито добавил:

— Да, и ты не сможешь уходить или уезжать надолго из того места, где в первый раз обернешься. Иначе все твои способности… иссякнут что-ли. И ты помрешь. Все просто.

Дмитрий смотрел на Саню скептически.

— Наговорил.

Парень философски пожал плечами.

Дмитрий шумно выдохнул и пробормотал:

— Как-то боязно становиться всемогущим.

Александр удивленно на него посмотрел и... захохотал.

А потом ехидно выдохнул:

— О, да! — он чуть успокоился. — Только вот, раз в месяц этому всемогущему нужно будет мясо сырое жрать, лапу заднюю по малой нужде задирать, и на луну выть. Но это так, между делом. Обратная сторона медали, так сказать.

Он посерьезнел и спросил:

— Ну, так что?

Дмитрий понял - время пришло. Не будет никаких «дайте мне недельку подумать». Ни день, ни час. Шаг в неизвестность или останемся при своих. А останемся ли? Вряд ли. Уже влезли в это дело по самые уши. Не свернуть.

— А что «что»? У меня есть альтернатива?

Александр напрягся:

— Есть. Или да или нет.

— Да, брось. Мне деваться некуда.

— Так «да» или «нет»?

Ну, надо же, как все серьезно, подумал Дмитрий:

— Да, конечно. Я так понимаю, ты мне помочь хочешь?

Александр выдохнул. Его явно, что-то сильно тревожило, и вот только сейчас отпустило.

Дмитрий вдруг понял почему.

— Сань, — тихо спросил он, — А если бы я сказал – не хочу?

Парень посмотрел ему в глаза.

— Я бы тебя убил.

26 июля, 12 ночи…

Если кому-то сильно приспичит узнать каково это «перекидываться» из человека в волка, пусть представит, что его позвоночник, кости и череп ме-е-едленно вынули и заменили на какие-то чужие позвоночник, кости и череп. А заодно и весь сопутствующий ливер. Без наркоза.

И ка-а-ак?!

Ясно, что сознание окосеет надолго, или вообще благополучно выключится.

А когда включится, то в первый раз очень сложно встать и просто пройтись на четырех ног… э… лапах – запутываешься. И потому падаешь. Голова, оказывается, очень тяжелая вещь, а шея, оказывается, у тебя не тренирована. Она – голова – норовит все время опуститься в самый неподходящий момент, и нос утыкается в ковер. Кстати, да. Это все непотребство происходит в городской квартире Сычева, а на полу тут ковер. Жесткий, как оказалось. Носу больно.

Кузнец, развалившись в кресле, откровенно ржал, но Дмитрию было не до смеха. В принципе, он бы и не сумел посмеяться. А вот укусить запросто.

Правда, попытка цапнуть человека за ногу успехом не увенчалась, так как человек не больно, но чувствительно щелкнул по носу.

Все! Захотелось обратно. Но как?

А так же!

Только в обратном порядке. Меняем позвоночник и всю остальную требуху, теряем сознание, минут через пять находим и мутными глазами ищем унитаз – проблеваться.

Когда все содержимое желудка было благополучно смыто водой в унитазе, Саня, придерживая новоявленного голого оборотня и заматывая его в махровую простынь, высказался:

— Нормально. Потом, наоборот, будешь хотеть жрать как волк.

Ноги у Дмитрия подкашивались, и Саня буквально дотащил его до дивана.

— Да, — пропыхтел он, — Тяжелые мы, однако. А по нашему виду и не скажешь. Видать, из-за этого первый раз оборачиваются лет в десять. Тащить легче.

— Ну, извини, раньше недосуг было, — прокашлял Дмитрий и с удовольствием вытянул ноги. — И что теперь?

— А что теперь? Будешь оборачиваться сам, через день-два. Пока ходить не научишься...

Дмитрия передернуло.

