Тропа волчьего солнца

Самая долгая ночь в году

Снег. Холодный и колючий он царапал лицо и забивался под рукава полушубка, сковывая льдом запястья. Ветер сдувал его с высоких лесных сугробов, сбрасывал с пушистых еловых веток и гнал в сторону домов, уже невидимых за плотной стеной деревьев.

В этих домах было уютно и тепло. Люди пели песни и пили хмельной мёд, веселились и взывали к новому солнцу. Но Василиса ни разу не обернулась назад. Ни единожды не мелькнула у неё мысль вернуться.

«Никогда!» — шептала она обветренными и уже потрескавшимися губами. — «Я не увижу их больше никогда!»

В ночной давящей тишине эти слова звучали так громко и так горько, что на ресницах замирали слёзы. И не было сил даже стереть их — каждый шаг давался с трудом и каждый был попыткой вырваться из снежного плена.

«Дай мне силы, суровая Марена!» — уже не прошептала — выкрикнула Василиса. — «Избавь от тоски, рвущей сердце!»

И тут, словно отозвавшись на её зов, где-то вдалеке послышался прерывистый, заунывный волчий вой. И до боли, до ломоты в скрюченных от холода пальцах, захотелось так же горько и беспросветно завыть, чтобы забыть об отчаянии от лживого навета, о взглядах, полных безжалостной ненависти, о злых словах, брошенных в спину.

Василиса уже была готова упасть в снег, в голос зарыдать, а потом, обессилев, закрыть глаза и навек уснуть в снежных объятьях, но вой прозвучал ближе и громче. Он остановил слёзы и толкнул вперёд — если и пришло время умереть, то пусть это будет не смерть от клыков жестоких и голодных волков!

Василиса заметалась в поисках убежища. Залезть на дерево? Но какое? Рядом нет ни одного с толстыми ветвями.

Озираясь, она увидела, как в темноте замерцал огонёк. Это костёр? Но в самую долгую ночь охотники не ходят в лес. Значит, это боги… Они держат свой совет и решают участь людей на весь год. Никто не смеет приближаться к ним, ведь…

И снова вой. Ещё ближе. Нет! Только не волки! Пусть лучше суровые боги решат её судьбу.

Проваливаясь в снег по колено, Василиса побежала к мерцающему, манящему свету. Она падала, поднималась и снова падала. Снег набивался в сапоги и чавкал в них, делая ноги всё тяжелее. Ветер жёсткими порывами бил в лицо и пытался свалить на землю. Но Василиса не останавливалась. Волчий вой гнал её вперёд, гоня прочь все мысли, кроме мысли о спасении.

Вот и поляна. Совсем небольшая, со всех сторон окружённая высокими тёмными елями. Но не горит на ней костёр. Не сидят вокруг него могущественные боги. Мерцает огонёк свечи в окне избы, невесть откуда взявшейся в чаще.

Василиса остановилась. Отдышалась. Медленно подошла к крыльцу и замерла, не решаясь стукнуть в дверь. Кто живёт в этом доме? Кто сторонится людей и прячется от них в густом лесу?

Дверь распахнулась сама. В проёме со свечой в руке стояла старуха в меховой безрукавке, с распущенными седыми волосами, перехваченными на лбу пёстрой лентой, и пронзительным суровым взглядом. Василиса никогда не видела её раньше, но всё равно узнала.

— Ведающая, — еле слышно выдохнула она.

— Что стоишь? — Старуха свела белёсые брови. — Заходи, коли пришла.

Она развернулась и шагнула обратно в дом. Василиса, подрагивая от пробивающей всё тело дрожи, поднялась по ступеням, зашла следом и затворила за собой дверь.

Первое, что она увидела — это очаг. Жаркий огонь плясал в нём, в трубе отзывался ветер, его вой был не похож на волчий, он не пугал, а звал протянуть к язычкам пламени руки и согреться. Но Василиса не спешила к нему без разрешения. Она осталась стоять на пороге, только переводила взгляд с деревянного, грубо сколоченного стола на две широкие лавки, с большого котла, стоящего рядом с очагом, на пучки трав, висящих на тёмных стропилах, со стёганой занавески в дальнем углу на кованый сундук с опущенной крышкой.

— Садись, — Ведающая приглашающее махнула рукой. — Только сбрось одежду промёрзшую. За столом — не в лесу, шубейка не нужна.

Дрожащими от ещё не отступившего холода и робости руками Василиса сняла и повесила полушубок на крюк у двери, поставила рядом с очагом сапоги и только потом, склонив голову, села за стол.

— На, — Ведающая поставила перед ней деревянную кружку с дымящимся отваром. — Пей. Пей и расскажи мне о своём горе. И о том, чего хочешь ты, готовая пойти в услужение к смерти.

Горький отвар обжёг потрескавшиеся губы, но Василиса ни на миг не остановилась и выпила его залпом — весь, до последней капли. И только потом подняла глаза и посмотрела на Ведающую.

— Я хочу забыть, — прошептала она. — Хочу больше не чувствовать ничего. Никого не любить. Ни о чём не жалеть. Хочу как ты, жить вдали от людей и не вспоминать о них. Пусть сердце моё покроется льдом. Пусть стану я холодна, как зима. Пусть остуда успокоит меня, и ничто не нарушит мой покой.

— Глупая ты, как и все люди. — Ведающая забрала пустую кружку и села напротив. — Но… В самую долгую ночь не могу я отказать тебе в просьбе. Вот только просто так, помогать не стану.

— Что хочешь сделаю! — вскинулась Василиса. — Только скажи!

— Год. Ровно год ты проживёшь одна в этом доме, и тогда ничто больше не вызовет у тебя слёз, ничто не тронет твоё сердце. Забудешь ты про звонкий смех, но и не будешь терзаться тоской и горем. Чужими и далёкими станут для тебя люди. Обратишься ты в деву лесную, и ничто и никто не нарушит твой покой.

— Я согласна! — выкрикнула Василиса. — Согласна!

— А не пожалеешь? — спросила Ведающая. — Разве нет родных, что прольют слёзы о тебе? Разве не осталось среди людей тех, с кем не хочешь разлучаться?

— Не пожалею… — покачала головой Василиса и до боли стиснула руки. — Не заплачут те, кто растил подброшенного ребёнка, лишь избавятся от обузы. Не вспомнят добрым словом те, кто поверил навету. Лишь злорадно усмехнётся та, кто чёрное дело сделала да вину на меня переложила. А я… Я не захочу вернуться к тем, кто предал.

— А не побоишься зверя дикого да холода лютого? — снова спросила Ведающая. — Никто не придёт тебе на выручку в этой глуши. Не спасёт да не обогреет, слово доброе не вымолвит да не пожалеет.

— Не побоюсь, — прошептала Василиса. — И пусть лучше в лесной чаще сгину, чем на помощь позову.

— Ну раз так… На том и порешили. — Ведающая встала из-за стола. — Только помни, слово этой ночью сказанное крепко и нерушимо, как скала. Как ни повернёт река вспять, так не будет ему хода обратного.

— Не будет… — повторила за ней Василиса.

— Тогда, оставайся тут хозяйничать. Запасы в подполе. Вода за поляной в ручье. Перезимуешь. Ты, главное, следи за огнём в очаге. Погаснет он — замёрзнешь. Станешь навью холодной и вовек не согреешься.

— За огнём буду следить и за домом смотреть, — тоже поднялась с лавки Василиса. — Как вернёшься ты, застанешь его краше прежнего.

— Так тому и быть. А вернусь я ровно через год. Но чтоб легче тебе было меня дожидаться, раз в месяц лунный отопри ты сундук кованый — будет в нём лежать то, что тебе нужней всего.

Сказав это, Ведающая развернулась и пошла к двери.

— Куда ты? — воскликнула Василиса. — Неужели уйдёшь в лес в эту глухую ночь? Там ветер и… волки.

— Нет мне дела ни до ветра буйного, ни до волков грозных. — Ведающая отворила дверь и шагнула во тьму. — И тебе не будет, коли год проживёшь здесь.

— Подожди! — Василиса бросилась за ней. — А ключ-то где от сундука взять?

Но лишь пустую поляну, освещённую выглянувшей из-за туч луной, увидела она. Только большая пёстрая сова сидела на еловой ветке и крутила головой.

