Цена прогресса

Интерлюдия

Рондарк – волшебный город. Здесь обретались по улицам и важные гномы, и грузные тролли. На фронтонах домов и лавок сидели горгульи – самозанятые декорации, которым показывали где можно расположиться, чтобы получать поек и не быть согнанным шваброй.

Но что очень и очень важно – образование. Оно давалось прямо на улице, под ясным (на этот раз) небом... напротив алхимической лавки «Булавки Джо», который уже третий раз вылетал из своего заведения. И вылетал – это не фигура речи. Кто-то говорил, что Булавка Джо ищет секрет философского камня, но очень многие из тех, кто наблюдал его продукцию, знали, что он ищет секрет нитроглицерина.

Старик Боян – высокий, сухощавый, с придурью на лице и запахом едреного волка, получил профессию преподавателя случайно.

Началось все с того, что уличная детвора, состоящая из большой толпы мурзатиков, решила создать свою гильдию под названием «Пацаны». Планы у них тянулись далеко – до захвата целой Империи. Однако, как часто бывает с взрослой жизнью, столкнулись с налогами, членскими взносами, арендой помещения, легкой реформой в области названия (теперь оно было «Пацаны и дамы»), и главное - Статусом. Прочие гильдии не считались с ними, и детьми было принято очень взвешенное, очень сложное и неприятное решение – стать образованными, что было оскорблением лишь отчасти.

Вербовали учителей чаще всего насилием. Дети сами по себе слабые создания, но когда их много, невольно понимаешь, что мудрость толпы строится на силе. Даже самые глупые доводы, сказанные самым маленьким ротиком, внезапно становятся очень даже убедительными... особенно если около твоего кадыка находятся обросшие пеной губы и подточенные зубы.

И если учителей математики, химии, физики и черчения получилось поймать легко (физрук бегал чуть проворнее чем дети), то Боян, для потенциального учителя риторики, оказался неплохо подкован в боевых искусствах и чуть менее подкован в правилах этики. В частности, под правилом «детей бить нельзя» он добавлял маленькое «но»...

И этого маленького «но» хватило, чтобы дети выучили массу новых уроков, которые долго саднели, болели и чесались.

За такую дерзость Боян был назначен еще и на вторую ставку учителем фехтования, сверху получив нагрузку в виде кружка по этимологии и общему языкознанию.

Дети уважают силу. Так сильно, что вечно эту силу проверяют. Если эту проверку вдруг случайно не пройти, можно оказаться на социальном дне, вместе с Полиной Чеполиной, и Антоном... да, после открытия вулканизации каучука и развития резиновой промышленности в новой области контрацепции Антоны очень сильно пострадали.

Тем временем старик Боян постучал в золотой колокольчик над правым плечом:

– Ну-с, бездельники, урок закончен. На следующий раз готовьте полноценную речь по правилам: инвенция, диспозиция, элокуция, ну и так далее... Алан! Не бей дубинкой Грума по черепушке. У троллей она, конечно, каменная, но учитель по этике должен был вам донести, что это не очень правильно.

– Так, звонок прозвенел!

– Звонок для учителя! – рявкнул Боян, он был одним из немногих учителей, чей крик на детей работал. В основном, потому что тот очень умело и больно метал мелки, попадая четко меж глаз.

Тишина повисла гробовая. Никто не спешил двигаться с места, и это было странно. Обычно, если ребенок ведет себя тихо, это значит, что он что-то задумал или, того хуже, чего-то хочет....

– Я ж сказал, что урок закончен. Чего вы свои седалища до сих пор на другую часть улицы не ретировали?

– Так... вы историю обещали, – шепнула самая умная из класса девочка по имени Ариадна. Ее немного побаивались, ибо знали как ловко она орудует струной для резки сыра. – Ну, если мы постараемся и получим на неделе чуть больше хороших оценок чем... одну.

– И вы постарались? – спросил Боян, недоверчиво хмуря кустистые брови. – Слабо верится.

– Грум получил де-е-есять! На металлургии и на кружке по ко-о-о-овке, – потянула маленькая пародия булыжника утробным гулом. – И Грум получил не-е-е-уд... по технике безопасности.

– Он выпил сплав меди и олова... – шепнула Ариадна. – Но если не считать того, что работал голыми руками, без инструмента, сделал все, как говорил учитель... А в конце выдал чистый слиток бронзы.

Как оказалось, было еще несколько счастливчиков, кто получил приличный бал на уроках. Боян, пусть и был тем еще засранцем, старался слово держать. И если он обещал им историю, значит ее придется дать:

– Раз уж поймали старика за бороду, значит он должен выяснить, что же за историю вы хотите. Ваши предпочтения!

– Чтобы приключения были! – крикнул кто-то с задних рядов.

– И чтобы главный герой был, ну-это, крутым! Не рыцаришкой и из наших, ну-это, воров! И, ну-это, всех на...

– Бал, – тихо шепнула Ариадна. – Можно... там будет бал? Или праздник. И... о любви.

– И чтобы драки! С демонами там всякими!

– А главное с глубо-о-оким смы-ы-ыслом, - загудел голос тролля Грума.

– Магию! Хочу магию!

Запросы на долгие пару секунд закончились, и Боян поспешил их перекрыть, пока список не пополнился комплектом новых уточнений.

– Задачку конечно вы мне подкинули...

– Ты учитель риторики или кто?! Отрабатывай! – пискнул мелкий мальчуган с задних рядов и почти сразу ойкнул от удара чьей-то дубинки.

Боян сделал вид, что не заметил.

– Что же... есть у меня для вас история. Интересная история! В которой будет место и ворам, и славным приключениям, праздникам, которые лучше, чем царский бал, дракам, магии и мрачным демонам!

– И глубо-о-окому смы-ы-ы-слу! – подсказал Грум.

– Да-да, ему в первую очередь, – отстрелялся Боян. – А началось все с того, что некто прознал, что по дорогам колесит повозка, запряженная тысячью диавольских чертенят...

**

И тут Боян не солгал, ибо история началась именно с этого.

В стареньком селе с названием Липка, видавшем столетние кедры еще совсем зелеными шишками, приучилась нечистая сила являться. И ладно, если бы как вся иная тварь Врага человечьего эта нечистая сила вела себя тихо. Но нет! Разъезжала она на новеньком, лакированном экипаже, с шипованными колесами, и тысячею чертей вместо лошадей!

Правда, человеческий глаз черта в его истинной форме уловить не может, а потому все, кто эту повозку видел, говорил, что едет она сама собой. А так как все знают, что повозки сами собой не ездят, местные жители быстро набросали общую массу телеги, поделили ее среднюю грузоподъёмность одного беса и ввели коофициент хаоса (ведь бесы будут друг другу мешать).

Вышло, конечно, не ровно тысяча чертей, но очень близко, примерно тридцать пять миллионов, но общим делом было принято округлить. Тысяча звучит эффектнее.

Церковь, будучи достаточно чувствительным институтом государства, всегда держит руку на пульсе народа, даже если этот пульс неровный или представляет из себя один удар в час.

Первый донос на бесовскую телегу списали на очень красочную выдумку; второй донос – на менее оригинальную выдумку; третий и вовсе оставили на потом, ибо кагор со славным бобриным хвостом в соусе будет чуть поважнее.

Спохватились именно тогда, когда доносы прекратились... Ведь это странно. Народ, который уже придумал себе легенду, от нее так просто не откажется, даже если ему угрожать крещением. Это повод задуматься. Или даже начать волноваться.

Именно поэтому со стороны церкви был отправлен ревизор. Инквизиция привлекла бы много внимания, учитывая, какие методы те предпочитают. Тут нужна была тонкая рука и тонкая работа, а для таких случаев у духовной Консистории были особенные люди: служители Святого Альцера.

Воры, убийцы, рецидивисты, раутбиттеры, монахи предавшие обет, негоцианты, растовщики, взломщики, воры – вот, кого принимает под свое крыло Святой Альцер и кого пытается перевоспитать, ибо, если блудница смогла войти в чертоги Рая, то и все вышеперечисленные, если постараются, тоже это могут.

Но не нужно думать, что искупление идет без лишений. Монастыри альцеранцов представляют из себя тюрьмы со строгим распорядком, трудной физической работой, узкими койками и аскетичным пайком. Что самое главное, оттуда никто не пытался бежать, ибо у церкви, порой, руки бывают много длиннее, чем у светских властей. Да и все вышеперечисленное лучше, чем смерть или вечная гонка с оною.

А еще это неплохой полигон для тех, кто любит учиться. Если ты любознательный, то в конце концов от скуки или обычного желания скоротать время начнешь учиться у сокамерников их ремеслу. И если долго учиться всему, что умеют местные обители, так или иначе можно стать «ценным кадром», в сторону которого рано или поздно покажет палец отца настоятеля. .

Так случилось и в этот раз.

Фома Аквинский, полноватый мужичок с широкими плечами, в белой рясе, с бритой тонзурой на голове, шел мимо сгорбленных над капустной грядкой альцеранцев. Те смиренно продолжали делать свою работу, махая мотыгами, как культиваторами, останавливаясь лишь на то, чтобы стащить с зеленого цветка особенно наглую гусеницу.

Ноги Фомы Аквинского остановились аккурат рядом с крепким юношей. Не смотря на достаточно знойную погоду и сильный ветер, он работал в одной рубахе, оставив свою рясу трепаться на плетенной изгороди. Парниша сделал пару взмахов, взрыхлив землю, а затем встал во весь рост, который оказался не очень и внушительным. Едва-едва выше самого Аквинского, который никогда не отличался ростом.

– Настоятель? – обратился парнишка и вытер с лица пот полами рубахи, а затем запоздало поклонился.

– Пройдись со мной, Сиэль, услужи старику, – улыбнулся Фома. – Есть вещи, которые нам нужно обговорить.

Шепотки прочих альцеранцев притихли еще на том моменте, когда Аквинский ступил на грядки, однако теперь тишина стала прямо таки феноменальной.

– Да, настоятель, – поклонился названный Сиэлем и двинулся к плетенной изгороди, чтобы забрать свою рясу.

Это был странный парнишка. Никто не помнил, как тот появился в монастыре, и главное, никто не помнил за что. А те альцеранцы, что подсылались к Сиэлю, чтобы разведать этот ускользнувший от бюрократии факт, получали каждый разную версию, одну страшнее предыдущей.

Но этот парень был умен. Быстро учился, быстро схватывал, быстро... приспосабливался. Фома Аквинский лично внес его имя в списки «ценных кадров», который после отправил в духовную Консисторию.

Разговор продолжился уже в келье Фомы Аквинского. Она была просторная, но аскетичная, с большим окном, в которое били белые лучи ускользующего солнечного света. Отец настоятель стоял около стола, смотрел на списки, смотрел на доносы, и смотрел на Сиэля, опустившего глаза в пол.

И тогда Фома решил заговорить:

– Сиэль.

– Да, настоятель?

– Ты можешь представить, сколько лет я живу пастырем в сим монастыре?

– Десятилетия? Сорок лет?

– Именно. Сорок пять лет и столько же зим. Сорок пять лет я обращал волков в пастушьих псов, чтоб те помогали нам оберегать агнцев. И за эти годы, представь, я научился смотреть на людей глубже, чем они предполагают. И знаешь, что я вижу, глядя на тебя?

– Признаюсь, не могу представить.

– Себя. И мне это не нравится, ибо из всех грешников себя считаю самым худшим, – серьезно ответил Фома Аквинский. – Но, философию оставим философам. Ты не слепец, Сиэль, и следишь за жизнью нашего монастыря, а потому знаешь, зачем оказался здесь.

– Вероятно, у церкви появилось дело. И вам нужен человек, который мог бы на это дело повлиять.

– Именно так.

– Я могу узнать о подробностях?

– Присядь. Вон там, под красным углом. Можешь взять вина... оно все ровно вычхалось, – нахмурившись, сказал Фома и кивнул в сторону полупустого кубка. – Дело... Село Липка. Двадцать сорок дворов. Не так давно у них сгорела кирха. Говаривали, из-за этого нечистик и завадился навещать их землю. А он и завадился, черт бы их в гузно подрал.... прости Господи. Рассказывают про экипаж, телегу стало быть, что по ночам без лошадей по тракту разъезжает. Рычит, кричит, и уезжает. И деревня апосля от страху спать не может и странные видения, видит. Морок, говорят. Право слово, Сиэль, не удивлюсь, коль узнаю, что про морок они от какой знахарки узнали. В таких селах, как Липка, всегда есть эти... знахарки.