— ... потом начнешь замечать новые запахи, слышать звуки, которые мало кто слышит. Различать что и откуда. Потом начнешь чувствовать настроение людей. Их желания, их злость или радость. Их страх. Страх будешь чувствовать очень сильно. Иногда даже видеть. Будешь видеть мерцание энергетики человека. Или ауру, как ее называют. Определять, чем человек болен. Или того хуже - человек он или уже обезьяна.

— А потом?

Саня вздохнул.

— Потом вспомнишь всех, кто тебе что-то должен. И вернешь долги… «и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должникам нашим».

Дмитрий посмотрел на него с удивлением.

— Впервые вижу богобоязненного волка.

— Бога я не боюсь. Я боюсь тех, кто вещает от его имени.

— А молитвы?

— Что молитвы? Да, я знаю «Отче наш». И не только. И Библию знаю. И Коран прочитал. Талмуд не осилил - слишком большой. Если честно, странные книги.

— Саня, а в церковь нам нельзя заходить?

— А что, очень хочется? — хмыкнул оборотень, — Не то чтобы нельзя. Там возможна неконтролируемая трансформация. А оно нам надо?

— ?..

— Там под куполом идет сбор некоторых природных излучений. Особенно в старых церквях. Это с планетой как-то связано. Не знаю как. Но лучше туда не попадать. А то еще на вилы поднимут. Как в старые добрые времена, — он криво улыбнулся.

— Излучения бывают и без купола.

— Бывают. Если почувствуешь что-то, вали оттуда сразу. Хотя тебе до этого «вали» еще топать и топать.

— А сколько еще «топать»?

Саня скептически осмотрел его с ног до головы и заключил:

— Месяца четыре. Не меньше.

— Ё-о… — Дмитрий откинулся на диванную подушку.

— Что «ё»?

— Это долго.

Саня удивленно расширил глаза.

— Ты куда-то торопишься?

— Наследство Каравайцева перешло к его сестре. А она в этих делах ни ухом, ни рылом. И трое детей. Правда, одному уже двадцать. Боюсь, их прессовать начнут. По полной.

Саня немного помолчал, потом косо глянул на Дмитрия.

— Так ты их под защиту взять собрался?

Дмитрий удивился:

— Ну, вообще-то да. Она баба простая. Всю жизнь горбатилась. Кантовалась в бараках да в полуподвалах. Пусть поживет нормально. И дети. Что-то не так?

— Все так. Только ведь это ты, а не она, теперь наследник Каравайцева.

— В смысле?

— В прямом. Тебе, а не ей, заниматься делами этого, прости-господи, олигарха. А она только прикрытие.

— Да оно мне как бы на фиг не…

— Ты не понял, — Саня ехидненько улыбнулся. — Тебя ведь никто не спрашивает нужно тебе что-то или нет. Ты влез. И теперь не вылезешь. А в свете последних событий, ты отсюда теперь никуда. Вот и Долг твой нарисовался: Город беречь и развивать.

— Долг?

— Долг. А ты как думал? Мы же для чего-то приходим сюда, в этот мир. Стал быть, должен ты ему, раз пришел.

Дмитрий оторопел. Он уставился на Александра, а тот с тоской и надеждой задумчиво протянул:

— Может и завод восстановим, а? Людей вернем…

Глава V

Прошло три месяца…

Над головами присутствующих наращивал свою интенсивность ярко-алый туман. В него большими лохмотьями, появляясь и исчезая, вклинивались малиновые пятна, а иногда эти пятна даже уплотнялись и становились темно-коричневыми. Ярость и страх. Паника.

Дмитрий поежился. Сидевшие напротив него четверо мужчин выглядели не просто спокойными, а можно даже сказать умиротворенными. Но только… выглядели. Это как же их всех Каравайцев выдрессировал, что они ни одним движением не показывают своих эмоций, подумалось Дмитрию.

Или покойный здесь непричем?

Чего они так испугались? И почему они так разозлились? Ну и кто тут оборотень спрашивается?

— Уважаемые, — обратился к ним Дмитрий, — Какие вопросы у вас остались?

Они переглянулись. И как следовало ожидать, начал главбух Валерий Семенович.

