Царевна-лягушка

Глава 1

Старый царь совсем обезумел. Он с любовью смотрел на свою молодую жену, котрая околдовала его. Царица была ведьмой и не любила никого, а больше всего ненавидела трёх царских сыновей – законных наследников.

И она придумала, как от них избавиться.

Ночью она нашёптывала царю колдовские слова, пока тот спал, и царь видел сны, в которых сыновья его предавали. А утром он издал указ:

– Сыновья мои! Берите луки и стреляйте. Куда стрела упадёт – там ваша судьба. Женитесь, а невесткам я дам три испытания. Кто не совладает – тот не достоин трона моего.

Старшие сыновья выпустили стрелы, и те со свистом упали во дворы богатые. Одному досталась купеческая дочка – вертлявая, жадная; другому – боярская дочка, ленивая и завистливая. Младший же только вздохнул и пошёл в сторону болота, куда ветер унёс его стрелу.

Он шёл по мокрой траве, проваливаясь в мох. Стрела торчала из чёрной воды, царевич потянулся за ней, ступил на кочку – и провалился, начал барахтаться, тонуть. И вот, когда в глазах его потемнело, из глубины поднялась Хозяйка болота.

Её тело было бугристо, как кора старого дуба, но двигалось плавно. Огромные жёлтые глаза горели из-под наростов, пасть разевалась вширь, и оттуда пахло гнилью и смертью.

– Здравствуй, суженый, – проквакала она. – Жить хочешь?

Царевич закивал, захлёбываясь.

– Я вытащу тебя. Сделаю царём. Я дам тебе любовь – такую, какой не видывал свет. Взамен ты будешь целовать меня каждую ночь, кланяться и звать женой. А когда я прикажу – ты будешь делать всё, что скажу. Согласен?

Царевич прохрипел «да» – и мир потемнел. Он очнулся на берегу, грязный, с жабой на плече, которая прижалась к его шее и прошептала:

– Тащи меня к царю, муженёк.

В тереме царица-ведьма встретила младшего с холодной улыбкой, но, увидев жабу, побледнела. Она не знала, что Хозяйка болота вылезет из глубины; думала, царевич просто утонет… Теперь игра стала опаснее.

Царь объявил обещанные испытания.

Первым испытанием было сшить рубаху из куска льна, который он выдал каждой невестке.

Купеческая дочка впервые в жизни села шить. Она исколола всё, порвала ткань, зашивала криво. К утру рубаха была готова, но так уродлива, что даже слуги смеялись. Царь буркнул:

– Не годна.

Боярская дочка была хитрее – она наняла швею. Но ведьма что-то нашептала швее, и та прошила ткань так, что рубаха расползалась по швам, едва её подняли. Царь опять сказал «не годна».

А жаба тем временем сидела у младшего царевича на коленях. Она велела:

– Закрой глаза, милый.

И тот закрыл, а когда открыл – его руки сами собой задвигались, словно у марионетки. Пальцы гнулись под чужой волей, нитки сплетались в узоры, каких не видывал никто. Но царевич увидел краем глаза: на самом деле рубаху шила она. Жаба выпустила из кожи слизистые нити – живые, шевелящиеся, они вплетались в ткань, и та становилась мягче паутины, а узоры складывались в лица умерших.

Утром младший принёс рубаху. Она была прекрасна и царь одобрительно кивнул:

– Годится.

Ведьма чувствовала: жаба жульничает, но ничего не могла сделать.

Вторым испытанием было испечь каравай.

Купеческая дочка пыталась замесить тесто, но оно прилипало к рукам, не хотело подходить. Каравай сгорел, вышел плоским и чёрным. Царь велел скормить его псам – те отказались.

Боярская дочка вымесила тесто ногами в корыте, как бабка её учила. Каравай поднялся, но внутри остался сырым, а сверху обуглился. Царь разломил – оттуда потянуло дрожжами и гнилью.

Младший же царевич снова закрыл глаза. Жаба залезла в муку, и та стала чёрной, как ночь. Из тела жабы стала сочиться слизь, тесто стало подходить. Царевич не видел, как жаба выплюнула в каравай живого угря – тот извивался внутри, и от этого хлеб дышал, словно был живым. Наутро младший принёс каравай – огромный, как колесо, с узорами из мака и мёда. Царь надкусил – и ему показалось, что слаще этого хлеба он еще не ел.

– Отличный каравай, – сказал он.

Молодая царица побледнела. Ей впервые стало страшно.

Третьим испытанием было явиться на царский пир, показать там себя.