– Этим могла бы заняться инквизиция...

– Не могла бы. Иначе нам придется переваривать такое количество доносов, с которым даже легионы бесов покажутся мелкой шайкой. Создай только народу прецедент, что греховный отдел откликнулся на сказку про самоходную телегу, и любители фольклорного образования начнут выдумывать жуткие вещи. Еще вина?

– Нет. Благодарю.

– Туда был отправлен один из наших. Демьян. Толковый малый. Он должен был вернуться три дня назад. О том, где он и как он, нету ни малейшего понятия, ровно как и о том, что происходит в Липке. Доносы прекратились в один день, седьмицу тому. Бродячие пилигримы, проходящие селом, не сообщили ничего нового. Просто деревня. Просто люди. Просто! А я знаю, что ничего ПРОСТО не бывает. И альцеранцы просто не пропадают. Особенно такие как Демьян.

– Это было первое задание? Если да, – пожал плечами Сиэль. – Свобода... могла вскружить ему голову. Вы не думали, что он просто сбежал?

– Нет. Не думаю, – поставил точку Фома. – Видел его, когда был по делу у моего доброго друга Сергия, и уверен в нем так же, как в тебе. Вы чем-то похожи. Разве что, он стал верным псом после долго учения, а ты был таким с самого начала. К тому же, в окрестных городах и селах уже есть ориентировки на Демьяна, по трактам ходят патрули. Будь он беглецом, уже б себя выдал.

– Выходит, мне нужно будет расследовать дело о повозке и пропаже нашего человека, настоятель?

– Именно. Твои зубы и когти окрепли достаточно, чтобы отточить их о шкуру Врага человечьего. Ибо не писано ли... Каждому же из нас дана благодать по мере дара Великого..

–...И Он поставил одних Апостолами, других – пророками, иных – Евангелистами, иных – пастырями и учителями, к совершению святых, на дело служения, для созидания Тела Великого... – закончил цитату Сиэль.

Было что-то особенно в том, как он это сделал. С какой-то легкой иронией и бесконечным трепетом перед сказанным. Очень странное сочетание, от которого бросало в дрожь.

– Ага... Ты выезжаешь следующим утром. Если не распогодится, придется идти по мороси. Возьмёшь один из плащей у нашего келаря. На этом можно и кончить наш разговор, Сиэль. С Богом, парень.

Последние слова настоятель проводил крестным знаменьем и легким жестом куда-то за свое плечо. В келье стрельнула золотая молния и около головы Фомы Аквинского возник яркий золотой крест размером с небольшое распятье. Учитывая, что Фома не был ни боевым клириком, ни паладином, крест этот говорил о смиренной вере своего носителя и чистых помыслах, которые и позволили кресту появиться. А так же о силе, которой наделяет Великий каждого, кто отдает ему свою веру...

Впрочем магики из университета Ведоктерия до сих пор не считали клерикальную силу новым ответвлением чародейства. Магия – она живая. Она ищет способы выбраться наружу, из-за чего и возникают лешие, русалки и прочие метаморфозы здоровой фауны. «Клерикальная магия», она же «магия знамений», по мнению людей в остроконечных шляпах, была одной из аномалий, возникших из-за очень своенравной природы магии, и "наукой" считаться не может, ибо строится не на фактах, а на очень сильном убеждении.

Сиэль поклонился настоятелю, но никаких знамений делать не стал. С одной стороны, это оскорбление – все равно, что не пожать протянутую руку. Однако настоятель знал, что у парня с этим проблемы, и никто из альцеранцев никогда не видел, чтобы Сиэль пробовал применить знамение. Он только наблюдал, повторял пасы, но ни разу креста у него либо не вышло призвать.

Что-то в лице Сиэля треснуло, как край хрустального кувшина. Но трещина почти мгновенно заросла, став снова покорной маской. Однако того мгновения, что застал Фома хватило, чтобы он увидел там... страх?

Ответ на этот вопрос ушел вместе с мальчишкой, растворившись в резвом крещендо дождя по застекленному окну.

Майский день

В деревне Липка расцвел новый день и расцветал только ярче с пришествием сумерек. На небольших холмиках близ села вспыхивали костерки, стреляя в небо шрапнелью искр; тут и там трещали балалайки, гудели дудочки и манки, били бубенцы и барабаны, звучали песни.

– ЧУ-ВИЛЬ-ВИЛЬ, ЧУ-ВИЛЬ-ВИЛЬ! – заходился женский голосок. – Весна пришла на колясочках, Зима ушла на саночках! ЧУ-ВИЛЬ-ВИЛЬ!

Вокруг костерков бродили хороводы, пританцовывали и пугали друг друга деревянными масками в перьях.

– ЭТЬ!

Молодой парнишка перелетел через кострище, потревожив язычки огня сапогами. Все вокруг захлопали в ладоши, и следом за парнишкой полетел еще один и еще. Прыгали даже парами, схватившись за руки, – говорили: «Кто прошел огонь об руку, крепче тех узы станут».

Чуть повыше, на самом большом холме, в окружении столов и тех жителей деревни, что в силу возраста не могли участвовать в активных гуляниях, стоял огроменный сосновый столб. Обтесанный, величавый, поросший красными ленточками. Майское дерево сейчас пустовало, а буквально час назад вокруг него плясала в хороводе молодежь.

– Гля, как красиво получилось, – говорил салтыс, тобишь староста Липки, Авраам Дубина. Крупный мужик, с красным от выпитой гарелки носом и узловатыми руками, которыми он бережно обнимал сзади свою жену. – Вон, идуть. Белка рыжая наша. Издали ее веснушки видать. Вся в тебя выдалась.

Губы салтыса чмокнули жену в волосы, и та подалась на поцелуй.

– А этот голубчик Славик неплох, – заговорила жена нежным голосом. – Блондинчик, голубоглазый. И не слабак. Ленточку, реку нашу, переплывает три разка без отдыха. Гля, как с нашей хорошо смотрится.

– Король и королева Мая... А я и думать забыл о нем плохо. Как ловко он это со мной, а? Помню, как первый раз узнал, так думал зарублю отрока...

– У него ноги оказались чуть быстрее твоего топора, – усмехнулась жена и как-то напряглась. – Эй. Смотри. Вон, из леса идуть... дюжина. Две дюжины!

И правда. Из леса, чуть поодаль от одного из холмов, вышла толпа людей. Все одеты просто, по-деревенски, в рубахах да портках, да только знал Авраам, кто это и для чего они пришли. Парни из соседней деревни Подежда.

– Стой здесь. И девок тут попридержи, – рыкнул салтыс и мягко вышел из-за спины жены.

– Нельзя тебе туда, – подалась жена. – Наши хлопцы тебе не простят...

– И хрен с ними! Они ж ща тут мордобой учинят! И белочка там наша!

Однако даже если бы салтыс ускорился; даже будь он помоложе, а ноги у него такие же крепкие, как у зятя, он бы не успел. Даже будь у него под рукой ездовая лошадь в полной упряже, он бы не смог остановить то, что начинало происходить у леса.

**

– Ну шо, оборванцы, уже обожрались и плясать пошли?! – крикнул один из парней вышедших из леса. На лице его были бронзовые пятна, явные следы перенесенной оспы.

– Бабы ваши уж забыли, кто такие мужики с вами задохликами! ЭЙ! Крали! Нас тута много, выбирайте! – второй голос. Лысый парень с конскими зубами и торчащими деснами.

– Не из чего выбирать, милый человек! – крикнула девушка в красивом, шитом орнаментами, платьице. – Из вашей дюжины, дай Бог, один целый слепится, и той не в читу нашим будет!

– Распустили вы своих! – выходя вперед, сказал рябой и свистнул так, что рядом с ним растянулась целая стенка из пьяных архаравцев. – За юбками девок прячетесь!? И эти задохлы нам не чита?!

Со стороны Липки тоже начала собираться стенка. Парней в ней было на порядок меньше, но им было кого собой защищать. Девушек они безапелляционно оттеснили к костру. А Славик, король местного Мая, оставил свою рыжую королеву девичьей толпой управлять, потому что знал, что ни одна мужская рука с такой задачей не справится.

– Сильно не лезь! – окликнула Славика Галька, или как ее называл отец, Белочка.

– Не буду, – легко солгал Славик и присел около очень деловитого мальчишки лет семи. – Слушай приказ! Сейчас лети по остальным кострам и веди сюда дружину. Понял?

Мальчишка кивнул, замялся и что есть мочи драпанул в сторону другого костра, где только-только начали о чем-то догадываться. Кажется со стороны Майского Дерева кто-то кричал, и Славик даже знал, кому принадлежит этот густой, просмолённый силой бас. Но сейчас речь шла о репутации. Нет, не всей деревни, но все же – репутации.

– НУ ШО!? НАВАЛИСЬ НА БЕСТОЛОЧЬ!

И две стенки схлестнулись. Поднялась пыль и кутерьма. Посыпались первые зуботычины, пинки и толчки.

Первыми потерпели крушение парни из Липки. Пастух Кульден схватил глазом увесистый кулак, из-за чего тут же сник на земле. Из-за него тут же споткнулся свинопас Шик и был вынужен защищаться от ног своих и чужих, которые словно нарочно пытались пнуть его в живот и лицо. Однако врагам из соседней деревни дал прикурить сын кузнеца Самсон. Детина он был крупный, рукастый, и прежде чем его свалили на землю, успел лишить чувств по меньшей мере троих, и еще троих обременить ушибами и синяками. Но даже на земле, как поваленный рогатинами медведь, он продолжал брыкаться и валить за собой врагов.

– Хорош Самсон! Туда эту мразь! – кричал Славик.

Локти, кулаки и ноги короля Мая мелькали в воздухе словно молнии. Разили они если не на повал, то обязательно калечили и заставляли отступать. Славик всегда славился тем, что в кулачных боях проигрывал разве что Самсону и то реже, чем он ему.

Однако пришельцев было на порядок больше, и они могли простить себе ошибки. А Славик не мог. И когда эта ошибка настала, чья-то нога сильно заехала ему по колену, обездвижила, и следом чей-то локоть вдарил ему чуть ниже носа, заставив челюсти щелкнуть. Славик свалился на землю пятой точкой, мир еще какое-то время кружился, а дурни из соседней деревни уже были рядом и собирались добить короля Мая.

Но этого не произошло.

Что-то случилось. Около ног Славика свалилось сначала одно тело, затем второе. Когда зрение пришло в порядок, он увидел незнакомого мальчишку, который зверем вгрызся в толпу подеждовцев.

Вот и первая опущенная печень, выбитые зубы, подбитое колено.

Это был не человек, а вихрь, который оставлял после себя стонущие от боли тела. Движения были не столько быстрые, сколько экономные. Ни одного лишнего замаха и ни одной лишней демонстрации.

Остатки липовцев воодушевилиись. Из-за спин закричали девчонки, засвистели и принялись ругать пришельцев. Детина Самсон умудрился подняться и с новыми силами ринуться в бой. За ним последовала еще четверка парней.

Новопришедший парнишка закрутился волчком. Кулаки проходили мимо него, словно тот был призраком, но для призрака его удары ощущались слишком больно. Кто-то даже попытался взять его в захват, обнять, чтобы обездвижить. Кончилось тем, что борца ловко перебросили через бедро и опрокинули спиной о землю. Если бы не плотный игольник, упавший парень точно бы потерял сознание.

Когда с соседнего костра показалось подкрепление, ряды подеждовцев дрогнули, если не сказать, рассыпались. Те, кто был на ногах, ломанулись в лес, выкрикивая ругательства. Им в след летели камни и ветки, ругательства и насмешки.

– БЕГИТЕ! БЕГИТЕ, КРИВОЗУБЫЕ УПЫРИ! – смеясь во весь голос, кричал Славик.

Ему вторили женские крики.

– Хорошо подрались! Ай хорошо! Эти утырки совсем берега потеряли! Надо было их на место поставить! ЭЙ! Самсон? Как ты там?!

– Пойдет, – хмыкнул великан и, зажав одну ноздрю пальцем, высморкался кровавой кляксой. – Сам-то как?

– Я? Живым себя почуял! Аки настоящий король сегодня войско в бой повел! А?