— Дима, — он прямо-таки по-отечески мягко и снисходительно улыбнулся, хотя над ним ярче всех полыхало красным. — Ты же понимаешь. Все, что ты тут наговорил – это мальчишество просто какое-то. Ну, даже романтизм, что-ли. Надеюсь, ты не серьезно. Уж очень странно выглядит всё, что тут прозвучало.

— Давайте так, Валерий Семенович. Вы сейчас по порядку, потезисно, так сказать, расскажете почему мои... даже не предложения, а распоряжения, — при этих словах главбух удивленно вскинул брови, — мальчишество и романтизм. Мне будет очень интересно.

Дмитрий действительно очень хотел услышать, что скажет бывшая правая рука Каравайцева. Но главбух вдруг зло прищурился. Добродушие с него вмиг слетело.

— Я так понимаю, Дима, ты хочешь урезать нам... наш доход. Так? Используя одно скользкое выражение в нашем уставе, который мы заключали еще с… бывшим хозяином концерна Каравайцевым. Ты хочешь минимизировать доли наших акций. Верно я тебя понял? А если мы не согласимся на такой отъем наших денег, кровью и потом нажитых, ты, я так понимаю, задействуешь тот самый компромат, который вместе со сдохшим ублюдком, и накопал? Уж не ты ли этот компромат подстраивал?

Теперь пылало не только над головой главбуха. Его щеки алели от праведного гнева, а широко посаженные глаза метали «громы и молнии» так, что даже сидевший рядом с ним директор городского склада отодвинулся.

Дмитрию стало смешно.

— Ну, уж мне-то не надо рассказывать, чьей кровью нажиты ваши деньги, и кто какой кому компромат подстраивал.

Главбух вскочил.

— Ты это, сволочь, на что намекаешь?! Думаешь, генеральная доверенность позволит тебе всё у нас отнять? Выкуси! – он резко вздернул руку со скрученным кукишем. — Тонка кишка! Мы эту сестричку каравайцевскую - дуру деревенскую – быстро окрутим! И пойдешь ты свалки охранять! Потому что тебя даже дворником никто не возьмет! Детектив хренов! Не дошло еще, что без нас ты никто, и звать никак?! Что ты умеешь? Ты в экономике как свинья в опилках! У тебя ни связей, ни прихватов! Тебя никто на порог не пустит после этого. А уж мы-то постараемся!

Главбух посмотрел на сидевших у стеночки директорского кабинета мужчин, явно ища поддержку. Но они молчали, опустив глаза. И он окончательно рассвирепел.

— Что?! Сдулись уже?! — обвел он их возмущенным взглядом. — Вы кого тут испугались? Его?!

Он ткнул пальцем в сторону Дмитрия.

— Да его через неделю здесь не будет! Только позвонить кому надо!

— Номерок не подскажете? — тихо спросил Дмитрий.

Так тихо, что главбух не сразу услышал. Но затем он резко повернулся и зашипел:

— Не думай, что ты всё знаешь. Ты половины не знаешь в этом городе. Учти, ты не бессмертный…

— А вы? — еще тише спросил Дмитрий.

Валерий Семенович словно споткнулся. Он с недоумением и удивлением уставился на Сычева.

— Не понял?..

Дмитрий поморщился. От главбуха просто воняло злостью и... глупостью. Надо же. Неужели он так ничего и не понял? Вроде не дурак. Или это от постоянной безнаказанности?

— А чего вы так раскричались, Валерий Семенович? Я же вас с работы не выгоняю. Работайте себе. Будете получать зарплату как всегда.

— Зарплату?.. — задохнулся Валерий Семенович.

— Да, как и все. Вы ведь бухгалтер? И у вас хорошая ставка. А наш торговый центр очень прибыльный, вашими молитвами, — Дмитрий не отказал себе в ехидной иронии, переводя взгляд на каждого из «директоров». — Мебельный цех тоже, вроде как, не простаивает, да? А уж о городских водопроводных сетях я вообще молчу – золотое дно. И транзит через склады на федеральной трассе о-очень, такой себе, оживленный. Что вас так напрягло, Валерий Семенович?