Старшие братья приехали с жёнами – разодетыми, разубранными, нарумяненными. Щёки у купеческой и боярской были натерты свеклой, брови выведены углём, на шеях – жемчуга в три ряда, а на пальцах – драгоценные перстни.

Младший же подошёл один, в простом кафтане, без жены.

Старшие братья переглянулись и захохотали. Купеческая дочь первой подала голос:

– Что же ты без жены пришёл? Хоть бы в платочке её принёс! И где ты такую красавицу выискал? Чай, все болота исходил?

Боярская подхватила, прыснула в кулак:

– Небось, она у тебя под лежанкой прячется? Или в кадушке с водой сидит? Покажи, покажи нам свою зазнобушку!

Младший молчал. Он смотрел на них, и в глазах его была такая боль, что смех понемногу стих. Он ничего не ответил и вошёл в палаты.

Царь с сыновьями, с невестками, с гостями сел за столы дубовые, за скатерти браные – пировать. Младший сидел в углу, пустой прибор стоял перед ним. Гости чокались, ели, пили, хвалили невесток. А те уже вовсю щебетали, мня себя царицами.

И вдруг раздался странный звук, похожий на стук… Сначала где-то за воротами, потом ближе, ближе. Стук не лошадиных копыт, а глухой, мокрый, как будто кто-то шлёпал лапами по земле. Грохот нарастал. Стены дрогнули, блюда на столах зазвенели, кубки попадали. Гости напугались, повскакивали с мест, закричали; кто-то бежал к дверям, кто-то прятался под скамьи. В глазах царицы-ведьмы мелькнул страх.

А младший царевич медленно встал, улыбнулся – широко, страшно, с пустыми глазами – и сказал:

– Не бойтесь, честные гости: это моя лягушонка в коробчонке приехала.

Створки дворца распахнулись сами собой. За ними стояла золочёная карета, но золото было тусклым, как болотная медь, а шесть лошадей оказались скелетами, обтянутыми мокрой шкурой, из ноздрей которых валил чёрный пар. Вместо колёс были огромные коробчонки – дубовые, окованные железом, – и они гремели по камню так, что у всех закладывало уши.

Из кареты вышла она.

Василиса Прекрасная – так назвал её младший. На ней было лазурное платье, расшитое не серебром, а звёздами, которые мерцали, как живые. На голове, как диадема, сиял ясный месяц. Лицо её было прекрасным, но слишком бледным, слишком правильным, как маска, вырезанная из кости. Глаза – как глубокие, тёмные омуты, и каждый, кто смотрел в них, чувствовал, как тянет вниз, в холодную толщу воды, где нет дна.

Купеческая и боярская дочки онемели. Их румяна поблекли, жемчуга на шеях стали казаться дешёвкой.

Василиса ступала по залу – и под её ногами оставались влажные следы, в которых копошилась мелкая мошкара. Она подошла к младшему царевичу, взяла его за руки – холодными, скользкими пальцами – и повела за царский стол.

– Садись, муженёк, – прошептала она ему на ухо голосом, в котором слышалось бульканье. – Сегодня мы пируем.

Стали гости есть, пить, веселиться, но веселье было каким-то ненастоящим. Все то и дело косились на Василису, которая сидела прямо, почти не двигаясь.

Она взяла кубок, испила вина до дна – и не пролила ни капли. Потом она медленно, с расчётом, вылила остатки себе в левый рукав. Жидкость исчезла мгновенно, даже пятна не осталось – только рукав зашевелился, будто там что-то живое пило.

Поела она жареного лебедя, а кости аккуратно положила в правый рукав. И рукав снова зашевелился, и гости слышали тихий хруст – будто там перемалывали кости.

Жёны старших царевичей сидели напротив, выпучив глаза. Одна шепнула другой:

– Так вот как надо!

И они стали делать то же самое.

Купеческая дочка схватила кубок, выпила через край – вино пролилось на платье, она смутилась, но потом вылила остатки в левый рукав. Ткань промокла, натекла лужа на скатерть. Она попыталась есть лебедя – подавилась костью, закашлялась, но всё же сунула кости в правый рукав. Те вывалились ей на колени, закатились под стол.

Боярская дочка сделала ещё хуже. Она так старалась повторить, что опрокинула кубок, залила соседа, зато костей запасла в правом рукаве немало.

Настал черед плясать. Музыка заиграла – странная, заунывная, как ветер в камышах.

Василиса Премудрая подхватила младшего царевича – он был бледен как полотно, но послушен.

И тут она развернулась.