– Тогда у нас и это, – продолжал Самсон. – Герой есть. Если б этот не появился, нас бы числом задавили, – кивок в сторону парнишки.

– Точно! Ты чьих будешь, парняга? Кулаками славно машешь! Ох, как славно. А мы таких уважаем. И уважаем, что на нашу сторону стал в сей сече. А потому, как король сего праздника, приглашаю тебя за стол!

Парнишка перед ним мягко улыбнулся и поклонился. Выглядел он как хируфимчик, поющий в святом хоре.

– Благодарю, и с почтением ваше приглашение принимаю, – ответил парнишка. – Мое имя Петр. А ваше?

– Славик! Славиком меня клич, Петруша! Будем знакомы и будем вместе пить! Эй, Самсон, давай, приводи наших в чувство и айда продолжать! Королю и королеве еще надобно кострище перешагнуть!

Самсон только замахнулся своей лапой, чтобы "слегка" постучать по лицу отключившегося липчанина, как тот открыл глаза и в ужасе заскреб ногами игольнику, крича, что проснулся.

– Какими судьбами в Липке, Петруша?

– Проездом, мэтр. Двигаюсь к сердцу империи, чтобы прогуляться по храму Девяти Лиц. Посмотреть на мощи святых и вдохновиться, – продолжил мальчишка чуть смущенным. – Я подмастерье мастера Иогана Крайга из Брукалец. Иконописец.

– Точно иконописец? – деланно хитро спросил Славик. – Не знавал я таких иконописцев, кто так умело мог бы толпу матерых рубак разогнать в одиночку.

– Вы... ты, Славик, не представляешь, во что могут обращаться споры о современном икусстве, – до безупречности невинно улыбнулся Петруша. – И это я не говорю о филологах и книгочеях... Разок видел очень серьезный мордобой, связанный, кажется, с буквой ё и сослагательным наклонением.

Славик смерил пришельца взглядом человека, который точно знает, что прячется под социальной маской. Однако Петруша даже под ним остался тем, кем представлялся, и только глупо улыбнулся. И эта улыбка была последней капелей, которая заставила Славика улыбнуться в ответ и похлопать новообретенного друга по плечу:

– Девушки! Налейте Петруше выпить! Но на мою Галечку не засматривайся, архаровец! – кашлянув, он заговорил потише, обняв Петрушу, как закадычного друга. – А в остальном, покуль майский день празднуем, свободных девок можешь и зажимать. НО! Есль сами дадутся. Усек? У нас деревне нормально к такому относятся. В такие дни мальчики должны становится мужами и не бояться загреметь в мужья. Детей, чуть что, воспитает деревня. Дитя в праздник – это дитя Липки.

С этими словами Славик снова похлопал Петрушу по плечу и отправился к своей королеве Галечке. Та в свою очередь расцвела маленьким солнышком над холмом и бросилась в руки своего суженного. Тут же из-за спины подтянулись другие парни, в частности поломанные и побитые, но неистово обожаемые девушками, за которых схватили по морде.

– На вот. Выпей, – громыхнул голос Самсона. Сын кузнеца предложил огромную пивную кружку с пенистой шапкой. – Лихо ты. И шустро. Не все я, конеш, видел, но тому рябому знатно в челюсть двинул. Видно, что не с благородных. Те так не дерутся.

– Люди научили. Когда долго бьют и не убивают, рано или поздно начинаешь что-то понимать. Да и немного чести в том, что я сделал. Те, с кем я дрался, были пьяны, простите за выражение, в говно.

– Говно не в говно, а пьяных лучше бояться, – многострадально покивал Самсон. – Такие и хотеть не будут, а могут убить. Смекаешь? Так что... спасибо. Зная баб наших, если б не смогли мы сдюжить, они б полезли... А там страх. Прикинь, слышать от этой мрази деревенской что-то типо "А задница твоей крали была что надо...". Отбить отбили, а потом еще б пришлось дурь выбивать.

– Не знал, что все так серьёзно.

– Да-а-а, – Самсон махнул рухой. – Деревня. Вот в городе! Там цивилизация... Видал улицы мастеров? Там все прям... дышит. Жаром, мехами, кожей. Живое место!

– Металической стружкой, конской мочей и химикатами... –как бы для себя ответил Петруша. – Часто вижу, что такие, как ты, пытаются из провинции в град податься. А ведь здесь красиво. Спокойно. И медленно, – вдруг заговорил Петруша, потягивая пиво из кружки. – Люди привыкли растягивать время, дарить его, отдавать, убивать... В городах это превращается в геноцид. Очень быстро. День-ночь-день-ночь. А в деревне человек живет со временем в согласии.

– Угу, – после долгой паузы выдавил сын кузнеца, не найдя чего противопоставить. – Правда, толку от такого времени немного. Кто делом не занят, тот горелкой спивается.

– От времени должен быть толк, если ты можешь этому времени что-то дать, – пожал плечами Петруша. – А если не можешь или не хочешь, можно стать человеком. Найти, например, смысл жизни.

Затянулась пауза.

Даже зарево костров не мешало небосклону сиять гвоздиками звед. Они складывались в созвездия, а созвездия в широкое полотно, расшитое алмазными нитями, на которое кто-то очень давно пролил топленное молоко. Млечный путь оттдавал зеленоватым и фиолетовым, чуть-чуть синим и голубым.

– И что за смысл жизни? – не удержался Самсон.

– Наслаждаться течением времени... – ответил Петруша и прокашлялся. – В конце концов, у людей его не так много. Торопить это время или торопить себя, это как-то... расточительно.

– Либо ты философ, либо пиво крепкое, – хмыкнул Самсон. – Хотя, славный ты хлоча, Петруша. У Славика на таких глаз наметан. Хорошо в людях разбирается! Видал Гальку? Женится с ней собирается! Красивые, чертяки, хорошо вместе смотрятся!

– А чертей не боишься в такую ночь поминать? Ведьмы, говорят, в сий день на Лысую Гору слетаются. Да и нечистики бродить по лесам начинают, – осадил нового друга Петруша...

...и отметил, как рука Самсона чуть сильнее сжалась на ручке кружки. Отметил и дернувшийся глаз, и натянувшуюся жилку на шее великана.

– Мой тебе совет, – неожиданно хмуро заговорил Самсон. – Хош тут как свой остаться, радуйся, веселись, пляши, но про чертей даже не заикайся. Смекнул? Я-то понимаю, что в такую ночь оно не мудрено... но прост послушай меня и поверь на слово...

Костер на холме вспыхнул просмоленной лучиной. Заплясали искры, заплясали люди. Тут уже и подоспел Авраам с женой, принявшись отчитывать парней, что ввязались в неравный бой. Однако делал салтыс это скорее из вредности, отмечая победу с легкой гордецой и усмешкой в голосе.

На Петрушу Авраам тоже поглядывал, но не подходил. Сейчас староста был занят тем, что поправлял и отряхивал костюм Славика от налипших иголок, земли и сухостоя. Рядом ему попомгала Галька, влюбленными глазами глядя на своего суженного.

**

Когда Король и Королева Мая прыгнули через костер, Самсон уже ушел и оставил Петрушу одного. Тот, однако, не скучал и выглядел расслабленно, привалившись к одному из полупустых столов. Одной рукой он держал кроличью лапку, второй – кружку пива, и попутно закусывал листьями салата, устлавшего деревянную миску с овощами.

Петруша ждал и наблюдал. И то, что он наблюдал, ему не нравилось, как может не нравится все, что сложно понять. Над деревней что-то было. Странное, почти эфемерное. То, во что можешь часами вглядываться, и с первой мыслью о том, что «Вот, разглядел!», и потерять из фокуса искомое.

Песни ударили с новой силой. Кто-то сочинял шутливые памфлеты про убежавшую деревенскую рать, а кто-то – про героя, который пришел и всех спас. Девичьи взгляды часто цеплялись о крепкие руки Петруши, а затем смущенно отцеплялись, сменяясь улыбочками и игривыми смешками.

В такие моменты Петруша чуть яснее понимал, почему люди у Великого были любимейшими из созданий...

И его привлек шум. Со стороны костра тянулась процессия из нескольких десятков парней. Двигались они как комета – самый большой кусок нес на руках Славика, а хвост растянулся дальше и подбадривал первых не сбрасывать темп.

Очень скоро Славика сбросили на землю около Петруши.

– Да шо вы заладили, мужики!? Не буду я с другом на кулаках сходиться в такой праздник! – закричал Славик, загнанно улыбаясь. – У меня сразу появляется аказия поддаться!

– А Славка наш испужався! – поддал кто-то с толпы. – Как со мной маху давать, так когда угодно... до сих пор пузо болит после твоих кулачищ!

– Ага-ага! – следующий голос. – Видал я, как этот Петруха мочит. Там даж кулаков не видно! Зассал! Король-то наш за...

– Хайло закрой, морда пропитая! Эй, Петрух, у нас тут спор затеялся! – заговорил Славик. – Что я тебя на кулаках победить не смогу. А я не знаю, как у вас иконописцев в цеху к таким развлечениям относятся, вот...

Голоса затихли. Если Славу можно было науськивать как угодно, то гостя словами никто цеплять не решился. Все ждали его решения, а Петруша сделался непроницаемым и задумчивым.

С одной стороны, можно тактично отказать. Славик будет не против и поддержит. Все пойдёт по тормозам и скатится к обычной рутине. С другой стороны, можно тактично победить. Однако чужака больше уважать не начнут. Еще недостаточно выпили. И самый выигрышный вариант...

– Я пришел сюда как друг, – начал Петруша. – Хочу таковым и уйти. К тому же... закон гостеприимства говорит вполне ясно, что я не имею права поднимать руку на хозяина дома. Ровно как и хозяин дома не имеет права поднимать руку на меня, пока мною не будет нарушен сий Закон Божий.

Сказал бы эти слова кто-то иной, даже гость, его бы обвинили в трусости и мягкотелости. Но от Петруши это звучало действительно как... Закон. Лицо херуфимчика и абсолютная тупоголовая искренность обезоружила даже самых рьяных соглядатаев, которые теперь ковыряли дерн носками своей обуви. Кто-то даже устыдился, что такую затею вообще придумали в их обществе.

– Но! Коли к нам пришел Король и, уж вижу, летит на всех парах Королева этого Мая, принесите мне кусок кожи выделанной. И встаньте во-он на том валуне. Красок у меня немного, но...

– У меня дядька в красильне пашет! – крикнул один из тех, кто только что хотел драки со Славиком. – Там красок этих, ужрешься! ЩА!

– А я за кожей сбегаю! – пискнула одна из дам.

– Не. Лучшей я, – выдвинулся вперед Самсон. – Петро, я могу и на раму деревянную кожу-то натянуть. Видовал в городах малюнки свои рисовальщики так и рисуют.

– Да. Было бы неплохо, – отозвался Петруша.

И дело сдвинулось с мертвой точки.

Петр не отказался от боя. Он показал, что бой запрещен, и нашел этому достойную замену, которое понравилось местным даже больше, чем кулачный бой (а такое в деревнях бывает редко).

Петруша, как можно было догадаться, Петрушей был только на половину. Сиэль никогда не был подмастерьем иконописца, однако в монастыре успел познакомиться с очень умелым татуировщиком и создателем игровых карт. Рука у него была набитая, и каждая игровая пачка отличалась уникальным стилем (речь о том, что они были краплёные).

Рисование стало одной из немногих отдушин Сиэля, хотя бы потому что оно приблежало его к творцу... если не к тому, что на небесах, то хотя бы к тому, что находился внутри него.

Красок действительно было много. Палитра сложилась приличная. И Самсон пришел не с пустыми руками, а с целой рамой, поверх которой натянули дубеную оленью шкуру. По словам великана шкуру эту, по-хорошему, нужно было бы покрыть мелом или клеем, но никто ждать не хотел.

Первые мазки были широкими. Они обозначили контур и были очень небрежными. Так как большая часть зевак хотела увидеть "магию", приходилось тварить ее быстро. Контуры обросли деталями, валун под ногами властителей Мая получил тени, блики и рефлексы...

– О... Ого...

–Мг...

–Вот це он как так? Гля, как живые...