Дмитрий посмотрел на него с откровенной усмешкой и продолжил:

— Неужели вам не хватает оклада? Ну, так у нас и премиальные бывают. В конце года. Вы же их сами и начисляете. Тридцать процентов я вам гарантирую. Как очень нужному и ответственному работнику нашего, так называемого, «концерна».

Главбух подошел к столу, уперся ладонями в столешницу.

— Я смотрю, ты решил поиграться, Дима. Не понимаешь, да?

Дмитрию надоело. Он встал, засунув руки в карманы обошел огромный стеклянный стол для заседаний и вплотную приблизился к человеку. Потом ласково взял его за ворот дорогого пиджака обеими руками, легко поднял, донес к стульям и скинул с рук, словно использованное полотенце. Главбух, не ожидавший таких действий, жестко шлепнулся на сиденье и вытаращил глаза. Дмитрий снова засунул руки в карманы и сказал в пространство, ни к кому не обращаясь:

— Я вижу, вы еще не наелись. Вам мало. Вместе с Каравайцевым было здорово доить весь город. Да еще и ничего не боясь. Кому как не мне это знать. Сам вас прикрывал.

Он помолчал.

— Все поменялось, господа, — директор городского склада глянул на него затравлено, и опустил глаза. — Или вы здесь работаете за зарплату, кстати, очень хорошую зарплату. У рабочих, которые вас кормят, оклад в пять раз меньше. Или вы здесь не работаете. Объясню попроще. Вам придется умерить свои аппетиты, своих родственников и друзей и, грубо говоря, перестать каждый день жрать красную икру. Или…

— Никто из нас не ест каждый день красную икру! — вскинулся молчавший весь разговор «водопроводчик».

— … или я сделаю так, что вам и картошка деликатесом покажется! В местах не столь отдаленных! - не выдержал Дмитрий, — Хватит уже! Никто не заставлял вас всех забывать о родных и друзьях. У вас хватало денег на всё. И на себя, и на родственников, и на нормальную зарплату людям, и на развитие! Где? Где ваша грёбаная эффективность? Вы тут, Валерий Семенович, об экономке вещали, аки пророк? Я покопался со своим церковно-приходским образованием в ваших бумагах и понял, что еще года два такого управления, и кирдык «концерну». А вы в Москвабаде себе квартирку уже присмотрели. Бизнес гостиничный налаживаете в Сочах да в Ялтах. Вам этот «кирдык», ох как на руку. Капитал-то можно хапнуть втихаря, в одну харю, при будущем банкротстве. Не так ли?

Трое сидевших рядом с главбухом мужчин заметно напряглись. А тот, вдруг, будто окунулся в серый туман. Как показалось Дмитрию, такой плотный, что можно подойти и потрогать.

И тут случилось странное.

От главбуха к Дмитрию потянулась зыбкая волна черной сажи. Он даже испугался, что видит это не один. Но по хмурым лицам мужчин понял, что никто кроме него ничего не замечает. Ему нестерпимо захотелось эту волну отпихнуть или хотя бы уклониться от нее. Он сделал шаг в сторону, но черная дрянь последовала за ним. Растерявшись, Дмитрий остановился, не зная, что делать. Не руками же тут махать. Но через секунду он собрался и, как учил его Александр, выплеснул из себя сгусток энергии, какой только смог собрать и… с радостью увидел, как прозрачный перламутровый комок, выскочив откуда-то из грудной клетки, рванул навстречу расплескавшейся черноте. Не останавливаясь, сгусток пробил её и, следуя её же траектории, плюхнулся в главбуха.

Что произошло дальше Дмитрий не понял. Человек впечатался в спинку стула как от удара и, потеряв сознание, тихо сполз на пол.

Ошарашенный Дмитрий застыл.