Долго стояла на пороге Василиса. Всматривалась в ночную тьму и прислушивалась к скрипу деревьев, пока не почувствовала, что насквозь продрогла. Вернулась она в дом, заперла на щеколду дверь, пошатываясь, добрела до лежанки за занавеской, рухнула на неё и заснула глубоким сном.

Месяц волчьего воя

— Нить веду, узор плету, за иглой пряжу пускаю, силу призываю. Из нити шерстяной да иглы костяной рукавицы свяжу, силу в них вложу — не утянет меня за собой стужа ледяная, не ухватит за рукав вьюга злая, в проруби вода студёная рук не обожжёт, да мороз трескучий жизнь не заберёт.

В неровном свете свечи Василиса слушала завывание бури, царапание снежинок по углу избы да потрескивание горящих поленьев. Пальцы её проворно вязали рукавицы из пряжи, найденной в корзине, спрятанной под кроватью.

Уже двенадцать дней и ночей провела Василиса в доме Ведающий, и дни эти, как нити, отличались только по цвету. Если лес заваливало снегом, а потом прихватывало морозцем — это была белая пряжа, если тучи закрывали небо, то серая, а ночью нить всегда была чёрная. Во всём остальном были похожи они, как капли дождя — позднее утро, короткий день и долгая ночь. Набрать воды, собрать хворост, приготовить еду, поесть и прибраться в доме — вот уже и сизые сумерки выползают из-за деревьев и заглядывают в избу.

Тогда Василиса зажигала толстую восковую свечу и садилась за шитьё или вязание. Но тоскливо было ей делать это одной. Днём мысли цеплялись друг за дружку и уходили прочь, гонимые заботами и хлопотами — ведь надо было успеть переделать все дела. Вечером же приходили они снова, вместе с темнотой, только не укрыться было от них за толстыми бревенчатыми стенами, не отогнать прочь огнём свечи.

Вспоминались Василисе девичьи посиделки, переглядки с парнями, весёлый беззаботный смех и голоса… Как тяжко было ей не слышать людского голоса! Как больно осознавать, что может и не услышит уже никогда.

Чтобы и самой не отвыкнуть от речи, завела она себе трёх подруг — болтливую сороку, постоянно ошивающуюся у дома, пушистую белку, живущую в дупле раскидистой ели, да пёструю сову, которая каждый вечер прилетала на поляну, садилась на ветку и крутила головой. Им рассказывала Василиса о своих заботах, жаловалась на горести и даже пела песни.

Лишь одну из песен не пела она никому. Лёжа под пуховой периной, тихо, будто боясь, что кто-то услышит, напевала она слова, от которых на щеках оставались солёные дорожки, перед тем как глаза закрывал сон.

Ветер воет за окном, спи, малютка, сладким сном.

Не пугайся его воя, в доме он тебя не тронет.

Стужа бродит за окном, спи, малютка, сладким сном.

Дверь закроем на замок, уйдёт стужа под порог.

Вьётся вьюга за окном, спи, малютка, сладким сном.

Окна крепко мы запрём, не проникнет вьюга в дом.

Волки воют за окном, спи, малютка, сладким сном.

Если в очаге огонь, нам не страшен волчий вой.

На тринадцатый день Василиса решила отправиться поглубже в лес — дрова, оставленные Ведающей, почти закончились, а судя по беспокойному стрёкоту сороки, суетливо перелетающей с ветки на ветку, и протяжному свисту снегирей, совсем скоро, может даже к вечеру, должна была налететь вьюга. Она могла продлиться не один день и принести с собой суровые морозы, поэтому Василиса, как только ночная тьма сменилась серыми предрассветными сумерками, заткнула за пояс топор, смазала воском полозья дровней, сунула за пазуху краюху хлеба и отправилась в путь.

Поваленную, засохшую ещё летом берёзу — ведь нельзя будущей лесной деве рубить живые деревья — Василиса нашла не сразу, хоть и заприметила её, когда в один из дней выходила разведать окрестности. Солнце уже окрасило золотистым светом верхушки деревьев, когда Василиса разглядела в снегу чёрные пятна на белой коре. Быстро перекусив и надев толстые, довязанные накануне рукавицы, она принялась за дело.

Громко в замершем лесу стучал топор, отзывался ему только стук дятла где-то вдалеке. Одна! Одна! Одна! Ударялось лезвие о ветки. Одна. Ты останешься одна — стучало в голове. И пусть! — сама себе отвечала Василиса. Пусть будет так! Я смогу! Я справлюсь! Зато не подведёт никто в трудную минуту. Не стану слабой, рассчитывая на чужую помощь.

Только когда разрубила на поленья всю берёзу, остановилась Василиса. Подняла голову, чтобы перевести дух, и увидела, что тяжёлая туча уже накрывает прячущееся за деревья закатное солнце. Быстро собрала дрова Василиса, закрепила их на дровнях, схватилась за верёвку и поволокла в сторону дома.

Но коротки дни после долгой ночи, вперёд Василисы побежали по протоптанной тропе сизые сумерки, темнота проступила за стволами деревьев.

Попыталась прибавить шаг Василиса, но не смогла — слишком тяжела была её ноша — та, которую тянула она за собой, и та, которая была у неё на сердце.

— Я выберусь. Я дойду, — упрямо твердила Василиса, а туча уже затянула всё небо и разверзлась снежными хлопьями.

— Я найду дорогу домой, — шептала Василиса, ища взглядом в темноте исчезающие следы. — Найду!

Но следы становились всё белее и белее, пока не исчезли совсем…

И снова, как в самую долгую ночь, за спиной раздался заунывный волчий вой.

— Нет! — закричала Василиса и тут же зажала рот рукой, обдирая губы, налипшим на варежку колким снегом.

Мысли заметались в голове, как вчера сорока по веткам. Волки не должны подходить к дому Ведающей. Значит, воют с другой стороны, и надо идти, как и в прошлый раз, чтобы слышать их со спины. И ветер. Туча заходила с восхода, значит, он тоже должен дуть в спину.

Василиса глубоко вдохнула, ухватила покрепче за верёвку и пошла вперёд.

— Шаг, другой, след за спиной, — шептала она, проваливаясь в снег и изо всех сил пытаясь успокоиться, не вслушиваться в неумолимо приближающийся волчий вой и не чувствовать ледяных пальцев пурги, пробирающихся за ворот полушубка. — Шаг, другой, я иду домой. Шаг, другой, след за спиной…

Изба перед глазами возникла, как из ниоткуда. Просто закончились деревья, а из-за пелены сыплющегося с неба снега появились тёмные очертания стен и крутой крыши.

— Домой, — обессилено прошептала Василиса. — Я пришла домой!

Спотыкаясь, едва не опрокинув дровни, она добралась до крыльца, руками отгребла снег от двери, отодвинула щеколду и ввалилась в дом.

Тепло! После пронизывающего ветра здесь было так тепло! Вот только будет так совсем недолго… Василиса сдёрнула промёрзшие рукавицы, сняла с головы пуховый платок, подбросила в уже давно погасший очаг поленьев и опустила руку на пояс, чтобы снять мешочек с кресалом. Но его там не было… Дрожащие пальцы Василисы ухватили только шнурок, от которого оторвался мешочек.

С громким стоном Василиса опустилась на пол. Слёзы отчаяния сами брызнули из глаз.

Ну вот и всё… Дом, к которому она так стремилась, не спасёт, а станет её могилой. Вечным сном уснёт она в нём. Не сберегла она огонь… Станет, как и говорила Ведающая, навью холодной и вовек не согреется. И ответом ей стал раздавшийся из леса волчий вой.

Василиса поднялась на ноги и, пошатываясь, побрела к двери. Если и суждено ей встретить смерть, то пусть её тело не станет поживой голодного волка.

Она заперла засов, подняла уже не колючую, а мокрую рукавицу и обтёрла ей лицо. И словно не слёзы, а тяжёлый морок стёрла с себя.

— Нет, — уже который раз за сегодня произнесла Василиса. — Не стану я навьей. — Она вытерла слёзы и поднялась на ноги. — Найду сухую кору, подсушу на золе мох и шишки, выдолблю в доске дыру, возьму палку и добуду огонь. Пусть я не делала так сама, но видела, как делают другие. Я не замёрзну. Буду двигаться, и не замёрзну. Сейчас только чуть-чуть передохну и…

Василиса замолчала и замерла. В разрыве туч показалась белая луна и проникла своим светом в окно, озарив крышку раскрытого сундука.