И действительно. Пара на картине оживала, превращалась в двух живых людей, держащихся за руки, а на фоне их сияли звезды и луна. Лица получились очень похожими и были нарисованы не на иконописный манер, но тем не менее вызывали у смотрящих первобытный трепет. Галечка превратилась в святую: сильную, но одновременно хрупкую, яркую как маленькое солнышко. Она развеивала мрак вокруг себя так же ясно, как лучина. Люди тянулись к этому свету как к великой благодасти. Картину можно было сделать лучше, но...

– Слав! Иди посмотри! Это ну ваще...

Но первой с валуна сорвалась Галечка. Улыбающаяся, веселая, она перебежала за спину Сиэля и взглянула на холст. Короткий вздох, прижатая ко рту ладонь... и широченная от уха до уха улыбка, после которой дочка старосты начала быстро-быстро топать ножками на месте.

– Это чудо! Петр, у вас удивительный талант! Сколько мы должны вам за... за это? Я хочу оставить это в нашем доме... Чтобы детишки, мои и Славы, видели своих родителей всегда... такими. Красивыми!

– Хо-хо! Уже о детишках гре...

Говорящему прилетел смачный подзатыльник и тот замолк.

– То, что эта работа будет храниться у вас, уже достойная плата. Но коли я и смею просить большего, то... если вас спросят дети, кто нарисовал эту картину. Скажите, что Петруша.

– Обязательно! – Галька схватила деревянную раму и закружилась с ней в сторону Славы. Остановилась и показала ему. – Смотри! Смотри какие красивые!

– Ага... особенно ты, – Слава дышать забыл, глядя на рисунок. – Платье твое, как живое вьется. Петрух! Если и святые твои такими живыми становятся, то ты всех нарисуй! Глядишь, вернуться и наведут тут порядков, как прежде было!

Петруша, он же Сиэль, конечно же сказал, что нарисует. И конечно же выпил за здоровье Короля и Королевы. И конечно же поблагодарил каждого, кто восхищался его картиной.

И конечно же, как и все таланты, которые вовремя о себе не напоминают, остался забыт.

Народу нужно было дать выпить. Тот же Самсон все еще исподлобья наблюдал за гостем и явно не забыл, как тот ненавзчиво начал тему про чертей. Может он и выглядел как увалень и был увальнем, но под этой черепушкой дреопетека скрывался хищный ум.

К тому же ощущение чего-то неправильного все еще витало в воздухе. Казалось, когда внимание Самсона наконец убегало в сторону праздника, за Петрушей начинал следить некто иной, тоже настороженный и внимательный...

Много знаешь, хуже спишь

Праздник снова сместился к Майскому Древу. Девушки хватались за ленточки и кружились по кругу. Парни прихлопывали в ладоши. А внутри Сиэля вдруг ударил по голове весь выпитый за ночь хмель... картинки слегка смывались, песни казались очень заразительными, а ноги просились в пляс.

– Скучаешь, герой? – девушка словно возникла из неоткуда.

Сиэль напрягся, но не дернулся. Перевел глаза на незнакомку, решившуюся с ним поговорить, и отметил – симпатичная. В нынешнем состоянии более глубокие выводы делать было сложно. У нее были длинные темные волосы, такие же темные глаза, налитые кровью губы. На ней было платье, и оно было мокрым от танцев и ритуальных обрызгиваний. Легкое льняное платье, будучи белым, почти совсем утратило свою способность что-либо скрывать – особенно в области бюста.

– Никак нет, госпожа. Как можно в такое время...

– Не морочь мне голову, – усмехнулась она. – Я вижу какой ты на самом деле. Девушкам такое дается проще. Им нужно оценить самца, прежде чем подпустить его к себе. И знаешь что? Тебя бы я подпустила, покажи ты мне свое настоящее личико.

– Не могу знать, о чем вы, госпожа...

– А если я расскажу тебе о том, зачем ты сюда приехал? – горячий голос шепнул ему на ухо. – Ты ведь ищешь повозку, да? И того монашека, который приезжал к нам. Не буду говорить его имя. Оно, скорее всего, такая же выдумка, как и Петруша, а значит бесполезный звук.

– Ты умеешь удивить, – лицо Сиэля выровнялось. Стало острее. Потеряло частичку своего ангельского подобия и стало чуть человечнее. Чуть злее. – Ну и где я прокололся?

– Таким, как я, положено все знать на своей земле, – потянулась незнакомка, из-за чего один из сосков провел по обратной стороне ладони Сиэля. – Повитуха. Ведьма. Векшица. Я помогаю этой деревне... после ухода на покой бывшей жрицы. А ты знаешь, какой корень в слове ведьма? Веды. Сакральные знания. Иногда их нужно искать на виду, ибо зримые истины всегда находятся перед нами, но мы их не замечаем, в силу того, что не ищем. Тебя я искала. Знала, что придёт кто-то такой.

– Ты очень тонко сделала вид, что ответила на мой вопрос. И что дальше? Расскажешь Аврааму и остальным?

– О, мне нет до их предрассудков никакого дела, – усмехнулась девушка. – Но, в силу своей женской природы, во мне взыграла коварность. Представляешь? Я хочу обольстить и соблазнить тебя.

– Многие на моем месте сказали бы, что у тебя получается.

– Многим другим я бы и не вскрыла все карты сразу. И поэтому, если ты не пойдешь сейчас со мной во-о-о-он в тот сарайчик, я буду просто вынуждена рассказать салтысу о своих догадках.

– Может, тогда расскажешь, почему они так не хотят, чтобы чужие что-то узнали?

– Хорошая попытка, Петруша. Но так и быть, я расскажу. По пути. Возьми меня под руку. Да, вот так...

Девушка прижалась грудью к руке Петруши. Горячая, она пахла полевыми травами, деревом и смолой. Сиэль почувствовал, как в ушах зашумело... но это было не от алкоголя. Лёгкий морок отвел от них взгляды, и ни один из празднующих не обратил внимания на потерявшегося гостя.

– Слыхал же, Петруша, что церкви многие боятся? – вдруг начала незнакомка, смахнув с лица волосы. на бледном лице проступил румянец. – Оно не мудрено. В свое время цепные псы сделали много такого, за что привратник Рая отправляет прямо в ад. Массовые сожжения и утопления; обычные убийства, резервация имущества еретиков и ведьм в пользу церкви. Пострадали и рыжие девушки. А ты видел, какова дочь салтыса?..

Дверь в сарай скрипнула. Там было темно и пахло чем-то спертым, но ароматным. Чем-то таким, что вдыхаешь, и хочешь вдохнуть больше чем полные легкие. В воздухе мелькали пылинки, высвечиваясь в длинных полосах света, идущих от все еще горящих костров.

Незнакомка, наконец, отпустила руку Сиэля и вышла вперед, поправляя волосы:

–...кирха местная сгорела. Священник собрал монатки и ушел за деревню, аккурат в старые храм. И все бы ничего, да повозка эта дьявольская, когда проезжает, именно к тому храму и отходит. Те, кто осмеливался идти на звук, проводили его прямо к дому Господня, представляешь?

Девушка расшнуровала завязки на груди, распоясала талию. Платье повисло на ее плечах, мешковатое и такое лишнее. Оно делало намного больше, чем нагота, ведь давало "проспективу возможной наготы". В таком состоянии фантазия рисовала тысячу ярких ненастоящих образов, вместо одного, но настоящего.

Сиэлю показалось, что после того, как платье сползло ниже, оно стало держаться исключительно на Божьей помощи.

– У греховного отдела церкви всегда была привычка предполагать... – продолжала ведьма. – Возможно бы никто не пострадал, но это маловероятно. Паства, которая шла вслед на дьяволопоклонником... достойна наказания. Как думаешь, кого бы выбрали в качестве козла отпущения?

– Я бы хотел сказать, что это была бы ведьма. Но в этом столько же правды, сколько и кривды, – ответил Сиэль присел на топчан при одной из стен, проводив глазами несколько теней прошедших мимо сарайчика. – Тебя здесь никто не выдаст. Да и большая часть знахарок, что были поумнее, уже стали называть себя врачами и хирургами... хотя в прошлом и то и другое считали видом современного искусства.

– И какой же вывод?

– Галя. Дочь салтыса. Рыжая, в веснушках. Таких, как она, уже принято сжигать из традиции... Потому что если они это делать перестанут, окажется, что все предыдущие жертвы умирали в муках просто так.

– Авраама здесь уважают. И когда он попросил оставить тему с бесами, его послушали...

Ведьме показалось, что глаза Сиэля в темноте блеснули. Был ли это отблеск костра или чего-то еще, она не поняла.

– Решили разобраться сами? – голос монаха прозвучал нарочито спокойно.

– Даже если и да, то что?

– Мудрость толпы остается прежде всего толпой, а не мудростью, – отвечал Сиэль. – И речь идет не только о спасении возможно невинной жизни, а спасении душ тех, кто захочет в этом участвовать.

– Выйди и скажи это. Во ве-е-есь голос, – ведьма подошла ближе, улыбаясь лисицей, что оказалась в курятнике. – И посмотрим, будет ли спасена твоя душа, или тебе придется спасать ее самостоятельно. Уноситься волком по нетоптанным стежкам; скакать ланью над ручьями; змеиться по ярам. И бояться, как умеет бояться только человек.

Ведьма оказалась совсем близко и прижала руки к груди Сиэля:

– Страх толкает людей на ужасные вещи. Парализует только члены только глубокий ужас.

Платье упало. Тысячи картинок превратились в одну, более или менее усредненную. Крупные бедра, узкая талия, широкие ноги и огромная грудь. Сиэль как-то задумывался, почему мужчинам нравится все "большое" в дамах, и понял, что дело не совсем в обычном делении вкуса. Крупная грудь говорила о том, что эта девушка может прокормить ребенка. Крупные бедра о том, что сможет спокойно родить. Подсознательные крючки...

...которые не читались в ней.

Что-то в ее формах было не так. Слишком идеальные и созданные для другого. Ни единой родинки или намека на дефект. В полумраке могло показаться, что эта белая бледная кожа сама по себе истончала блеклый лунный свет, терявшийся в дюйме от тела.

– Сильное сердце... – шепнула ведьма. – Быстро бьется. Мне кое-что это говорит.

Ответа не последовало. Даже если бы Сиэль и хотел что-то сказать, у него бы не вышло. Желудок скрутило жгучей болью предвкушения, азарта и чего-то еще. Горло сжалось.

– Ты или никогда не был с девушкой, или не был с ней очень давно, – она прикусила губу, и та побелела лишь на секунду, чтобы налиться краской сильнее прежнего. – Обожаю необъезженных жеребцов. Тех, которых нужно разогнать в голоп, дать им волю, чтобы они не останавливались, пока пена с губ не пойдет.

Ее рука опустилась по груди Сиэля, скользнула по животу к завязкам брюк.

– Но таким, как ты, нужен стимул. Ты ведь выполняешь Волю Его. А Грех перестает быть грехом, если ты в нем греха не видишь. Так ведь работало Древо Познания, да? Ты дашь мне себя на ночь, а я... расскажу, где может быть твой товарищ-монах.

Она усмехнулась. Сжала Сиэля через ткань, прижалась грудью так, что ее можно было почувствовать. За спиной монаха предательски выросла стена.

– Все одна маята... – мурчала ведьма, поглаживая Сиэля рукой . – И никто рассказать не умеет. Что было, то и будет... Очередное грехопадение в обмен на знание. Так по-человечески.

Только теперь она обратила внимание на его руку. Нет, та не лежала у нее на груди и даже не на бедрах. Пальцы парня сложились в сложную структуру знамения и теперь больше походили на дрожащую лапу ястреба. Однако ничего не происходило.

– Хм... Ты ведь не возвал к Его силе. Верно? – ведьма взяла руку Сиэля. Поднесла к своим губам и лизнула его указательный палец. – Если правильно вижу один из щитов. Думаешь я пытаюсь наслать на тебя морок? Нет, мне известно как это делать, но... принуждать к тому что, мужик готов сделать сам, в высшей степени глупо.

– Отойди.

В подтверждение своим словам монах толкнул ведьму в ключицу, но знамения не опустил. Рука дрожала.

– О. Грубость. Она разбавляет скуку. Хотя многие обладатели члена прибегают к ней сугубо для тог,о чтобы выдавить из девушки хоть какую-то эмоцию. Удовольствие они дарить разучились... – самодовольно, как умеют только ведьмы, – сказала она. – А знамение ты так и не использовал. Хм. Боишься, что Он тебя оставил. Что Великий не ответит. Да? Попасть в Его немилость просто. Ослушаться приказа или глупого закона, в котором есть лишь прихоть старика, и будешь пару вечностей гореть в адском пламени его гнева.