Несколько мгновений он стоял столбом, пока рядом не прозвучал неуверенный вопрос:

— Может скорую?

Десять минут спустя…

Прибывшая через десять минут «скорая» нагло растолкала припаркованные у самого крыльца управления седаны и пристроила свой задник практически на ступеньках. Врач с медсестрой, похватав чемоданчики с красными крестами, стартанули с кресел видавшей виды «газельки» и скрылись в проеме прозрачных дверей.

Промчавшись по коридорам, они почти сбили с ног Самоху, уже заходившего в приемную, и, сориентировавшись по табличкам, заскочили в кабинет с надписью «Генеральный директор», бодро хлопнув дверью.

Самоха хмыкнул, сунул подмышку тоненькую папку и оглянулся в поисках привычной в таких местах секретарши. Данное занятие заняло у него целую минуту, но секретарши он не нашел и попытался открыть дверь, в которой только что исчезли люди в белых халатах.

Но дверь распахнулась сама. Из нее выскочили трое знакомых Самохе управленцев, спешно исчезая в корридоре.

Самоха шагнул в кабинет, увидел обоих медиков возле посиневшего лицом главного бухгалтера, лежавшего на полу, и Сычева, сидевшего на краю стула сложив руки на груди и хмуро наблюдавшего за ними.

Врач, молодой парень в джинсах и кроссовках выглядывавших из-под халата, ругнулся и обернулся к Сычеву.

— А все! — с какой-то непонятной претензией высказался он и развел руками.

Дмитрий раскрыл рот.

— Что все?

— Ну, всё - это всё… — повторил парень.

Такая же молодая, как и врач, медсестра, встала рядом с ним, чуть толкнула его локтем и недовольно заявила:

— Доктор хочет сказать, что констатирует летальный исход, — и вызывающе уставилась на обоих сразу: и на Сычева и на Самоху.

Дмитрий вскочил.

— Вы с ума сошли? Какой исход? Да он жив! Везите его в больницу!

— Мы, конечно же, повезем, но в мор…

Дмитрий заорал:

— Тащите носилки, мать вашу! В реанимацию!! — он резко повернулся к врачу. — Я вам сейчас тут устрою исход! Летальный! Обоим! А ну, подорвался и побежал! Бегом!!!

Врач сорвался с места и скачками выбежал из кабинета, а девушка испуганно ойкнув, подскочила к чемоданчику и дрожащими руками начала что-то там искать. Наконец, найдя какую-то бумажку и пробежав по ней глазами, она лихорадочно выхватила шприц, ампулу, торопливо набрала лекарство и прямо через одежду влепила укол в плечо главбуха.

Сычов и Самоха одновременно вздрогнули.

Буквально минуты через две, врач и водитель «скорой» прибежали вместе с носилками, не долго думая кинули на них главбуха и, закрыв ему лицо какой-то пелёнкой, потащили из кабинета. Сестричка схватила чемоданчики и вприпрыжку понеслась за ними. Дмитрий дернулся было следом.

— Придурки! Лицо откройте!

Но остановился, махнув рукой.

Самоха криво ухмыльнулся:

— Первый пошел.

Дмитрий зло зыркнул на него, отвернулся и направился к директорскому креслу. Затем с шумным выдохом опустился на кожаное сидение, откинулся на высокую спинку и недовольно спросил:

— Тебя-то сюда чего принесло?

Игнорируя вопрос, Самоха неторопливо пододвинул к себе стул, сел возле Дмитрия, положил на стол папочку и заявил:

— И тебе здравствуй, Дим.

Он демонстративно огляделся, обсмотрел с разных сторон директорское кресло и Дмитрия в нем, и ехидно констатировал:

— А ничего так, миленько. Тебе идет.

— Слышь, Самоха, ты ведь не на показ моделей сюда притащился с утра пораньше, — хмуро проворчал Дмитрий. — Выкладывай чего надо?

Самоха вздохнул:

— Злой ты стал, Дима, нервный. Поберёг бы себя, а то, не ровен час, инфаркт подхватишь.