У Василисы гулко застучало сердце. Когда она уходила из дома, сундук был заперт. Он вообще всегда был заперт, потому что как ни старалась, ключ от него она так и не нашла. Кто же побывал в доме и открыл его? Ведающая? Или он открылся сам?

Медленно, ожидая подвоха, Василиса подошла к сундуку и заглянула в него. Там было темно. Тогда Василиса опустила руку, пошарила ей, но ничего не нашла. Сундук был пуст. Но почему тогда…

И тут пальцы задели что-то холодное. Василиса схватила находку и, ещё даже не поднеся её к глазам, почувствовала, поняла, что это было кресало! Рука ещё раз нырнула в сундук и достала из него кремень.

Огонь! Теперь она быстро добудет огонь. Василиса бросилась к очагу и кинула в него охапку хвороста.

— Кресалом по камню ударяю, искру призываю, — зашептала она, прижав к кремню сухую кору. — Пусть искра оживёт, огонь позовёт, в очаг приведёт. Пусть огонь согреет дом, чтоб уютно было в нём, чтоб готовилась еда, чтобы прочь ушла беда. Ветвями да дровами да добрыми словами огонь я накормлю, пред ним голову склоню.

Она повторяла это снова и снова, снова и снова высекала искры, а когда запахла, задымилась кора, раздула огонь и засунула его под горку сложенного в очаге хвороста.

И ожил дом. Зашевелились тени. Дым защекотал ноздри. Послышался треск горящих веток.

Василиса сняла холодную одежду и протянула руки к огню. Лизнул он теплом, родившие его ладони. Заурчал, как котёнок, закрутился, устраиваясь поудобней в очаге, и тихонько замурлыкал.

Вторил ему тихим гулом дым в трубе, потрескивали искры. А за окном слышался удаляющийся волчий вой.

Василиса подбросила в очаг несколько, ещё оставшихся ей от Ведающей, поленьев. Уютно и убаюкивающее затрещали они.

— Волки воют за окном, спи, малютка, сладким сном, — прошептала сама себе Василиса. — Если в очаге огонь, мне не страшен волчий вой.

Месяц суровой метели

Сестрица Метелица, что дорогами стелется, я на четыре стороны повернусь, в пояс поклонюсь да к тебе обращусь — ты своим левым рукавом взмахни да за мной дороги снегом запри, не найти меня отныне глазу дурному да пригляду чужому, ворогу лютому по следу моему не пройти, сквозь дороги заметённые лиху одноглазому ко мне не подойти. Правым рукавом ты, Метелица, взмахни да дороги заснеженные предо мной отопри — пусть удача светлая меня на них ждёт, доля пусть счастливая стороной не пройдёт, слово пусть заветное ветер унесёт, до богов далёких его пусть донесёт.

Василиса положила на снег перед собой ломоть хлеба, а на него глубокой деревянной ложкой щедро добавила кашу из глиняного пузатого горшка. Гулом ветра в вершинах деревьев да игривым снежным вихрем ответила ей Метелица и закружилась в танце по поляне.

— Отопри мне дорогу, Метелица, — прошептала Василиса, стирая с ресниц налипшие снежинки. — Позволь из дома выйти, ягод рябины да шиповника набрать.

— Отопру-у-у, — ещё громче загудел, засвистел ветер, а Метелица прикоснулась холодными пальцами к щеке Василисы, дёрнула задорно за край полушубка и умчалась прочь, клоня вниз кусты и еловую поросль.

Махнула ей вслед рукой Василиса, постояла ещё немного на краю поляны и вернулась к избе. Отряхнулась на пороге, зашла внутрь, скинула полушубок, сняла с крюка у двери лук и колчан, полный стрел, и подошла с ними к очагу.

После похода за дровами долго не решалась Василиса отойти от дома — боялась она не замёрзнуть или заблудиться, а волков. Даже ночами слышался ей их вой и снились оскаленные пасти. А три дня назад, проснувшись, увидела она, что сундук снова открыт, хоть и захлопнулся после того, как достала из него огниво и кремень, и лежат в нём лук и стрелы.

— Только суньтесь теперь ко мне! — обрадовано прошептала Василиса невидимым волкам, доставая из сундука дар Ведающей. — Никто не избежит калёной стрелы. Не дотянется до меня острыми клыками.

Собралась она на другой день отправиться подальше в лес, но загудела, завыла метель, замела снегом все тропы, заперла Василису в доме. Даже до проруби в ручье добиралась она с трудом, а уж о походе за зимней ягодой и речи не было. Наварила тогда белой каши Василиса, испекла из белой муки каравай и пошла на поклон к Метелице.

И вот сейчас, ещё раз перебрала она стрелу за стрелой, проверила тетиву, а как только стемнело, наскоро поела и легла спать.

Утро встретило её розовой зарёй, чистым небом, инеем на деревьях и лёгким морозцем. Не обманула Метелица — самой себе улыбнулась Василиса и стала собираться в лес. Закинула за спину берестяной туесок и колчан со стрелами, заткнула за кушак нож, взяла лук, встала на охотничьи лыжи и поскользила на них по скрипящему упругому снегу за весело цокающей белкой.

Вела та её недолго — через овражек с пологими берегами, небольшую дубраву, мимо замёрзшего озерца, спрятавшегося за валежником. Там, среди высоких берёз и низкорослых ив, лакомились ягодами на раскидистых рябинах шустрые свиристели и любопытные дрозды.

— Не бойтесь! — крикнула Василиса вспорхнувшим при её приближении птицам. — Всем хватит.

Она убрала за спину лук, сняла туесок и принялась обрывать и складывать в него красные, подмороженные ягоды. Собирала она их ловко и бойко, хоть и прихватывало крепчавшим морозом пальцы.

— Днём здесь волкам делать нечего, — вслух успокаивала она себя и цокающую на старой раздвоенной берёзе белку. — А если и появятся поблизости, не подведут меня глаза, не дрогнет рука, найдут они здесь свою погибель.

Шустро шло дело у Василисы. Обобрав нижние ветки, она быстро находила другое дерево, так же щедро усыпанное плодами.

— Сейчас оберём ещё одно, — крикнула Василиса белке, — и пойдём домой. Туесок почти полный, хватит до…

Василиса не договорила. Её взгляд упал на красные пятна, прикрытые тонким слоем снега. Но это была не рябина, а кровь…

И сразу стало тихо. Птицы сорвались с ветвей и умчались вглубь леса. Замолчала и забралась повыше белка. И даже стрекочащая где-то вдалеке сорока замолкла.

Медленно, не отводя взгляда от темнеющего бурелома, Василиса взяла в руки лук, наложила на тетиву стрелу и медленно, крадучись, пошла вперёд.

Шаг за шагом приближалась она к сугробам, засыпавшим поваленные деревья. И с каждым шагом всё тревожней и громче билось её сердце. И всё ярче становилась кровь.

Но хоть и пристально всматривалась Василиса в стволы деревьев, не сразу разобрала, что лежащая на снегу коряга, не коряга вовсе, а серая шкура.

Василиса, затаив дыхание, натянула тетиву, готовая послать стрелу в волка, но медлила, не понимая, почему он лежит так, будто не замечает её присутствия. Наелся добычи и крепко спит? Но значит, тогда и не проснётся!

Василиса сделала ещё несколько осторожных бесшумных шагов, замерла, прицелилась в беззащитно подставленный бок и… опустила лук. С кем-то из охотников этот волк встретился раньше, чем с ней — в боку у него уже торчала стрела.

— Вот и всё, — прошептала Василиса. — Не будешь больше ты пугать меня воем. Не будешь красться по моему следу. Сгинешь здесь. Туда тебе и дорога.

И тут волк зашевелился. Снова вскинула Василиса стрелу, но не понадобилась она ей. Глухо и протяжно застонал волк, дёрнул головой и замолчал.

Всё ещё держа наготове лук, Василиса подошла к нему и встретилась взглядом с мутными, покрытыми поволокой, глазами.

— Тебе больно? — всё так же шёпотом спросила Василиса. — Добить тебя, чтобы не мучился?

Волк в ответ хрипло и часто задышал и закрыл глаза.