Ответа не последовало. Ведьма умела читать людей. Это входит в обязанность тех, кто строит свою жизнь вокруг тех, кто с пьяного угара может тебя сжечь. И пусть монах владел своим лицом очень хорошо, нарочитая серьёзность его выдавала.

– Впрочем, гнев, это все еще не безразличие. А? Любовь может терпеть всякие чувства, сносить самые капризные эмоции. Но не безразличие. Ты ведь его и боишься, я права? Тут не надо быть семи пядей во лбу, чтобы...

– Потому что есть повод бояться, – сказал Сиэль, и ведьма вздрогнула от того, что за сталь прокатилась в этом голосе. – И потому что мне стыдно обращаться к милости Его, после того, что я сделал. Я обещал себе, что познаю этот мир в полноте, который позволит мне принимать верные решения. Те решения, на которые я прежде не решился.

– И предпочтешь выбрать трусость? Когда девушка так близко и когда ты ее своими речами очень раззадорил?

– Предпочту найти ту, которой захочу смотреть в глаза на рассвете, – бросил Сиэль. – Ту, которой захочу целовать руки и плечи. И ты не та, кто мне нужна. Прости... если здесь есть за что извиняться.

– Но...

И он вышел. Просто открыл дверь сарая и растворился в светлом прямоугольнике света, оставив ведьму стоять одну, нагую, обдуваемую теплым сквозняком и музыкой с улицы.

На секунду что-то в лице девушки изменилось. Выражения на ней принялись сменяться быстро-быстро, словно заготовки на самые разные случаи. И остановились лишь там, где была безобразная физиономия бесконтрольной злобы...

Сиэль шагал между домов и расставленных полупустых столов. Старался держаться теней и не тревожить уставших от шума собак; обходить коровьи и свиные кучи; плетнины и клетки. Однако и все эти предостережения не сыграли в его пользу...

Самсон уже снова пригубил из пивной кружки, обнимая свою маленькую, в пол его роста, девчушку в красном, с белыми орнаментами на чепчике, когда ухо его стрельнуло. Ощущение, что там взорвался дикий звон, заставив носителя этого уха быстро сунуть в это рабочее отверстие огромный мизинец – ни один из других пальцев туда не помещался.

Но что еще хуже, Самсон каким-то инстинктивным образом обернулся в строну стрельнувшего уха и заприметил ловкую фигуру Петруши. Тот торопился за пределы деревни. К дороге, что вела к Старому Храму...

С новой силой заиграли бубенцы, запели дудочки. Сын кузнеца нахмурился и сильнее прижал к себе девочку, когда та хлопнула его по груди и не указала пальчиком в сторону ближайшего сарайчика:

– Гля! Гля туда! Кто это ее так...

Из сарая выходила местная знахарка. Завязки на ее платье были распущены, глаза, темные от слез, опустошено смотрели в землю, а руки зажимали низ живота.

– Обожди здесь, деточка, – тяжелым рыком, словно медведь, просипел Самсон. – Или пойди, вон, поспрашивай у знахарки, что стряслось. И есль что-т важное, бегом к салтысу доложи. А мне по делам сходить надабна.

***

Над головой, в кронах, пели зарянки, насвистывали свои мелодии соловьи и тренчали дрозды.

Можно было бы сказать, что Сиэль чудом нашел узенькую дорожку, стлавшуюся сквозь лесную чащу, но это было бы не совсем правдой. Местные земли, как и большую часть земель империи, он знал очень неплохо, если не сказать хорошо. И о старом храме монах тоже знал, как и знал, что храм этот раньше принадлежал староверам, до тех пор пока новая вера огнем и сталью не доказала, что она вернее. После нескольких очень важных сожжений и освящений храм вдруг стал правильным – вместо идолов расположил кресты и иконы, а вместо ритуального камня там встала кафедра.

Впрочем, спросом храм пользоваться не стал. Слишком далеко и слишком страшные легенды вокруг этого места ходили. А последний пункт немаловажный: люди, которые силой убеждения могут исцелять и отпускать грехи, могут, стало быть, этим же убеждением оживлять собственные страхи.

По проезженной дороге идти к храму было много проще, нежели продираться через кустистый подлесок, получая по лицу то лапой ели, то веткой репейника. Деревья вокруг выстроились как рога, нависая, обрастая по обе стороны дороги настоящей стеной. Встреться здесь две телеги навстречу друг другу, не смогли бы разъехаться.

Но после недолгого быстрого шага по этой дороге Сиэль встретил первую странность. В небольшой выбоине, где обычно после дождей взрыхляется приличная болотная заводь, колея зарывалась вглубь. Монах даже присел, чтобы лучше рассмотреть это место, и вполне закономерно обнаружил кучу брызг в том месте, где колеса условной телеги должны были зарыться. Было ощущение, что ось, оставившая этот след, крутилась сама собой...

Шорох.

Первым вышел Самсон. Великан вырос из неоткуда чуть дальше по дороге, держа перед собой очень убедительную и очень опасную палицу. Сын кузнеца и прежде не отличался такой чертой как дружелюбие, но сейчас и вовсе предстал перед монахом, как ангел войны.

– Петруша значит, – сказал великан достаточно тихо, но лес провел этот вибрирующий бас до слуха Сиэля. – Подмастерье. Тебя как гостя за стол пригласили. Накормили и предложили место на празднике. А ты...

Плевок выдался что надо. Увесистый, с определенной интонацией. Таким плевком можно и умыть, и унизить. И у Самсона это получилось.

– Ага, Петруша, – второй голос. – А я ведь тебе поверил!

Славик. Все еще в костюме короля Мая, все еще слегка помятый после драки и праздничной попойки, но без оружия. Он вышел с другой стороны дороги, срывая с одежды колючки.

– Слав! Гляди, чтоб в чащу не драпанул. И на меня гони, – начал сын кузнеца и двинулся в сторону Сиэля.

– И даже не дадите шанс мне оправдаться? – задал закономерный вопрос монах.

– Пробовали уж с тобой змием разговоры разговаривать. Отбрехал ты уж свое... – только и сказал Самсон.

А потом бешенным вепрем бросился на Сиэля.

И Самсон знал «первое правило». Оно гласит – если хочешь поймать человека живым, бей его по голове, бей его в висок или дыхло, а потом ногами по почкам, чтобы потом было удобнее забросить тело на плечо.

Палица свистнула в дюйме от головы монаха, когда тот проскочил под рукой великана. Самсон, будучи закаленным в кулачных боях, среагировал быстро, но недостаточно. Его что-то... даже не ударило, а толкнуло в области колена, и сын кузнеца вдруг стал на порядок ниже ростом.

Спас Самсона чистый рефлекс. У него получилось перехватить колено Сиэля, которое тот направил в челюсть великана. Лапа, привыкая к тому, чтобы управляться с кувалдами и молотами сжалась на ноге монаха подобно тискам. К тому же, Самсон уже видел, как замахивается подоспевший Славик, и понимал, что сейчас строптивого лжеца нужно просто удержать.

Но случилось кое-что иное. Нога вывернулась, даже не пытаясь вырваться из ухвата. Резкое движение, после которого Сиэль оказался на шее Самсона, стянув ему горло ногами и повалив в спиной в грязь.

– Славик! Подойдешь ближе, шею ему сломаю, – вполне резонно объяснил Сиэль и в качестве подтверждения указал кивком на краснюшее лицо Самсона. – Я все еще хочу поговорить, Вы мне не враги.

– Но и друзья чужими именами не кроются. И не лезут туда, куда не просят, – просипел Самсон, чувствуя, что к глазам подступают черные точки.

– Я просто знаю, что слово лжеца и гроша ломаного стоить не будет! А ты как раз-таки лжец, Петруха, – бросил Славик, обходя Сиэля по обочине. – С инквизицией поди дела ведешь? Че молчишь? Сказать нечего? Ты ж так хотел говорить!

– Потому что нет тех слов, которые вы готовы слушать. Не дергайся, Самсон. Себе хуже делаешь... И ты, Славик, успокойся...

– Успокойся?! ХА! Ты вообще знаешь, что из-за тебя и тебе подобных люди мрут, за то, шо родились другими! Везде своих дьяволов видите. То родинка на сраке не той формочки, то кудри рыжие им не нравятся...

– Я пытаюсь от вас убежать? – прервал Славика Сиэль, с удовлетворением отметив, что кузнец под ним начал успокаиваться. – Может пытаюсь обвинить вас в дьяволопоклонничестве? Или призвать к благоразумию и не чинить преград служителю церкви?

– Значит все-таки на церковь працуешь... – даже как-то огорченно выдохнул Самсон.

– Да. Но не на инквизицию.

– А на кого же? – усмехнулся Славик.

– Это не имеет значения. А знаете, что имеет значение? Я единственный, кто может избавить вас от проблем. Если вдруг моей смиренной задницы не найдется в пределах монастыря с докладом, сюда отправят людей серьёзнее и уверяю вас, парни, они церемониться не будут. Возможно, вы сможете перебить и их, но тогда к вам придут еще, а за ними еще, и так до тех пор, пока на входе в вашу деревню не повиснет чье-то распятое тело с табличкой "еретики". Достаточно ярко представили картину? Вот. Я могу помочь вам ее избежать, потому что в этом и заинтересован.

В качестве подтверждения, Сиэль выпустил Самсона из захвата, но медлить не стал и быстро перекатился в сторону. А в следующую секунду уже стоял на ногах, глядя как Славик пытается поднять друга так, чтобы самому не оказаться на земле.

Было слышно, как мысли в головах липковцев завертелись ржавыми шестернями. Раньше у них все проблемы решались легко – если шпик, то поймать и задержать, а если он против, сделать все то же самое, но предварительно избив.

– Правду говорит, – признался наконец Славик. – Помнишь того? С шрамом на правом глазу? Весь дерганный по селу носился... Уж пару дней его не видел. Но ты, Петруха... или как тебя там, на самом деле, не думай. Мы ниче с ним не делали. Он сам кудысть сошел...

– Тогда вам тем более нечего бояться, – поддержал Сиэль. – Проведите меня до храма, и потом решим, что дальше. Убегать не буду. Нападать тоже.

– Собстна... можно и так, – хмуро признался Славик. – У меня глаз наметан. И когда смотрю на тебя, вижу порядочного хлопца, хотя и хочу тебе по зубам съездить. Не люблю, когда мои ожидания обманывают...

– Не получилось бы, – пожал плечами Сиэль.

– Думаешь, сдюжил бы против нас?

– Знаю, – коротко констатировал монах и выпустил из свисающей руки горсть земли.

Вторая рука вынырнула из кармана рясы, и на пальцах у нее был увесистый свинцовый кастет.

Второй Вавилон

Храм вырос среди леса, как свечка в торте. Со стороны могло показаться, что это просто огромный булыжник, который потемнел от времени и влаги, не забыв приодеться, как и все приличные валуны, в мшистые шубы. Но подойдя ближе, обнаруживались и очертания стен, и тесовая крыши, мелкие оконца-бойницы и купола над колокольной башней.

Впрочем, сам колокол по какой-то причине отсутствовал.

– Он уж как два месяца тому назад заперся здесь. Проповедей не ведет, – сказал Славик, глядя на храм снизу вверх. – Говорит, ему надо молиться в тишине, чтобы местное зло изгнать. Ну, а мы люд простой. Коль надо, значит надо. Мы молитву Великому отпустить и дома могем, пред иконой.

Если бы у кого возникла оказия зайти в притоптанные папоротники, а такая возникла у Сиэля, тот бы мог обнаружить рядом с храмом то, что обычно при церквях нет. То была пристройка, которая служила навесом над полевой кузней: горн, мехи, набор молоточков и клещей, напильников и расшпилей, несколько размеров наковален, пробойники и зубила.

При ближайшем рассмотрении можно было обнаружить и следы. Всем перечисленным пользовались часто. Угли в горне еще не остыли и плевались жаром. Но Силэля привлекло другое... чуть поодаль, ближе к кучке подобравшихся березок. Белые в черную крапинку, они смотрелись скромными девицами...