— Не подхвачу. Начинай уже.

— Скорее заканчивай. Дело Каравайцева закрыто. Целиком и полностью. Ну и все сопутствующие тоже. Ты рад?

— А то я не знал, что вы все закроете. Только мог бы и по телефону всё это сообщить. Но ты ж сюда лично заявился. С чего бы?

— Да так… Посмотреть, как ты устроился. Наследство, так сказать, принял.

— И ты туда же?

— Туда же, — Самоха кивнул. — Конечно, мое дело маленькое - на страже закона и порядка стоять. Но очень бы хотелось, чтобы новый гендиректор небезызвестного «концерна» обошел все подводные камни и не наступил на старые грабли, так сказать.

— Это ты о чем меня сейчас предупреждаешь? — Дмитрий с интересом разглядывал следователя.

— Хороший ты мужик, Дим, — Самоха смотрел в глаза. — Но деньги и не таких ломали. А у тебя опыт по части отмазок от системы правосудия ой какой богатый. Боюсь, этот опыт тебе не на пользу пойдет.

Дмитрий, продолжая разглядывать переливающуюся радужную ауру Самохи, с удивлением понял, что сидевший перед ним человек не хочет менять свое отношение к нему. Дмитрию. Хорошее отношение к бывшему оперу Сычеву, когда-то мотавшемуся вместе с ним по вызовам на старом милицейском «уазике». Опер Сычев тогда не выдержал и ушел в поисках спокойного места и длинного рубля, а этот человек упёрто тащил свою лямку, не очерствев и не скурвившись от безденежья и жизненных неурядиц, которых с лихвой хватило на его долю. Сумел выдержать напор беспредельных лет и даже сколотить свою команду, таких же повернутых на ремесле ребят.

— А ты мне помоги, – вдруг попросил Дмитрий.

— Тебе? — удивился Самоха. — Чем?

И как всегда съехидничал:

— У меня, знаешь ли, зарплата бюджетная, кредиты я не выдаю.

Дмитрий не обратил внимания на подначку.

— Мне информация нужна. Кто, где, когда. Реальная. Не слухи, не сплетни, понимаешь?

— Ты о чем? — напрягся Самоха.

— Понимаешь, я хочу… В общем, я должен город поднять… Дороги, мостики тротуары - это пусть мэр напрягается. Производство надо поднять. Иначе нам тут белый северный зверек будет, не сегодня-завтра. Я полазил у нас по цехам и складам, понял, что можно все нормально сделать. Зарплату даже на четверть поднять. Но деньги из ниоткуда не берутся и без сопутствующих производств и нормального сбыта не обойтись. Нужны люди. Профи. Значит надо им жилье хоть какое-то построить или прикупить… Чего ты лыбишься?

Самоха действительно улыбался во все тридцать два.

— Ты продолжай, продолжай. Красивую картинку рисуешь. Хозя-айственник! Только, я-то тебе зачем?

— Воха, чему тебя учили?

— Но-но! Чему учили, всё помню.

— Без тебя ни одна шишка на ровном месте не может существовать. Ты и сила, и защита.

— Омон - сила и защита. А я легавый.

— Так мимо твоего легавого носа, и носов твоих ребят, ни одна мышь не пробежит. Ты же точно знаешь где и кто какую каверзу затевает. Не делай круглые глаза. Ну, хорошо, по косвенным признакам. Предполагаешь.

— Это не ко мне, — быстро сказал Самоха, — это к смежной конторе.

— Но ты же с ними в контакте. Вот скажи, ты ведь знаешь, что главбух «концерна», которого отсюда вынесли сегодня, наркотой по-тихому приторговывает. Не сам, понятно. Знаешь?

— Ну, знаю — нехотя признал Самоха, — Я даже знаю, как отрегулирована левая фара у «шестерки», на которой ихний дилер ездит. И что я могу? Не попадаются они. Умные. Грамотные. Прикрытые. У них юристы хорошие. Вот наподобие тебя. А я так, сошка мелкая.