Вроде и радоваться бы его страданиям Василисе, да тяжело и муторно стало у неё на душе. Ведь совсем недавно сама стонала от рвущей нутро боли и замерзала в лесу.

— Пусть и не делают так люди, — вздохнула она, — но я ведь уже почти лесная дева. Значит, и вести себя должна, как она.

Вытащила из-за кушака острый нож Василиса. Взмахнула им и отхватила часть пояса. Склонилась она над волком и связала ему морду. Волк даже не шелохнулся.

Не медля, соорудила из ветвей Василиса волок, взвалила на него неподвижного волка и потащила в сторону дома.

Быстро добралась она до избы — гнали её хватающий за щёки мороз да мысли о волке. Что делать с ним дальше? Постелить ему под крыльцом лоскутную занавеску? Но перед этим надо вытащить стрелу. Потом надо будет остановить кровь. И всё это на снегу? На морозе?

Затащить волка по ступеням оказалось легче, чем она думала. Дома она развязала ему морду, чтобы легче дышалось, положила его у очага, подбросила в него поленьев, быстро сбегала к проруби за водой, чтобы заварить крапиву, а когда вернулась, то увидела, что волк сам выдернул стрелу из бока и теперь лежит в луже крови и громко, вывалив язык, дышит.

— Ну и зачем ты так? — Василиса подошла к волку и прикоснулась к липкой шерсти. — Что я? Сама бы не справилась?

Она промыла ему рану ледяной водой, замотала связанной совсем недавно шалью и напоила крапивным отваром. Волк не огрызался, не рычал, даже отвар выпил, едва она поднесла миску к его морде. А потом он закрыл глаза и заснул.

Василиса же не ложилась долго. Убирала в доме — надо было отмыть кровь с деревянных половиц, готовила кашу с мясом — побольше, полный котелок, чтобы хватило ей и волку. И всё время прислушивалась и оглядывалась на него. Но волк тихо спал, лишь изредка подрагивая ушами.

Наконец и Василиса, переделав все дела, пошла спать. Перед тем, как лечь она проверила, чтобы у волка не съехала повязка, поставила рядом с ним воду и ушла в кровать, всё-таки на всякий случай прихватив с собой нож и спрятав его под подушку.

Наутро первым делом Василиса побежала к волку. Он тоже уже проснулся и лежал с открытыми глазами у пустой миски.

— Ну и живучий ты — Василиса пошла к ведру с водой. — Я думала, уйдёшь ночью в тёмное царство Велеса, а ты выкарабкался. Попей, и я тебя накормлю, каша с мясом ещё тёплая. Поешь, наберёшься сил. Потом я оставлю тебя и побегу в лес. Рябины я вчера набрала, но шиповника не успела. А тебе он нужен, чтобы поправиться. Ещё наловлю рыбы в ручье. У меня есть солонина, но свежая плотва, а может даже и окунь, думаю, придутся тебе по вкусу.

Волк выслушал её, посмотрел уже не мутным, а внимательным взглядом и, как домашний пёс, несколько раз вильнул хвостом.

— А ты совсем не страшный, — заулыбалась Василиса. — И, знаешь, я рада, что спасла тебя.

Рана у волка заживала несколько дней. Всё это время он жил у Василисы, ненадолго выходя из дома утром и вечером. Почти всегда он лежал у очага и следил за Василисой непроницаемыми, почему-то не жёлтыми, а серыми, под цвет шкуры, глазами. И было ей от этого спокойно и легко.

Каждый раз, заходя в избу с морозной улицы, на которой снова разгулялась метель, она чувствовала не только тепло дома — теплее становилось на душе, когда слышала стук ударов волчьего хвоста об пол и видела, как он прядёт ушами и косится на неё, положив морду на передние лапы.

— Оставайся у меня насовсем, — шептала Василиса, перебирая на волчьем загривке густую шерсть. — Через год я стану лесной девой, а рядом с ней всегда живут звери. Я не слышала, чтобы это были волки, но… Почему бы и нет?

Волк внимательно слушал её, а потом заваливался на здоровый бок и щурился на огонь.

Василиса уже была уверена, что он не уйдёт, но в один из тёмных вечеров, когда метель стихла, он долго стоял на краю поляны, смотрел, как Василиса сметает с сапог налипший снег, потом коротко рыкнул, будто прощаясь, и в несколько прыжков исчез за стеной деревьев.

— Куда ты? — крикнула Василиса. — Не уходи!

Но ответом ей была тишина.

Василиса долго стояла на крыльце, надеясь, что волк вернётся. И даже уйдя в дом, всю ночь не спала, прислушиваясь, не скребётся ли он в дверь. Но лишь снежинки шуршали за стеной, гонимые ветром.

Утром Василиса первым делом выскочила на крыльцо. Белым снегом встретила её поляна. Не было на ней ничьих следов. Только сорока стрекотала на крыше, да белка на ветке грызла шишку. Волк так и не вернулся.

Месяц лихорадок

Изгони ты, огонь, из меня Трясею трясучую да Ледею знобящую, Огнею жгущую да Желтею желтушную, Гнетею давящую да Ломею ломящую, Коркушу костяную да Грынушу хриплую, Глухею глухую да Глядею бессонную, Пухнею отёчную да Невею, со света сживающую. Лихорадок ты, огонь, выжигай да болезнь из тела моего изгоняй.

Едва Василиса прочитала последние слова оговора, как затрещала и погасла свеча, а сама она зашлась разрывающим грудь кашлем. Кое-как добралась Василиса до стола, нащупала чашку с отваром шиповника и жадно выпила её до дна. Потом, пошатываясь, добрела до лежанки и рухнула на неё без сил.

Не убереглась она, не перезимовала… Не поверила накануне предупреждающему предрассветному уханью совы, не послушалась тревожного стрёкота сороки — пошла к замёрзшему озеру, чтобы поискать там волка, да провалилась по грудь в подтаявший снег в овраге, намокла, продрогла и слегла на закате с кашлем и ознобом.

Всю ночь мёрзла она и куталась в одеяло, а с утра заметалась в жару, успев лишь из последних сил заварить себе шиповник, который уже подходил к концу.

«Никто не придёт тебе на выручку в этой глуши», — слышались ей слова Ведающей.

«Я справлюсь, — шептала ей в ответ Василиса. — Отлежусь, наберусь сил и поднимусь на ноги. Ты верь мне… И я буду верить…».

Но чтобы набраться сил, надо было поесть, а еды у Василисы не было. Два дня прометалась она в горячке, а потом, повязав трясущимися руками платок и набросив полушубок, вышла на крыльцо.

Прямо у ступеней, на покрытом ледяной коркой снегу, лежали две ощипанные куропатки.

— Спасибо, — прошептала потрескавшимися губами Василиса сумеречному лесу и вернулась обратно в дом.

Каждое утро, после того, как ушёл от неё волк, находила она у крыльца то крупную рыбину, то птицу, то зайца. Сама Василиса не охотилась на зверей, но дары принимала и каждый раз кричала безответные слова благодарности.

— Спасибо, — снова прошептала Василиса уже в избе. — Если победит меня лихорадка, если сгину я от хвори, будет тот, кто проводит меня протяжным воем и споёт лесу песню о моей кончине.

Она затолкала куропаток в горшок, залила остатками воды и поставила на угли. Но вот дождаться наваристой похлёбки не смогла. Села за пустой стол, опустила голову на руки и провалилась в забытье.

Замелькали перед ней тени. Сорвались с высоких ветвей птицы с человечьими головами и кривыми когтями, заголосили зловещими криками и стали клевать крепкими клювами. Закричала Василиса от боли, заметалась. И прилетела на зов её пёстрая сова. Отогнала она страшных птиц и улетела восвояси.

Только выдохнула Василиса, убрала с мокрого от испарины лба растрёпанные волосы, как выскочили из-под корней серые крысы. Заскрипели они острыми зубами, задёргали хвостами и набросились на Василису, стали рвать и терзать её тело. Снова закричала Василиса. Стала стряхивать с себя злобных крыс, да только всё без толку. И примчался тогда на зов её серый волк. Раскидал, разорвал он крыс и ушёл восвояси.

Только выдохнула Василиса, стёрла с себя пот, как вышли из-за деревьев люди с изогнутыми ножами и длинными кнутами. Окружили они Василису, стали её хлестать и ножами угрожать. Не осталось больше сил у Василисы. Упала она на стылую землю и замолила её о помощи.