– Он рукастый мужик, – пропыхтел Самсон, но следом за Сиэлем в папортники не шагнул. – Мож он и святой отец, но еду не токма от нас и святого духа получал. Батька говорил, что железо его прям слушается. А батька мой с металлом работает с тех пор, как себя помнить стал. Сильно помогал и с товарами на продажу, и всем нашим с интрументом... потому и кирха сгорела. Огонь такой. Вредный.

Сын кузнеца закончил речь и посмотрел туда же, куда смотрел Сиэль. Тоже прищурился, а затем вместе с монашеком пошел вперед утопая по колено в папоротниках.

Ветки берез вели себя странно и словно расплывались при строгом на них взгляде. Чем ближе человек подходил к этой аномалии, тем сильнее ему хотелось отвести взгляд. Но известно, что кузнецов не берет или берет очень слабо. Заклиная огенную стихию к ним прилепляется определенноый иммунитет, ровно как и к монаху, который ту же способность получает при смиренной молитве.

Экипаж появился только когда Самсон и Сиэль подошли на пять ярдов ближе. В окружении крапивы этот аппарат смотрелся внушительно и дорого. На бортах, с обоих сторон был выгривирован крест и выписано имя «Яхве».

– Твою ж... – кузнец нахмурился и попятился. – Она ж... Бесы глаз отводили. Точно морок, – Самсон сплюнул.

– Морок не морок, а глаза от этого точно хотели отвести, – ответил Сиэль, глядя на усиленные оси и выставленные около колес рессоры. – Бесов тут нет.

Сын кузнеца промолчал, явно не поверил. В глазах его поселились искорка недоверия, которая пока теплилась где-то на дне его мыслей. Сиэль же на это не обратил никакого внимания. Обошел телегу покругу, зашел со стороны кучера и обнаружил пару ручек. Тянуть надо было вверх – это открыло приличных размером отсек, где громоздилась огромная куча металла, сплошь и рядом испещеренная патрубками, свинцовыми магистралями и мелкими винтовыми соединениями. В центре всего этого торчала ручка. Из самого отсека несло едреным спиртом, от которого с глаз выбивались слезы.

– Вот эт да... – присвистнул самсон и не смотря на запах с руками полез в отсек. Бесов он уже не боялся. – Тут и гномье литье есть! Адские камни... Ручка идет на этот привод. Странная какая приблуда. И несет... Лучину поднесешь, так бабахнет.

Сиэль не ответил. Подлез под телегу и усмотрел то, что колеса связаны странными соединениями с ведущим железным валом. Толком принципа работы альцеранец не понимал, но теперь точно был уверен, что беса точно не тратили свои адские силы, чтобы толкать эту бандуру.

Славик подошёл чуть погодя и присвистнул. Этого было не так сложно напугать, даже бесами. Но Самсон друга даже не заметил.

– Чудо... – говорил Самсон.

– Ага... – вторил Сиэль, – Вы со мной не пойдете? В монастырь?

– Туда? Не. Не пойдем, – почти виновато ответил Славик. – Нельзя... Да и бежать оттуда ты не смогешь. Окна мелкие, не проскользнешь. А мы туда не пойдем. Коль Святой отец сказал, что нельзя, значит нельзя.

Монах пожал плечами и двинулся вперед, к двери, которая на удивление оказалась не закрыта.

Внутри царил... даже царствовал полумрак. Казалось, его так давно не разгоняли, что он объявил права на это место и вполне успешно его аннексировал. И если темень здесь была важным королём, то королевой стала прохлада, которая заставляла кожу покрываться мурашками.

Притвор не освещался вовсе. По правую руку сгрудились какие-то пергаменты и свитки, плотно стянутые паутиной. Белый луч из бойницы выхватывал взорванную деревянную половицу в центре, и Сиэль благополучно ее обошел, не решившись тревожить в том числе солнечный луч.

Из нефа доносились голоса, и понять, откуда они идут, было делом непростым. Место, которое, по идее, должно было принимать горожан внезапно, превратилось в нечто совершенно иное: здесь везде на скобах были развешаны маслинные фонари, тут и там были сдвинуты столы, поверх которых громоздился раскрытый пергамент, какие-то железные и стальные детали, инструмент и тары с жидкостями.

–...представь, что задняя ось будет сделана из двух половин! – говорил из откуда-то из груды хлама голос. – Вот. Тут центр. Если эти шестерни расположить вот так, то внутреннее и внешнее колесо будут преодолевать одно и то же расстояние. Вывод: меньше износ и большая манёвренность! А если еще по старому чертежу поставить здесь пружины...

Там, где некогда с потолка и стен смотрели лики святых, теперь на всякого вошедшего смотрели строгие чертежи и столбики вычислений, из-за которых выглядывали потемневшие фрески.

–...пока одна из наших проблем – это огнекамни... Их искры хватает на двадцать миль. Брать большие партии слишком невыгодно. Если бы мы могли... воссоздавать энергию в процессе работы двигателя и преобразовывать ее в искру...

Иконостас порос пылью. С него смотрели святые лики, скучающе, почти безучастно и одновременно как-то... печально. А возможно дело было в освещении, если не сказать, в его ущербности.

Сиэль обошел особенно крупную груду мусора, прежде чем нашел обладателя голоса. Это был уже поживший мужчина, высокий, даже чуть выше Самсона. Борода у него начала серебриться, под глазами пролегли темные пятна и целые паутинки из морщин. Руки мужика, однако, были крепкими – такими при желании можно подковы на спор гнуть. Но что-то в лице этого мужичка говорило, что вреда эти руки ближнему никогда не нанесут.

Рядом же со стариком стоял еще один, в длинном плаще. Правый глаз посечён шрамом, а зрачок заплыл бельмом. Опершись руками о стол, он слушал и делал это достаточно внимательно, чтобы услышать как скрипнула половица под ногой Сиэля. Один единственный глаз монаха уставился на монаха и прищурился:

– Altserum deltsanis, – прошептал тот, что был со шрамом. – Альцеранец?

– Altserum Gorum. Да, брат, – ответил Сиэль.

– Гм... – протяжно, с особой интонацией, потянул шрамированный.

– Вы, молодой человек, очень и очень кстати! Лишние руки нам тут не помешают! – затороторил местный священник. – Я есть отец Инокентий. А вас как зовут?

– Сиэль, – ответил монах, не найдя в себе сил солгать мужичку.

– Будем знакомы! – он, Инокентий, сжал кисть монаха не хуже тисков и рванул ее несколько раз вверх-вниз. – Такой нескромный вопрос, юноша, а вы случаем не увлекаетесь металлургией? Может алхимией или более новой ее веткой – химией? Чертежами или работами шестерёночных механизмов?

– Э-э-э, – блеснул своим красноречием Сиэль.

– Простите-простите. Я... я сам не свой, честно признаться. С тех пор, как мне начали приходить,... мысли эти вот все, – Инокентий развел руками, указывая на все чертежи одновременно, – я как не свой. Приходится очень много записывать, чтобы не забыть и проверять, чтобы усовершенствовать... Но мою руку ведет Бог. Я точно знаю! Он вел руку величайшим книжникам, давая нам ветхий и новый завет, а теперь ведет мою, чтобы дать... я не знаю, как это описать, но это прекрасно.

Сиэль подошел к одному из столов, где лежал набор из латунных шестерёнок, несколько искалеченных клапанов с нагаром и пара винтиков. Смахнул с чертежа остатки вырезанного шаблона. Поднял. Там была изображена огромная чугунная цистерна, вся испещеренная стрелочками и цифрами. Рядом с цистерной было написано "порох" и сложные столбики вычислений. Чуть ниже – целый набор из валов, шатунов и цилиндров.

– О, это прототип двигателя, – улыбаясь, говорил Инокентий. – Даже, скорее, толкателя! Предполагалось засыпать в цистерну порох, закрыть и дать на него искру. Сила взрыва должна была приводить в движение коленчатый вал посредством поршня и преобразовывать поступательное движение во вращательное... но уехать на этом далеко не получится, а взрыв такой силы рано или поздно отправит экипаж в царство небесное... и вполне возможно, прямиком. Не зря на востоке порох использовали как пиротехнику... очень вредное соединение и требует точных подсчётов...

Рядом возник шрамированный альцеранец, и выглядел он напряжённым:

– Отец Инокентий... вы могли бы...

– О, не волнуйся мой мальчик, – хлопнул по плечу альцеранца Инокентий. – Все впорядке. Я еще вас двоих переживу!

– А это что?..

Палец Сиэля указал на чугунную трубу "Г" образной формы. Единственное, в плече трубы отверстие было коротким и закругленным, с очень маленькой дырочкой.

–О, мой дорогой, это Чихова Труба! – ответил жизнерадостный Иннокентий. – Часть топливной магистрали, в которой нагнетается этиловый спирт, под действием мускульной силы, прежде чем двигатель начнет нагнетать жидкость сам в себе. Назвал в честь чиха, во время которого мне и ниспослал Боже эту мысль!

Сиэль продолжал рассматривать чертежи "толкательного механизма", который почему-то стал отдавать чем-то опасным. Как самая мрачная из теней, которая каждую ночь выглядела обычно, но теперь вдруг решила стать не такой уж и обычной.

– Порох и цистерна... – Сиэль продолжал вглядываться в чертёж, а затем случайно сместил взгляд туда, где этот чертёж лежал.

На него со стола смотрела усталая икона.

– Таким механизмом можно придать ускорение чему угодно. Сильнее чем даже с луком или арбалетом, – продолжил Сиэль и посмотрел на Инокентия. – Это... оружие. Просто его еще не выдумали.

– Хм... Если мыслить в таком ключе, то да, – признался Инокентий. – Движение газов при подрыве пороха действительно можно использовать для ускорения иных частиц. Но превращать это в оружие? Кому это может прийти в голову? Зачем кому-то хотеть превращать эти механизмы в оружие? Это ведь бесчеловечно!

Ну да, – думал Сиэль, – это бесчеловечно и очень по-человечески. Создать то, что их в итоге и убьет. От алкоголя и табака до арбалета и балисты. А ведь все начиналось именно так... какой-то неизвестный незнакомец выдумал что-то безобидное, а менее безобидные особи приспособили это для убийства или самоубийства. И это не магия... ведь магию можно ограничить кругом тех, кто в нее посвещен. Это ограничить не получится. Это не получится даже остановить, ведь жернова истории сожрут и помнут все, что попытается их заклинить.

Но сказал он иное. Нужно было не выдать себя и уточнить:

– Где повозка? Та самая, что ездит без лошадей?

– За храмом, – альцеранец со шрамом возник рядом, как если бы все это время стоял рядом. – Не бойся. Я сделал все, чтобы ненужные взоры ее не нашли. Слышал твое имя, Сиэль. Представлюсь и сам. Демьян.

Протянутая рука была холодная, если не сказать ледяная, из-за чего могло сложиться ощущение, что пытаешься пожать руку ледяной глыбе. Инокентий смотрел на это рукопожатие как отец, который вдруг обнаружил, что ребятишки подружились.

– Я вас на секундочку оставлю! Нужно сделать чаечек на хвойной лапке! Ты, Сиэль, надеюсь ничего против цукарку не имеешь? Он очень красит чай! Секундочку!

И старик удалился за алтарь, оставив альцеранцев одних в главном нефе под пристальными взглядами святых, которым еще не закрыли глаза чертежи и вычисления.

В воздухе летала пыль, роилась россыпью маленьких белых точек, которые выхватывала белая щупальца света. Лампадки и фонари бросали на бледные лица монахов маслянные отблески оранжевого света, вскрывавшего пробежавшие там тени. Они так и стояли друг напротив друга, словно мартовские коты, которых отделяет лишь тоненькая полоска мира от того, чтобы не устроить адовый погром.

Однако где-то за алтарем зашипел чайник, и этот безусловно домашний звук, в какой-то мире, сбросил градус напряжения.

– Удивительно, – кашлянул Демьян в сжатый кулак, и шрамированный глаз его дернулся. – Совсем юный, а смог меня пронять. Ты же с монастыря южнее? Фома Аквинский настоятель?

– Да. Он, – Сиэль прислонился к столу, скрестив руки на груди.

– Мой монастырь севернее. Может слышал про город Садок? Мы там на окраинах осели. Отец настоятель Сергий Красный. Хороший человек, со стержнем. Во многом он и научил меня... быть. Поверил мне и в меня. Говорит, мол, кто-кто, а я не подведу.

Чайник перестал верещать резанной свиньёй и притих. Демьян какое-то время смотрел в одну, только ему известную точку, прежде чем снова кашлянуть.