— Не прибедняйся.

Дмитрий помолчал. Но потом решился.

— А если будет у тебя… — вкрадчиво спросил он, — рычаг воздействия, скажем так? Тихий и незаметный.

Самоха прищурился.

— Это ты о чем, Сыч?

Дмитрий встал. Подошел к широкому окну, за которым шел дождь, посмотрел на проезжающие по мокрой улице машины, на небо, затянутое сегодня серыми тучами по случаю осенней погоды…

Самоха сидел к нему спиной, но Дмитрий знал, что тот удивлен и напряжен. Сильно. От следователя шел запах интереса, азарта и осторожности. Ну, точно ищейка, подумал Дмитрий. Никак без него. Он лучший. Он из тех, кто может прикрыть спину. Вытащить из непростой ситуации. Он из тех, кто не предаст никогда. Дмитрий улыбнулся: волк и собака. Надо же.

— Не называй меня так больше, — попросил он, — Не сыч я. Другой зверь.

— Я и смотрю, ты ли это, аль не ты? Не узнать прямо, — не удержался следователь. — Ипостась поменял?

— Поменял, Воха. Ты не поверишь, насколько.

От человека тянулись к нему тонкие зеленые лучики любопытства.

— А не ты ли это сегодня применил к своему главбуху «рычаг воздействия»?

— Что, профессиональный интерес проснулся? — спросил Дмитрий, — Нервный он оказался. А сердце при таких нервах тренировать надо.

Самоха от любопытства уже весь сиял зеленым.

— Это ты-то о тренировках заговорил? И не шутишь ведь. Дела-а…

— Ну, так будешь помогать или нет?

Самоха демонстративно вальяжно закинул ногу на ногу, сделал задумчивое лицо и с придурью в голосе высказался:

— Как приятно знать, что нужен сильным мира сего. Токмо, чего мне с этого будет?

Дмитрий улыбнулся.

— Всегда знал, что ты меркантильный тип, но до такой степени… А чего хочешь?

— Вот это уже деловой разговор. Хочу, — и Самоха стал загибать пальцы. — Новый принтер, пару пачек бумаги, канцелярские принадлежности, новое ведро и швабру для бабы Жени, а то она уже всю плешь проела …

— Не хохми.

— Ладно, — легко согласился Самоха, — Пару «фордов» для отдела, пару квартир для ребят из общаги, пару помещений для вещдоков и…

— Ты прямо как Ной святой, всё у тебя по парам.

— Ну, так я ж нормальной ориентации...

— Я понял - тебе ничего не надо.

— Притормози! Мне надо!

— И?..

— Ну, ты даешь, Сычев. У меня только равноценный обмен. Баш на баш. Я тебе информацию, и ты мне тоже информацию. Ты ж меня знаешь.

Дмитрий вздохнул.

— Это было и так понятно. Будет и тебе информация. Какую спросишь. Значит договорились?

— Вот ты шустрый, — Самоха изобразил удивление. — А закрепить договор?

— Кровью?

— Да тю на тебя! Рестораном. У тебя же днюха скоро.

Дмитрий поморщился:

— Я забыл. Хорошо, только я пить не буду. Приводи ребят, кого хочешь.

— Нет, я точно что-то пропустил, — покрутил головой Самоха. — Ты же никогда не отказывался от дорогой выпивки?

— Не отказывался. Я действительно изменился, Воха. Но ресторан за мной.

— А стриптиз?

— Не, ну ты борзый. Где я тебе в нашем городе стриптиз откопаю?

— Это ты кому сейчас рассказываешь? — Самоха явно развлекался.

— Да ну тебя. Всё, следователь. Аудиенция завершена. Вали отсюда.

— Во-во, как чуть что, так помоги... — но он уже подхватил папочку со стола и, помахав Дмитрию ручкой, вышел из кабинета.

За ним тянулся разноцветный шлейф удивления и интереса.

А самое важное, что почуял Дмитрий, был еле заметный запах надежды.