И стала вдруг земля мягкой и тёплой. Обняла она её пуховым одеялом. Прикоснулась ко лбу шершавой ладонью. Ручьём воды свежей остудила горячие губы.

— Не уходи за кромку, девица, — услышала тихий голос Василиса. — Не пришла ещё твоя пора.

И поверила она ему. Дрогнули её ресницы, приоткрылись глаза, и увидела она в серебристом лунном свете доброго молодца. Высок ростом он был, в плечах широк, пряди длинных русых волос закрывали лоб до самых бровей, из-под которых сурово смотрели серые глаза.

— Кто ты? — прошептала Василиса. — Ты пришёл, чтобы погубить меня?

— И потому выхаживаю тебя от лихорадки? — Тронула губы незваного гостя усмешка. — Конечно, нет. Я пришёл, чтобы помочь.

— Кто ты? — повторила Василиса. — Как попал в мой дом?

— Да ты сама дверь не заперла. А кто я… Охотник.

— Так не время для охоты сейчас…

— Если волки подходят близко к людям, значит пришла пора поохотиться, — так и не назвав имя, ответил ей незнакомец.

— Ты охотишься на волка? — забыв о хвори, дёрнулась Василиса. — Ты… Ты убил его?

— Нет. Он осторожен и хитёр. А что ты так всполошилась? Лежи. — Мужчина положил руку ей на плечо. — Слабая ты совсем ещё. Тебе надо сил набираться, а не из-за дикого зверя переживать.

— Если ты…

— Назови лучше имя своё, девица. — Охотник присел на край лежанки. — Меня Лютомиром кличут. А тебя как?

— Василисой.

— Поспи, Василиса. — Лютомир поднялся, сходил к очагу и вернулся с кружкой в руках. — А перед этим на вот, выпей.

— Что это? — спросила Василиса. — Чем хочешь напоить меня?

— Я в сундуке это нашёл. — Лютомир протянул кружку. — Он открыт был, а в нём кувшин стоял. Я понюхал — а там настой из липы, мать-и-мачехи и сосновых почек.

— Так по запаху и догадался? — удивилась Василиса, но кружку взяла. Раз стоял кувшин в сундуке Ведающей, значит должен помочь и прогнать лихорадку.

— Так и догадался. — Лютомир дождался, когда она выпьет всё до дна, и принёс миску наваристой похлёбки. — Ешь. Набирайся сил. Пригодятся они тебе.

Набросилась на еду Василиса, выхлебала всё, до последней крошки, а потом откинулась на подушку и заснула спокойным, глубоким сном.

Проснулась она от аромата запаренных трав и запаха каши с мясом. Расчесала расписным гребнем растрёпанные волосы, собрала их в косу и вышла из-за занавески.

В очаге бурлил котелок с ухой. На крюках коптились куски мяса. Лютомир в серой, распахнутой на груди рубахе, с оберегом-когтем на шее, сидел за столом и мешал в горшке большой ложкой.

— Как спалось тебе, Василиса? — спросил он.

— Крепко да сладко, — ответила Василиса, подходя к нему. Испугаться бы ей невесть откуда взявшегося охотника, но наоборот — рядом с ним не страшила её больше лихорадка, не пугали жажда и голод.

— Я тут похозяйничал, пока ты спала. — Лютомир обвёл рукой дом. — Еды наготовил, чтобы ты отдыхала да нужды не знала.

— А я и не против. — Василиса села за стол и придвинула к себе полную до краёв миску. — А ты спал? Или всю ночь готовил да сон мой оберегал?

— И спал. И оберегал. — Лютомир протянул ей ложку. — А скажи, Василиса — лесная девица, отчего одна в глуши живёшь? Почему людей сторонишься?

Помрачнела Василиса, вспомнив боль и обиду, но ответила:

— Оклеветала меня вражина злая, будто погасила я огонь, в честь нового солнца зажжённый, и теперь не собрать селянам урожая богатого, дичи не набить, рыбы не наловить. Обозлились на меня тогда люди. Только что на вилы не подняли. Я тогда в лес убежала. Нашла приют в доме Ведающей. Оставила она меня на год жить да пообещала потом лесной девой наречь.

— Жестоки бывают люди, — молвил, помолчав, Лютомир. — Но ты не спеши в лес навек уходить. Может, найдёшь приют в другой земле? Есть за рекой…

— Нет, — не дала договорить ему Василиса. — Дала я в ночь долгую слово крепкое, как камень, что не вернусь больше к людям. Нет отныне мне к ним хода обратного. Лес станет мне домом. В нём я покой найду и силу обрету.

— Суровую ты себе выбрала участь, Василиса. — Лютомир поднялся из-за стола и отошёл к очагу. — Но не мне учить тебя уму разуму.

— Так давай тогда трапезничать, — нырнула Василиса ложкой в кашу. — Голодна, я как волк…

Сказала это и осеклась, вспомнив про волка. Не укрыться ему в лесу, ещё снежном, от пристального глаза охотника. Выследит он его и убьёт.

— Отступись, — попросила Василиса. — Не тронь серого. Он такой же охотник, как и ты. Как и ты лесом кормится. Не ходит к людям. Не режет их скот.

— А ты почём знаешь? — подошёл к ней Лютомир и сел напротив.

— Приручила я его. Он еду мне каждый день носит. Нет среди неё ни телят, ни поросят. Только рыба, зайцы да птица дикая.

— Не видел я ничего у твоего порога, — покачал головой Лютомир. — Сам на охоту и на рыбалку ходил. Сам добычу тебе добыл.

— Он же чужого учуял, вот и не пришёл. — Василиса дотронулась до руки Лютомира. — Не откажи мне в просьбе. Не губи того, кто мне помогал.

— Тогда и ты не откажи. — В голосе Лютомира почудилось Василисе лукавство. — Подари мне свой гребень. Тогда не трону волка.

— Гребень?! — растерялась Василиса. — Но зачем он тебе?

— Буду свои кудри чесать, да тебя — лесную девицу, вспоминать, — рассмеялся вдруг Лютомир, а потом объяснил: — Обронил я свой, потерял. А негоже из леса к людям нечёсаным возвращаться.

— Ну раз так… — Грустно стало Василисе, как представила, что вернётся Лютомир в своё селение, бросится ему на грудь молодая жена или невеста, обнимет и запустит, лаская, руки в его густые, расчёсанные её гребнем волосы. Но отказывать не стала. Всё равно не стать ей невестой. Не трепать волосы жениха любимого. Пусть тогда гребень её сохранит жизнь волчью, не оборвётся она от меткой стрелы или острого ножа. — Будь по-твоему.

Вернулась она к своей постели, вытащила из-под подушки гребень, провела по нему рукой, чтобы волос её на нём не осталось, и отнесла Лютомиру.

— Возьми. С добром отдаю его тебе, без злого умысла.

— Не трону я волка твоего. — Взял гребень Лютомир. — Обещаю. А сейчас пришла пора мне в лес возвращаться. А ты в доме побудь, пережди пока солнце снега не растопит да лихорадки и лихоманки по болотам не попрячутся.

Месяц холодной воды

Батюшка водяной, явись на зов мой из вод холодных да студёных, пробудят пусть тебя воды вешние, силой ярой растопленные. Пусть умножатся владения твои грозами шумными да дождями проливными, водами подземными да с земли сошедшими, согревают пусть их лучи солнечные, освещает пусть их лунный свет. Пусть найдут покой и приют в чертогах твоих навки да мавки прибрежные. Пусть вилы крылатые да берегини заботливые тебе помогают, реку охраняют.

Склонилась над водой Василиса, бросила в неё краюху ржаного хлеба и кусок пирога с кашей. Зашипела волна, лизнула берег и вернулась обратно в реку, забрав с собой дары.

Василиса постояла ещё немного, посмотрела на переливающуюся золотом воду, села на берег под раскидистой ивой и стала крошить оставшийся кусок пирога уткам, которые тут же приплыли и принялись хватать клювами лакомство.