– Впрочем, Сиэль, я не из тех, кто просит понять и простить. С тех пор, как я стал альцеранцем, делаю только то, в необходимости чего уверен. И если, пока мы играем роль джентельменов... которыми не являлись и не являемся, давай я попробую ответить на твои вопросы. Хех, быть может мои ответы заставят тебя бить меня чуть слабее, а?

– Почему ты не вернулся в монастырь с докладом?

– Значит решил начать со сложного... – грустно усмехнулся Демьян. – Потому что я требовался здесь. Потому что Великий призвал меня в это место не для того, чтобы я отсюда сбежал. Потому что полюбил... И не смотри так. Целибата я не держусь. Брака не боюсь. Она открыла мне глаза, Сиэль. Оба глаза. И то око, что слепо, увидело ярче прежнего, во что может превратиться наш мир, если мы сдюжим. Я... я даже не дерзну пытаться описать это, Сиэль. Не дерзну, потому что это... это рай, который мы потеряли.

– Хм, знаешь, Демьян... Нужно говорить, что ты меня удивил?

– Правда? Матушка в прежние времена говорила, что я удивительный мальчик, – хмыкнул Демьян. – Есть у меня чувство, что иной на твоем месте уже давно схватился за нож... ну, или принялся торговаться. Ни того, ни другого ты пока не сделал.

– И то, и другое я, при желании, еще успею сделать, – пожал плечами Сиэль. – Судя по тому, сколько здесь инструментов и запчастей, старика снабжают всем необходимым. Вижу, даже некоторые детали сделаны на заказ. Гномье литье.

– Талант без денег остается фантазией. Если дело в них, ты можешь назвать цену с таким количеством нулей, сколько не сосчитаешь и на руках, и на ногах разом.

– А ты доверяешь людям, что дают эти деньги? – Сиэль оторвался от чертежей, посмотрев в единственный глаз Демьяна. Тот не дрогнул. – Ты живешь не первый день. И раз уж мы оба с одного цеха, должен знать, у кого водятся такие количества нулей. А коль запамятовал, Демьян, я напомню. Это плохие люди. Ужасные, ибо заработать такие суммы честным путем невозможно.

Глаз Демьяна снова дернулся. Он попытался это скрыть фривольным жестом, словно бы потирал скулу, после бессоной ночи, но Сиэль заметил.

– Хм. Так ты веришь не им. Кому-то одному. И это она. Я прав?

– Прав, но не настолько, насколько хотел бы. Ты ведь увидел в его чертежах оружие сразу, так? А по глазам вижу, что паренек неплохой. Но сразу понял, как приспособить это к убийству. Назови хоть одного человека или коллектив, который не увидел бы в этом тоже самое?

– Я и не говорю, что эти знания нужно кому-то отдать, – погодя, ответил Сиэль. – Люди к этим знаниям не готовы, ровно как и не готовы к последствиям.

– И это решаешь ты?

– Да. Потому что стою здесь, перед тобой, и могу сделать то, что другие не могут.

– Убить старика и брата по вере? Возьмёшь грех на душу, только чтобы оттянуть неизбежное? То, что придумал Инокентий, придумает кто-то другой. Время принесло новое мышление, Сиэль. И ты, вероятнее всего, не окажешься рядом, чтобы снова испачкать свои руки в крови.

– Я и не доживу до этого момента, – ответил Сиэль, небрежно взяв один из чертежей двигателя. Конкретно, воздухосборника. – Инокентий один на... на очень и очень большое количество существ, способный на такой ход мыслей. Он изобретает новое, а не усовершенствует старое.

– И что? Прогресс, Сиэль, всегда приводит к лихорадке. Потому что идеи – это очень маленькие вирусы, к которым народу надо приспособиться. Но лихорадка стихает, и после нее снова наступает ожидание следующего приступа. Да, ум Инокентия убьет тысячи. Но и спасет не меньше. Знаешь, что я видел этим глазом? – Демьян указал на бельмо. – Крестьян, которые исцелялись от простуды голодной зимой. Повозки, которые обрабатывают землю. Я видел…

– Рай. Помню. И все еще держусь мнения, что люди к этому

еще не готовы. Продолжая твою, несомненно глубокую метафору с лихорадкой, Демьян, тело человечества может оказаться недостаточно крепким, чтобы пережить вирус.

– Думаешь, они когда-либо будут готовы?

– Надеюсь. И до тех пор не собираюсь давать им в руки оружие, которым можно убить самих себя. Должны пройти события. Люди должны напиться кровью от ножей и арбалетов, прежде чем получат оружие, которое может убивать эффективнее. Должно еще пройти не мало войн, прежде чем человек начнет ценить жизнь другого человека...

– Ты не видишь дальше своего носа... – почти разочарованно выплюнул Демьян. – Мы творцы, Сиэль! Мы! Великий создавал нас по своему образу и подобию, и коли так, вложил в каждого из нас творца. Он отнял у нас рай, потому что знал, что именно человек может построить его сам! Твой страх нас держит, потому как именно преодолев страх, мы можем стать кем-то большим!

– Вторая башня Вавилона... – только и ответил Сиэль. – Я здесь не в качестве палача, Демьян. И никогда никого не хотел убивать.

– Я выслушаю. Честно выслушаю, если у тебя есть другие варианты, Сиэль. Но их нет. Кому бы ты не отдал на опеку Инокентия, они превратят его детище в оружие. Империя? Да. Братства и гильдии? Тоже да. Церковь...

– Тоже да, если отдать его епарху, – закончил Сиэль. – Ты выразил свое уважение Сергию Красному. И знаешь, что церковь полна достойных людей, пусть и достаточно в ней недостойных. Мы можем отдать его...

– Нет.

Что-то в лице Демьяна изменилось, и сделало это так же мгновенно, как меняются маски во время классической драмы. Пожелтело, осунулось, огрубило.

– Это из-за нее? – спросил Сиэль, на всякий случай сжав одной рукой свинцовый кастет. – Знахарки из Липки? Да? Когда любишь, предательство своей веры и наставников выглядит не так и плохо в сравнении с предательством любимой. Наставники далеко. А ее глаза тебя могут ранить....

Молчание. Со стороны алтаря, серьёзный и неотвратимый, как свинцовая туча, стоял Инокентий с подносом чая. Когда именно он там появился, никто из альцеранцев сказать бы не смог.

– Возможно, я сейчас скажу то, из-за чего кому-то из нас придётся умереть, – шепнул Сиэль уже не скрывая того, что надел на руку кастет. – Знахарка пыталась обольстить и меня...

Ногти Демьяна заскребли по столу, оставляя на нем белые полосы.

–...на празднике. Говорила, что в обмен на любовь, расскажет, где ты и почему не вернулся в монастырь. Она ведь тебе предлагала то же самое? Знание. Запретный плод, на ложе без брака... познание добра и зла. Только, Демьян, ни ты, ни я не способны сейчас этого понять. Ты знал, что Люцифера звали Хранителем Знаний? Он мог дать все, и это все сводило человека с ума, потому что он не мог этого постичь. Я не сомневаюсь, что своим слепым глазом ты видел много, но сомневаюсь, что понял все это так, как следует.

Послышались краткий выдох Иннокентия и хруст шеи Демьяна, звякнувший сервиз и тяжёлое дыхание. Альцеранец смотрел на Сиэля ни как на человека и даже ни как на животное. Так смотрит пес, голодный до жестокости, пес, что предвкушает, как будет рвать соседского кота в клочья. Лицо он полностью перестал контролировать. Бледнота сменилась вишневым цветом, который расступался только на рубце шрама.

– Справедливости ради, Демьян, мы с тобой мало чем отличаемся, – поглаживая кастет, продолжал Сиэль, не глядя на брата. – И ты и я не знаем, что нужно делать и можем только догадываться, как лучше. И тобой и мной двигает любовь. Но...

Что именно за «но» мы уже никогда не узнаем.

Свинцовый патрубок с гулом вспорол воздух, появившись из рукава Демьяна. Но Сиэль этого и ожидал, как и ожидал того, что ударят его по голени, чтобы сбить прыти. Потому-то труба и ушла мимо.

– Стойте! – крикнул Иннокентий. – СТОЙТЕ ВО ИМЯ!..

Имя застыло на устах священника, и он тихо попятился, когда оскаленная физиономия Демьяна зыркнула на него всеми тонами ада.

Бой свернул пространство в одну точку. Сиэль подтянул носком сапога стул, вдарил по нему пяткой, отправляя кубарем под ноги Демьяна. Тот пинком отправил снаряд в сторону, заплясал, когда следом со стола в него полетели латунные шестерни, гайки и болты. Теперь в руках Сиэля тоже была труба, – Чихова Труба.

Удары сыпались один за другим, и каждый заставлял предплечье соперника деревнять, а ладонь печь недобрым жаром.

КЛАШ! БАХ-БАХ! ДЗ-з-з-зь-тах-тах-тах.

Демьяну удалось подцепить своей трубой закорючку Чиховой трубы. Он потянул противника на себя, надеясь выбить Сиэля из равновесия, но тот ловко поднырнул ближе и ударил кастетом. Демьяна спасла смесь интуиции, уличных драк и распаленных боем рефлексов. Он успел согнуть колени и наклониться, подставив под удар свободное от оружия предплечье. Сиэль бил сильно, умело, как бьют те, кто делает это часто. Кость противника хрустнула и заныла.

Но комбинация не закончилась.

В народе это называли "дать бычка". И Сиэль дал такого "бычка", что Демьян на секунду потерялся. Чужой лоб разбил ему нос. Пошла кровь. Тут началась игра «посчитай первым все черные точки» – и победа в этой игре скажет, кто ударит первым. Не мудрено, что Сиэль, зная как надо бить и сколько примерно точек должно появиться, посчитал их первым.

Оставалось только нанести два чётких удара по корпусу, затем в дыхло, рыло и ухо. Но кулак вдруг стал плыть по воздуху медленнее, как если бы увяз в дегте. Очень странное чувство, смешанное с менее странным, но более ярким чувством обиды появляется при виде попятившегося Демьяна.

Тот держал перед собой согнутую в локте руку. Пальцы изгибались в знамении... но вместо золотистого цвета истончали что-то черное и липкое, как болотная тина. То, откуда он черпал силу, было не от Бога и не от Дьявола. Он отдал в это знамение собственную жизнь, убежденный в ее силе не меньше, чем паладин, взывающий к помощи Великого.

Ногти Демьяна потемнели, почти посинели. Кожа натянулась и взрыхлилась, покрывшись паутинкой черных жилок.

Так вышло, но у прямоходящих шаг – это контролируемое падение. Контролируемое оно только в том случае, если в процессе участвует обе ноги. И если одна нога внезапно наливается свинцом в момент замаха, а затем прирастает к полу, это неминуемо ведет к тому, к чему судьба привела Сиэля. Он упал, знатно приложившись от половицы, и выронил Чихову трубу.

Демьян ударил быстро. Не перекатишься, не увернешься. Можешь только прикрыться руками и стараться не взвизнуть от боли в отбитых костях. Спасала мысль, что секундами раньше такую же боль испытал Демьян.

Нога наконец вернулась в привычное состояние, но подняться в вертикальную плоскость было сложно.

Впрочем, Сиэль и не пытался. Он ловко проскочил под столы, шипя всякий раз, когда приходилось ползти на отбитых предплечьях.

Воздух колыхнулся....

...И взорвался адским ревом!

Грохот оглушил, подхватил, и покатил Сиэля куборем. Неведомая сила подкинула столы вверх, и добрая пара штук упала в полуметре от Сиэля, который никак не мог проморгаться. Пыль щепила глаза, а глаза бунтовали, ибо не понимали, где небо, а где земля. Вокруг планировали листовки чертежей, в том числе тех, что скрывали собой фрески и святых, поднятая вековая пыль. Под потолком витали странные тёмные завихрения, мрачные, скользкие, пропадающие и вновь обретающие себя в пространстве.

Демьян был уже близко. Труба его была тоже близко. А в глазах только слепой гнев. За что? Он бы и сам не ответил на этот вопрос, если вовсе осмелился бы им задаться. Человек очень умело себя оправдывает, когда делает что-то ужасное, а Демьян, не будь дураком, обязательно бы нашел себе оправдание. Нужно всего лишь закончить с этим...