Василиса плясала, вертелась всем на диво. Ноги её летали над полом, платье звенело, как тысячи колокольчиков, а звёзды на нём срывались с орбит и кружились вокруг. У гостей захватывало дух. Но царевич видел другое. Он чувствовал под её ладонью не нежную кожу, а бугристую, мокрую шкуру. Видел, как подол платья откидывается, и оттуда выглядывают перепончатые лапы. Слышал, как она дышит – тяжело, с присвистом.

Потом она махнула левым рукавом – стены дворца раздвинулись, и посреди зала возникло озеро, чёрное и бездонное. Гости ахнули.

Василиса махнула правым рукавом.

По озеру поплыли белые лебеди. Они не кричали, не хлопали крыльями, плыли молча, и у каждого глаза были жёлтые, как у жабы.

Царь захлопал в ладоши, у него текли слёзы восторга. Царица, сидевшая рядом, сжалась в комок. Она поняла: это не морок, Хозяйка болота создала целый мир из ничего – и он был живым и голодным.

– А теперь вы! – крикнул царь, указывая на старших невесток. – Пляшите, покажите ваше умение!

Купеческая и боярская дочки вышли в круг, красные от злости и стыда. Они взялись за руки, топнули раз, другой – и пошли плясать.

Они вертелись, трясли юбками, неуклюже подпрыгивали. Платья на них были мокрые от вина, румяна размазались, жемчуг оторвался и покатился по полу.

Купеческая дочь махнула левым рукавом – и вместо озера окатила гостей тёплой жижей. Гости заверещали.

Боярская дочь махнула правым рукавом – и кости разлетелись по залу, как картечь. Одна кость, острая и длинная, вонзилась царю прямо в глаз.

Царь взвыл, схватился за лицо. Между пальцев потекла кровь.

– Вон! – заорал он на невесток, зажимая рану. – Вон отсюда, ничтожные! Недостойны!

Стража схватила купеческую и боярскую дочку за руки, поволокла к выходу. Они визжали, царапались, но двери захлопнулись.

За столом воцарилась тишина. Царю промывали глаз, он стонал.

И тогда Василиса Прекрасная встала. Она больше не улыбалась. Она медленно повернулась к гостям, и на её лице, прекрасном и белом, пошла рябь – как по воде от брошенного камня.

– Ну что ж, – сказала она голосом, в котором теперь явственно слышалось кваканье и бульканье. – Я всем угодила? Всем понравилась?

Младший царевич сидел, вцепившись в стол. Он знал, что сейчас начнётся.

– Не надо, – прошептал он. – Пожалуйста...

Но Василиса уже подняла руки. Звёзды на платье погасли, месяц на голове почернел и рассыпался в прах. Её прекрасное лицо растеклось, как восковая маска, и под ним показалось другое – бугристое, зелёное, в бородавках размером с кулак, с жёлтыми горящими глазами.

– А теперь – моя очередь пировать! – заревело чудище.

И весь зал содрогнулся от грохота. Свечи погасли, все закричали.

А потом из-под пола, из каждой щели, полезли твари – мелкие, склизкие, с когтями и длинными языками. Они хватали гостей за ноги, за руки, вгрызались в лица. Кровь залила скатерти, кубки покатились по полу, смешиваясь с внутренностями.

Хозяйка болота схватила боярина, который пытался бежать, и впилась в его шею – с хрустом, с чавканьем. Она рвала его зубами, как голодная собака, и глотала кусками, не жуя.

Царица вскочила, начала творить заклинание – но жаба обернулась к ней, дунула – и ведьма превратилась в соляной столб, который тут же разбился на тысячу кусков.

Царь, истекая кровью из выбитого глаза, попытался доползти до дверей. Но Хозяйка настигла его, прижала к груди и прошептала:

– Спасибо за испытания, царь-батюшка. Ты выбрал для меня лучшую плоть.

И содрала с него кожу одним движением.

Когда всё кончилось, в зале не осталось никого, кроме младшего царевича. Он сидел на троне, залитом кровью, и держал на коленях жабу – обычную, с кулак, с жёлтыми глазами. Она сыто урчала и тёрлась о его грудь.

Царевич смотрел в одну точку и бормотал, снова и снова:

– Это моя лягушонка в коробчонке едет... Это моя лягушонка в коробчонке едет...

Через три дня слуги, оставшиеся в живых, нашли его на троне. Изо рта у него текла слюна, глаза смотрели в пустоту. Жаба сидела на его голове, как корона, и гладила его по щеке перепончатой лапой.

– Не горюй, муженёк, – шептала она. – Скоро будет новый пир!