Грустно было Василисе, хоть и дни стояли тёплые и пригожие. Тоска щемила её сердце. Вроде отвыкла она за зиму от людей, но разбередили душу ей солнце яркое да ветер свежий, луна белая да подснежники, на поляне расцветшие. И ещё охотник… И виделись то они всего день, но запали ей в душу руки его сильные, глаза серые и волосы густые, для которых забрал он её гребень. Вспоминала она его голос насмешливый, каждое слово, что сказал он, в памяти держала, каждый день сама себе повторяла.

Отвлёк от дум невесёлых Василису громкий крик. Подняла она голову и увидела над рекой двух летящих журавлей.

— Журавли парами летают, — прошептала она сама себе. — Утки парами плавают. Только я одна одинёшенька тут сижу да на воду гляжу.

И ещё грустней стало Василисе. Слёзы сами на ресницах повисли, но смахнула она их ладонью, не дала им волю.

— Стану я девой лесной, — упрямо произнесла она. — Не пророню тогда больше ни слезинки. Не закручинюсь ни о ком. Ни о ком тосковать не стану.

— Уток кормишь, может, и меня угостишь?

Дёрнулась Василиса на женский голос, за спиной прозвучавший, едва в воду не упала. Вскочила, оглянулась и увидела девицу. Кожа у неё была белая, как молоко, волосы распущенные и светлые, как туман, сорочка длинная до самой земли. Стояла она в тени ольхи, серёжками покрытой, вот только сама тени не отбрасывала.

Догадалась Василиса, что это навка прибрежная. Не по себе ей стало от взгляда её пустого, но вида не подала, остаток пирога ей протянула.

— На. Возьми. Только в воду меня не утяни.

— Не бойся. Не утяну.

Подошла ближе навка, забрала кусок, зубами острыми в него вцепилась, как зверь голодный, разом проглотила да глянула на Василису так, что холодом её охватило.

— Да ты на меня не косись недоверчиво, — сказала навка и на ветку запрыгнула, села, о ствол оперлась и засмеялась смехом заливистым. — Сказала же, не трону тебя и зла не причиню. Давай лучше ты песни петь будешь про жизнь свою постылую да одинокую. А я буду тебе подпевать да волосы гребнем чесать.

Сунула она за пазуху руку, вытащила гребень расписной да по волосам им повела.

Перехватило дыхание у Василисы. Застучало, забилось в груди сердце. Узнала она маки алые, васильки синие, колосья золотистые. Её гребень это был, тот самый, что Лютомиру подарила.

— Откуда у тебя гребень этот?! — крикнула Василиса. — Где взяла ты его?

— А тебе что за дело? — выгнула спину навка. — Где взяла, там нет уже.

— Говори!

Подскочила к ней Василиса, хотела за ногу схватить да с ветки сбросить, вот только пустоту ухватили её пальцы. А навка, как проворная кошка, на другую ветку заскочила и снова засмеялась.

— Али сердцу твоему мил тот, кому дарила? Да не для тебя он. Не целовать тебе его губ. В объятьях его в истоме не стонать. На груди его после ночи жаркой не засыпать.

— Где он?! — взмолилась Василиса. — Лютомир… Живой? Или в лесу сгинул…

— Не скажу я тебе ничего. Нет дела мне до твоих слёз. Я девкой была — страдала, и ты пострадай. Такова наша доля горькая.

— Может, ты за подношения ответишь? — спросила тогда Василиса. — Что принести тебе? Пирог сладкий? Сбитень медовый?

— Не нужны мне сласти твои, — фыркнула навка. — Отвечу я, коли принесёшь мне рушник. Да чтоб вышито на нём было то, что быстро, как ветер, да не конь. Чтоб по воде плыло, да не лебедь. Чтоб не дерево это было, да с дубовым нутром.

— Да что ты мне голову морочишь?! — разозлилась Василиса. — Говори по-хорошему, где Лютомир? Что с ним?

— Пока рушник не принесёшь, ничего не узнаешь.

Спрыгнула навка в ивовую поросль и исчезла в ней, будто её и не было.

Всю дорогу до дому и весь вечер ломала голову Василиса над загадкой навки. И так перебирала, и эдак, но никак не могла догадаться, что вышито должно быть на рушнике. Да и сбивали её мысли тяжёлые про Лютомира. Неужели утонул охотник сероглазый? Или разорвали его звери дикие? А если, волк напал, а Лютомир слово ей данное сдержал, и убивать его не стал, и сам смерть от острых клыков принял? Как сошёл снег, и пошёл по реке лёд, перестал по ночам приходить волк и добычу ей приносить. Может, ушёл в глубь леса? А может, на Лютомира охотился?

Или Лютомир жив-здоров и сам навке гребень подарил? Обворожила она его станом гибким, волосами длинными да голосом чарующим. Ведь бывало такое, что парни навок за девок принимали и на полянах лесных с ними резвились.

Прометалась весь вечер по дому Василиса да ни с чем спать легла. Но не шёл сон к ней. Ворочалась она с боку на бок, то скидывала одеяло, то снова им укрывалась, а потом не выдержала, встала и к окну подошла. Луна в небе светила круглая, яркая, как днём всё видно было. Посмотрела на неё Василиса и представила, как стоит она на берегу реки широкой, а по волнам, в свете лунном, скользит ладья, и стоит на ней Лютомир, одной рукой ей машет, а другой за морду лошадиную, на носу ладьи вырезанную, держится.

Ладья! Вздрогнула, встрепенулась Василиса — ведь быстра она, как ветер, по воде плывёт, как лебедь, из дуба крепкого сделана. Вот про что навка говорила!

Кинулась Василиса за нитями, чтобы вышивкой заняться, да увидела, что крышка сундука снова была открыта.

Подошла к нему Василиса, заглянула внутрь, а там рушник. Да какой! Белый, гладкий, а по нему нитью красной ладья по волнам плывёт. Схватила его Василиса и рассмеялась смехом звонким. Значит, правильно она угадала — про ладью загадка была.

Еле дождалась Василиса рассвета ясного. Оделась, взяла рушник и скорее к реке побежала.

Навка там уже была — как ждала её. Всё на той же ольхе сидела, волосы свои длинные гребнем чесала.

— Ну и как? — спросила она, едва Василиса на берег ступила. — Готов мне гостинец? Или снова кричать и стращать будешь?

— Вот. Возьми, — протянула Василиса рушник, но сразу руку отдёрнула, как только навка к нему потянулась. — Вначале про Лютомира скажи. Живой он?

— Да что Люту сделается? — пожала плечами навка. — Залёг в своём логове. Ждёт, когда время придёт, на охоту идти.

Резануло Василису, что назвала навка Лютомира Лютом, но порадовало, что не в селении он сейчас, а в лесу. И главное — что жив!

— А гребень его как к тебе попал? — принялась дальше расспрашивать Василиса. Но навка отвечать не стала. Стояла и молчала, только глазами зло сверкала. — Ответишь — получишь. — Василиса тряхнула рушником. — Или так и унесу обратно.

— Он сам мне гребень дал, — сказала навка и так быстро схватила рушник, что Василиса отдёрнуть его не успела. — Узнала, что хотела и иди восвояси. — Навка расправила рушник и довольно заулыбалась.

— Так приглянулась ты ему? — тихо произнесла Василиса. — Или пожалел тебя и потому отдал?

— Приглянулась. А ты думала, по тебе он сохнуть станет? По девке безродной? — ответила навка и вздрогнула от плеска рыбы крупной, на дно нырнувшей. Повела плечами от порыва ветра налетевшего. Вздохнула и призналась: — Выменяла я у него гребень. Ты всё к реке ходила, тосковала да кручинилась, вот и попросил он меня в воду тебя не утягивать, а присмотреть да не дать утопиться, если надумаешь.

— И так ты за мной присматриваешь?! — рассердилась Василиса. — Дразнишь и голову морочишь?

— Так я звала тебя песни петь да слезами боль с себя смыть. А коли не захотела — сама виновата.

— Расскажи лучше про Лютомира, — попросила Василиса. — Есть у него жена или невеста? Скоро ли в селение своё воротится? И далеко ли оно?

— Родом он оттуда, — махнула навка на другой берег. — Да нет ему дороги обратной.

— Почему так? — удивилась Василиса. — Прогнали его люди?

— Сам ушёл. Почему — не скажу. Слово дала. Нарушу — навеки вечные навкой останусь.

— А как найти мне его?