Следующий взрыв, в сравнении с предыдущим, казался не таким и громким. Нет, он все еще глушил и творил очень увесистое эхо, однако мир из-за него не менялся на "до" и "после " в глазах контуженного.

Но для Демьяна мир таки поменялся. В начале ему показалось, что кто-то слегка толкнул его в спину, сделав это мокрой, теплой рукой. Он еще стоял на ногах, когда завел руку за спину и понял, что на пальцах у него осталась кровь. Багрянец с лица тут же сник, а по пояснице, ногам, лопатках и бедрам начало медленно расплываться пульсирующее пятно боли.

– А... – сорвалось с губ Демьяна высоким фальцетом.

Он упал на колени. Красного становилось больше. За спиной стоял Иннокентий с Чиховой трубой, из которой валил дым. Запахло порохом.

– Ой...

Труба упала на пол. Подскочила, словно живая, чем заставила Иннокентия отпрыгнуть от нее, как от змия. Священник еще пока не понимал, что именно сделал, но голова его, будучи не просто декорацией, принялась осознавать случившееся. И эта самая голова шептала "Как это только пришло мне на ум... это ведь бесчеловечно".

И действительно. Человечного было мало в том, что произошло с Демьяном. Его спина, часть бедра и нога кровоточила. Гвозди, болты и мелкие шрапнель из всего, что попалось под руку, – все это сейчас находилось в теле альцеранца.

Удивительно как легко можно сделать из нагнетателя пушку, используя горсть пороха, кусок бумаги и мусор.

– А... – снова выдавил из себя короткий звук Демьян.

Боль продолжала распространять себя по телу, парализовала члены, даже желания. Например, мысль о том, чтобы упасть с колен ничком на пол, отзывалась лютым ужасом в его голове. Ведь тогда боли станет еще больше... а ее и так уже не просто терпеть.

Сиэлю повезло больше. Прямо перед его лицом в половицу зарылся ржавый гнутый гвоздь, и парень поспешил подняться и убраться от столь пугающего решения рока.

– Я... я убил его, – говорил Иннокентий, глядя то на свои руки, то на Демьяна. – Убил... Этим. Оно...

Шум. И нет, это был шум не в ушах, как изначально хотелось верить Сиэлю. Шум исходил снаружи, и человеку, который хоть раз присутствовал на сожжении еретика или ведьмы, будет знаком этот шум. Этот голос – голос толпы, которая собралась, чтобы спеть оду жестокости и забыть о этой самой жестокости до следующего раза.

– Я... убил... – Иннокентий сжимал и разжимал кулаки. – Сиэль. Сиэль!

Однако альцеранец шел прочь. От Демьяна, от Иннокентия, от странных механизмов и чертежей. Подальше от осуждающих взглядов святых и этих коротких:

– А...

На улице стояло все село. В толпе были и знакомые лица: Славик, Самсон, Авраам. Больше было незнакомых и злых, в которых не было даже намека на снисхождение.

Оно не мудрено. Кто-то уже закончил пить, и ему нужно было опохмелиться, а кто-то еще не кончил пить, и ему нужно было это продолжить. Но их объединяло то, что все они уже выпили, а значит в рюмочке для храбрости не нуждались.

Храм обступили полукругом. Уйма народу с факелами, вилами и топорами. Они ждали, кто станет тем самым камешком, который сорвет оползень вниз и раздавит недруга. А недругом тут был... мальчишка – весь помятый, в крови, в пыли и грязи, вышел на крыльцо храма и смотрел на пришедших мутным взглядом.

Послышались рыдания. Сиэль среагировал не сразу, но посмотрел в ту сторону. Там полусидела, полулежала, в окружении девиц, уже знакомая ему знахарка. Она выглядела как воплощение боли и свершённого насилия, если бы оно вовсе могло быть воплощено в образе человека. Слезы, синяки, порванная шнуровка.

– А-А-А-А! – закричала знахарка, тыча в Сиэля пальцами. – Он... ОН! ЗВЕРЬ! ИССКУСИЛ И ОКОЛДОВАЛ!.. Он... он говорил, что мы за все заплатим...

Толпа оживилась. Зарокотала. Безупречный в своей безобразности бубнеж, который превращал кучу людей в один злой механизм, где каждая запчасть понимала предыдущую.

Полукруг начинал сужаться. Голоса, плач, ругательства. И пустота. Сиэль давно не чувствовал себя настолько опустошённым. А прожил он долго. Дольше чем все эти жители вместевзятые. Сложно было понять природу этой пустоты, ибо в ней не находилось место даже страху. Возможно дело было в контузии, возможно... в этом коротком:

– А...

Факела подходили ближе. Единственные, кто остался на местах, – это Самсон и Славик. Что-то их останавливало, чтобы присоединиться ко всем, однако что-то и мешало им все это остановить.

Тогда Сиэль согнул руку в локте. Удалось ему это не сразу, ибо мышцы ныли, а сломанные кости начали отекать и распирали кожу изнутри. По той же причине альцеранец приложил максимум усилий к тому, чтобы пальцы его сложили нужную, простейшую фигуру знамения.

Впервые за долгое время он не боялся и ничего не ожидал от этого жеста. Но он позвал. Так маленький ребенок, построив песчаный замок, зовет отца, чтобы тот посмотрел на сий акт творчества.

То, что увидели остальные, после передавалось из уст в уста еще долгие и долгие годы.

Славик, уже совершенно седой и важный, нынешний староста Липки, разросшейся до полторы сотни дворов, рассказывал, что вспыхнуло за мальчишкой распятье, ростом много выше, чем сам монах. И сияло оно как тысяча солнц и тысяча звезд.

Самсон же, работавший к этому времени в городе, рассказывал за кружкой пиво своим знакмоцам, что помимо креста, раскинулись за спиной этого парня крылья. Огромные, в два раза больше храма. И на глаз не скажешь, что за крылья, ибо имели они вид такой, словно они были и не были в этом мире.

Оба старых друга сошлись, что услышали они в тот момент ангельские хоралы, от которых кровь в жилах начинала в обратную сторону течь. И тоскливо так на душе становилось, словно жизнь прожил виноватым и сейчас стал виноватым вдвойне. Ладан в нос ударил, да голову вскружил магическим своим ароматом.

После этого история обоих друзей заканчивается, ибо испытали они такое блаженство, от которого у них напрочь мозги отшибло. И только Иннокентий, склонившийся в покаянной молитве пред поросшим пылью иконостасом, слышал, что говорил Сиэль.

А говорил он следующее, указывая перстом своим в сторону знахарки:

– Бойся. Ибо не зря боишься. Ты назвала свое имя тайной, и эту тайну я вскрою, как чирь, и как тот, кто узрел истинную твою суть. Я – Сельхар, хранитель тишины меж слов Его, нарекаю тебя, как сын Его, нарекаю и приказываю, яви облик свой...

Женское тело дёрнулось, пошло судорогой. Гримасы на ее лице менялись одна за другой: от дикого хохота до адской муки. Платье в плечах рвалось и спадало, а кожа обретала синеватый оттенок, под которым копошились черви.

–...открой свой лик, Беллиал.

И он открыл, хотя и описать это можно было бы лишь на языках исключительно хтонических, что остались нерасшифрованными на барельефах и скрижалях глубоко в морских пучинах.

Небо вдруг вновь почернело и настала непроглядная ночь. А глаза, если это можно назвать глазами, красные, налитые кровью, смотрели сверху вниз на Сельхара, истончая зловоние ада, которое может принести с собой только демон.

Местные помнили, что земля содрогнулась. И все они вдруг испугались, что небеса на них упадут, если Сельхар и Беллиал решат скрестить клинки. И была одна девчонка, которая тайком от родителей любила промышлять гаданиями. Не смотря на вечное блаженство света, которое исходило от ангела, запомнила девочка, что случилось дальше (а возможно дело было в грибах, которые она употребляла для гадания).

По ее словам, услышали небеса, как трясет земную гладь. Почуяли, что готовится битва, и уже высадились на свои небесные колесницы, когда вспыхнуло созвездие. Весы, левая чаша которых всегда перевешивала правую, вдруг изменили свое решение, и правое плечо провалилось вниз.

И стоял по правую сторону Сельхар, глядя на демона столь же безстрасно, как мог бы он смотреть на одного из страшнейших князей тьмы и вернейших дьяволу:

– Посмотри туда, Беллиал. Посмотри и внемли знамению. Истерзанное злобой порождение ночи, не тебе бросать вызов мне и Свету. Сгинь. Беги. Не затей бой, который лишь докажет твою бескончинную слабость.

И по словам гадалки, Белиал, пусть не сразу, в силу гордости своей, внемлил. И бежал оскорбленный, ошпаренный светом того, кто стал ярче, чем был. Бежал демон и волком, и рысью, летел ястребом и зарывался червем под землю.

Впоследствии гадалка очень удачно вышла замуж за приезжего борона, получила приличное образование и стала очень сносной писательницей, но так и не смогла отказаться от пристрастия к грибам. Потому-то большая часть действительно годного чтива были написаны ей в невменяемом состоянии. И под конец жизни она даже не могла вспомнить той самой истории, которая принесла ей всеобщую славу – о ангеле Сельхаре.

Интерлюдия

– Ну-у-у-у, как-то так, – выдохнул Боян и почесал в затылке, выловив оттуда особенно крупную вошь. – Вот и сказочки конец, а кто слушал... Гай! Вытащил палец из носа Грума! У них слизистые во время простуды щелочь выделяют.

– И это все?! – как будто не веря, спросила Ариадна.

– Агась. Восемьдесят тысяч символвов!

– Символов?..

– Да... все в итоге сводится к числам, чтоб их.

– А... что случилось с Демьяном? И Сиэлем? И... Иннокентием? – спросил мальчишка в форме подмастерья.

Боян проморгался и понял, что это не у него в глазах двоится. На улице, где он преподавал беспризорникам риторику, собралось по меньшей мере сотня существ разных возрастов, рас и размеров. Кто-то сидел на заборчиках, кто-то на плечах троллей, кто-то, кто пониже, торчал между ног тех, что были повыше.

– Демьяном? Дак, проснулся он. Хватился за задницу, а там ток одна дырка, и очень обрадовался, что та оказалась именно той, что была при нем всегда. А раны как рукой сняло. Ну и отправился Демьян искать себя по свету, ибо для всех остальных он умер.

– Жалко его... он ведь любил, – как-то совсем уж печально шепнула девочка Ариадна. – Разве плохо, когда любишь?

– Когда любишь, оно неплохо. Но когда любишь дрянь, дрянью можно заразиться. Демьян познал урок, дорогая Ариадна, сложный, но важный. Урок о том, что любовь должна быть искренней. И не надо тут включать умников, мол, похотливые самцы любят искренне. Нет, засранцы! Любить искренне – это значит выбрать головой, а не головкой.

– Хы-хы... головкой... – зашептались в задних рядах.

– Иннокентия никто больше не видел. Ровно как и его чертежей с повозкой, – пожал плечами Боян. – Собственно, оно и видно, ибо мы до сих пор мучаем бедных лошадей каторжной работой. А Сиэль... или Сельхар, хрен его знает. Рассказал я вам, что знал. Ну и, в добавку могу сказать, что на том месте в храме святое место сделали. Сейчас там паломники землю целуют. Иногда даже едят, но это уже фанатики.

Настала тишина, однако если к ней прислушаться, можно было услышать отдельные мысли тех, кто думал слишком громко. Боян даже потянулся как сытый кот, довольный произведённым эффектом.

– Все, бездельники. Теперь точно свободны, и я вместе с вами. Пойду и пропью ставку, которую заработал за этот урок. Можете найти меня в бочке на главной площади, когда в следующий раз понадоблюсь. И буду очень признателен, если вы коллективно будете закрывать меня от солнца во время сна.

С этими словами Боян соскочил с трибуны и широким шагом двинулся дальше по улице. Но будучи человеком непривычным к широким улицам, почти сразу свернул в переулки.

Остановился. Провел грубыми, холодными пальцами по спине и пояснице, затем по правому глазу, который видел не хуже, чем левый. Давно он не вспоминал обо всем этом...

Озернувшись, Боян мягко осмотрел проулок на наличие лишних глаз и, удостоверившись в их отсутствии, сделал короткий пас рукой.

Около его лица чиркнула золотая молния, а затем прямо перед глазами у него повис маленький, размером с нагрудный, золотой крестик...