— Не ищи, — покачала головой навка. — Ты же решила лесной девой стать — сама шептала, я слышала. Вот и привыкай одна век коротать. А Люта не тронь. Я сама его утешу да скрашу ему ночи лунные. Гребнем твоим расчешусь, рушником утрусь да к нему явлюсь. Сожмёт он меня руками сильными, запрокинет голову мою, к устам прильнёт…

— Замолчи! — выкрикнула Василиса. — Губы твои холодные, как земля погостная. Волосы жёсткие, как тина болотная. Не нужна ты ему!

— Пошла прочь! — зашипела навка. — Не получишь ты Люта. А узнаешь правду о нём — сама от него отвернёшься.

Зыркнула она злым взглядом и в воду прыгнула — только круги по воде пошли.

Месяц морока

Слёзы мои горькие да солёные, мысли постылые да унылые, в воск свечи войдут, от меня прочь уйдут. Воск горячий да тягучий в себя тоску-кручину мою втягивает да вбирает, из себя не выпускает, замком запирает. Как солнце с заката на восход не пойдёт, как вода вспять к истоку не потечёт, так тоска моя обратно ко мне не придёт.

Василиса смотрела на тающую свечу и ждала, когда отпустит сжимающая тисками тоска, когда утихнет боль, рвущая сердце.

Уже четыре седьмицы прошло, как отнесла она рушник навке, снова полная луна светила в окно серебристым светом, а Василиса всё не могла избавиться от мыслей о Лютомире. То виделось ей, как ласкает он прижавшуюся к нему навку. А то представляла, как сама прижимается к его груди, а он гладит её по волосам и припадает к губам.

В жар тогда бросало Василису. Щёки огнём полыхали. Но гнала она от себя надежды несбыточные, руки делом занимала — в ручье стирала, в доме прибирала, черемшу и щавель собирала. Но не помогало это… Не шли прочь думы тяжкие. Не могла она забыть Лютомира.

Вышла Василиса из дома, села на крыльцо, обхватила голову руками и глаза зажмурила крепко-накрепко.

— Где же бродишь ты, охотник сероглазый? — зашептала она. — Почему мимо не пройдёшь? В гости не заглянёшь? Ведь и ты меня не забыл, раз навку приглядеть за мной попросил…

Защёлкал, запел свою песню на берёзе соловей, заухала где-то в чаще сова, ниже по ручью закрякали утки. Никому не было дела до Василисиного горя. Даже волк исчез. Не слышно больше было его воя. Не видно следов. Нашёл себе, наверное, волчицу и теперь вместе с ней растит волчат.

Совсем одиноко стало Василисе. Поднялась она и вернулась в дом, чтобы упасть на лежанку и забыться коротким сном. Но не добралась до постели Василиса. Только дверь прикрыла, как увидела, что у сундука снова крышка откинута.

Подошла она к нему, заглянула и увидела зеркало в оправе серебряной. Достала его Василиса, поднесла к лицу и принялась себя рассматривать — лицом бела, глазами черна, волосы русые, в косы собранные. И всё равно век девкой коротать. Только зверь дикий да птица лесная видеть её будут.

Вздохнула горестно Василиса — не помогла свеча от кручины, не избавил дар Ведающей от тоски. Если только…

Подошла Василиса к лежанке, сунула зеркало под подушку и зашептала:

— Пусть охотник Лютомир мне приснится да ему зеркалом сон мой отразится. Пусть увижу я его — где живёт да с кем ложе делит.

Легла Василиса, не раздеваясь, поверх одеяла, глаза закрыла и услышала стук в дверь. Поднялась она, отперла её и увидела зайца серого — сидит, ушами прядёт и её ждёт. Как только спустилась Василиса на поляну, заяц в лес поскакал — через плечо оглядывается, на Василису смотрит, будто за собой зовёт. Пошла следом за ним Василиса — мимо оврага затопленного, через дубраву зелёную, к озеру из берегов вышедшему. Там и исчез заяц — в траву высокую сиганул и затих в ней.

Остановилась Василиса. Огляделась. И увидела под берёзой раздвоенной Лютомира! Но сидел он под ней не один… За его спиной стояла навка. Чесала она ему волосы Василисиным гребнем и тихо приговаривала:

— Не узреть меня сквозь сумрак серый, не найти сквозь туман белый, след мой во мху затеряется, нить, за мной тянущаяся, во тьме потеряется, станет нить та паутиной липкой, тенью зыбкой, шипением змеи, плеском воды.

Мороком она Лютомира покрывает — догадалась Василиса и бросилась вперёд, чтобы остановить, оттолкнуть навку, не дать ей Лютомира заговорить, чтобы в воду за собой увести. Как сокол стремительный помчалась она, да споткнулась об корень, упала навзничь и… открыла глаза.

Лежала она не на зелёной траве, а поверх одеяла на своей лежанке. Подушка сползла, едва на пол не упала, а из-под неё выглядывало зеркало.

Тряхнула головой Василиса, сбрасывая лихой сон, пригладила волосы и тут же вскочила на ноги. А если не лихой сон это был, а вещий? Если и вправду околдует сейчас навка Лютомира? Пропадёт он тогда… А ведь он ей жизнь спас, лихорадку прогнал. Неужели Василиса ему добром не отплатит и не поможет?

Выбежала она из дома и побежала мимо оврага затопленного, через дубраву зелёную, к озеру из берегов вышедшему. Как стрела, выпущенная из лука, мчалась, сама не заметила, как на месте оказалась. Но стоило ей на берег ступить, как пополз с озера густой туман — по траве застелился, укрыл пеленой белой кусты и деревья, спрятал поднимавшееся над лесом солнце.

— Лютомир! — позвала Василиса. — Лютомир!

Но не ответил никто на её зов. Лишь кукушка закуковала да дятел по стволу застучал.

— Лютомир! — ещё громче позвала Василиса. — Отзовись!

И снова тишина. Пошла тогда вперёд Василиса, но только несколько шагов сделала, как запнулась о корень и упала в озеро.

Вскрикнула она от воды холодной, дёрнулась вперёд, на землю, да хоть и неглубоко было, но завязли ноги её в иле, соскользнули руки с глинистого берега. Попыталась Василиса тогда за ветки ив схватиться, да далеко они были — не дотянуться. И ещё лодыжку боль пронзила такая, что закусила Василиса до крови губу, чтобы не взвыть от отчаяния.

Снова и снова пыталась ухватиться за ветви Василиса, снова и снова старалась выбраться на берег, но безуспешно.

— Вот и всё, — прошептала она. — Заберёт меня лесное озеро. Сама навкой стану… Не согреют меня руки сильные. Не обожгут губы поцелуи сладкие… Нет! — в голос закричала Василиса. — Не бывать этому!

Дёрнулась она из последних сил и вырвалась из илистого плена. Выползла на берег и замерла неподвижно на мокрой траве, переводя дыхание.

— Пусть ползком, но доберусь я до дома, — простонала Василиса. — Не придёт ведь никто мне на помощь…

— Не бойся. Не придётся тебе до дома ползком ползти.

Не поверила услышанному Василиса. Вскинула голову и увидела волосы русые, глаза серые, плечи широкие. Руки сильные подхватили её и понесли к дому.

— Ты зачем в туман такой у озера бродила? — спросил Лютомир, когда замотал Василисе ногу, заварил травяной отвар и теперь сидел напротив и смотрел, как она, уже переодетая и закутанная в одеяло, жадно пьёт.

— Тебя искала, — отставила чашку Василиса. — Хотела от беды уберечь. Навка… Я во сне видела, как она тебе волосы чешет и голову морочит.

— Не голову она мне морочила, а пыталась проклятье снять.

— Проклятье?..

— Да, — отвёл взгляд Лютомир. — Прокляли меня. Не могу я жить среди людей. Нет мне среди них места.

Не знала, что сказать Лютомиру Василиса. Ведь сама изгоем была, не понаслышке знала, какого это в одиночестве жить, словом ни с кем не перемолвиться. Но всё равно попыталась его успокоить.

— Ты ведь охотник… И один прожить можешь.

— Могу. Тем более, что жизни мне лишь до зимы осталось. — Посмотрел в глаза Василисе Лютомир и встал из-за стола. — Так что ты себя береги — не смогу я больше тебе на выручку прийти. А ещё лучше — возвращайся к людям. Пусть и крепко, как камень, слово твоё, можно найти выход.

Сказал это Лютомир, дошёл до двери, обернулся, посмотрел ещё раз на Василису, и вышел из избы.

Месяц колдовских трав

Девы водные да холодные, те, кого навками кличут, те, кого река в жертву забрала, те, кто по своей воле на дно ушёл, жизнь реке отдал, те, кому воды речные да дно илистое домом стали, те, кто в воде покой обрели. Вы на зов мой придите да меня к себе не заберите. Принесла я вам кисель ягодный да…

— Ну, зачем пришла? Чего надобно?

Вздрогнула Василиса, обернулась и увидела за спиной навку. Как и в прошлый раз сидела она на ветке ольхи и смотрела холодным пустым взором.

— Разговор у меня к тебе есть. — Василиса положила на берег пирог со щавелем и подошла к дереву.

— Так говори, — пожала навка плечами. — Заняться мне всё равно нечем. Хоть тебя послушаю.

— Я хочу спасти Лютомира. Помоги мне. Ты ведь знаешь, кто проклял его и как ему можно помочь.

— Зачем тебе это? — спросила навка. — Если снимется проклятье, вернётся он к людям, и ты больше никогда его не увидишь. А так… Можешь и порезвиться с ним, пока жизнь его людская к концу не подошла.

— Нет, — покачала головой Василиса. — Пусть он жив будет. Хоть и не увижу я его больше…

— Ну, если так. — Навка спрыгнула с ветки и подошла к Василисе. — Тогда слушай. Прокляла Люта колдовка злая. Увидела его в лесу, глаз на него положила, опоила да приворожила. Вот только Лют непрост! Дед его волхвом был, бабка ворожеей. Не подействовал на него приворот наведённый. Не захотел он жениться. И тогда колдовка отомстить решила — не достался ей, пусть никому не достанется. На трёх перекрёстках она кровь пролила, три дерева засохших кровью напоила, три ночи безлунные к силам тёмным взывала да жертвами кровавыми их задабривала. Так и наложила проклятье.

— Вот ведь змея подколодная! — рассердилась Василиса. — Неужели нет на неё управы? Неужели не снять её проклятье?

— Ну… — протянула навка. — Можно. Вот только не побоишься ли ты в ночь Купальскую у навьих ворот из трав заветных венок сплести, кровью своей его скрепить да на голову Люта положить?

— Не побоюсь!

— Возьмёшь тогда нож кривой и придёшь сюда в канун ночи короткой, как солнце к закату склонится. Я тебе место заветное покажу.

— Приду! — кивнула Василиса. Догадалась она, почему серп сегодня утром в сундуке нашла — чтобы травы колдовские срезать да беду на себя не накликать. — И ты не забудь! Не обмани — приди.

— Не обману, — оскалила навка острые зубы. — Я и сама этой колдовке отомстить хочу. И Люту помочь. Но травы собирать и венок плести не могу — должны срезать их руки девки живой, а не навки холодной.

Еле дождалась Василиса Купальского кануна — каждый рассвет и закат на солнце смотрела, ждала, когда оно свой ход замедлит. И вот в нужный день собралась она, в косы ленты нарядные вплела, сарафан новый, что зимой сшила, надела и пошла к реке.

Навка там уже ждала её. Оглядела с ног до головы, вздохнула и за собой поманила. Привела её к оврагу тёмному и рукой на него махнула:

— Травы колдовские срежь здесь да у реки, венок сплети, кровью окропи и на берегу жди. А я пока за Лютом схожу.

— Всё сделаю. Иди.

Достала Василиса серп из сумы наплечной и принялась нужные травы искать.

Холодом из оврага на неё потянуло. Шёпот зловещий в кустах да за ивами послышался. Заухал в лесу филин. Закричала истошно в камышах выпь. Но не слушала их Василиса, за спину не смотрела, срезала она острым лезвием травы и приговаривала:

— Тирлич-трава обережная, оборотней цвет, лихо прочь отведи, от беды сохрани. Папоротник лесной, от нечисти защити, колдовство изгони. Зверобой яркий, силу прояви, проклятье сними. Полынь горькая да терпкая, морок уведи, разум проясни.

Пока искала и собирала травы Василиса, солнце совсем спряталось, сумерки серые на реку опустились. Подошла к самой воде Василиса и принялась венок плести.

— Травы колдовские в венок сплету да на них нашепчу слово заветное — чьих волос он коснётся, от того зло отвернётся, проклятье с него сойдёт, никогда его больше не найдёт, застелятся проклятью дороги песком зыбучим, закроются лесом дремучим, река перед ним разольётся, проклятье вовек не вернётся. За то платою травам колдовским — кровь девичья, на венок пролитая, слезою умытая.

Отхватила серпом Василиса часть ленты, связала венок, а потом резанула себя по пальцу. Полилась на венок кровь алая. Потекли по щекам слёзы солёные. Вытерла глаза Василиса. Обернула оставшимся листом подорожника палец, поднялась на ноги и принялась оглядываться — навку с Лютомиром искать.

И сразу, чуть поодаль на берегу, костёр увидела. Пошла к нему Василиса, а как дошла, увидела сидящего перед ним Лютомира.

Заробела Василиса. Вроде столько раз встречу с ним представляла, слова ласковые проговаривала, а сейчас не шли они у неё, как в горле застряли.

— Что за горе у тебя приключилось, Василиса? — первым спросил Лютомир. — Чем помочь тебе?

— Горе? — растерялась Василиса. — У меня? Нет никакого…

— А мне навка сказала, помощь тебе нужна. Знать, схитрила?

— Схитрила, — кивнула Василиса. И почему она подумала, что навка расскажет всю правду Лютомиру? Придётся теперь самой всё ему объяснять.

— Да ты садись, — махнул рукой Лютомир. — Расскажи тогда, кому венок сплела? Кого на берегу в ночь купальскую ждала?

— Тебя! — вырвалось у Василисы. — И венок для тебя плела. Чтоб снялось с тебя проклятье, которое колдовка злая навела.

— Это навка тебе рассказала? — нахмурился Лютомир. — И ты ей поверила?

— Так и ты ей про меня поверил, — улыбнулась Василиса и села у костра.

— И я, — расхохотался Лютомир. — Хитрая она. Кого хочешь, вокруг пальца обведёт.

— Но ведь и ты говорил о проклятье. Есть ведь оно на тебе? — спросила Василиса.

— Есть. Только в ночь эту светлую не хочу я думать о нём. Хочу тобой любоваться да голос твой, звонкий как ручей, слушать.

Засмущалась от слов Лютомира Василиса. Глаза на огонь опустила, а у самой внутри пламя жарче костра запылало.

— Может, песню мне споёшь, девица лесная? — продолжал Лютомир. — Про ночи тёмные, луга бескрайние, травы высокие, поцелуи страстные.

— Спою, — прошептала Василиса. — Только надень ты на голову свою русую венок, мною сплетённый. И тогда я хоть до утра буду петь тебе, о чём пожелаешь.

— Хорошо, — согласился Лютомир, но венок, протянутый, не взял. — Но перед этим пообещай ты мне, что не станешь лесной девой.

— Я слово Ведающей дала! — вырвалось у Василисы. — Не могу нарушить его!

— В самую долгую ночь встретишь ты её и попросишь исполнить желание заветное. Не сможет она отказать. И скажешь ты тогда, что хочешь в людской мир вернуться. Отпустит она тебя. Не станет против воли твоей в лесную девку обращать.

— Да некуда возвращаться мне, Лютомир! Не примут меня в селении моём. Не пустят обратно ту, кто год в лесу прожила.

— Вот, возьми. — Лютомир снял с шеи обережный коготь и протянул Василисе. — Пойдёшь за реку, там дальше переправа есть. За ней деревня большая. Спросишь там Ярославу — это мать моя. Отдашь ей… Скажешь, последняя весть от меня. Она всё поймёт, а тебя, как дочь родную примет и в обиду не даст.

— Почему последняя весть? — Василиса оберег не взяла, даже руку за спину спрятала. — Ты же обещал венок мой надеть.

— Конечно! — Лютомир встал на ноги. — Но ты тогда к матери моей жить пойдёшь. Обещаешь?

И опять растерялась Василиса. Вроде ведь решила она к людям не возвращаться, стать девой лесной — холодной да безучастной. Но ведь и Лютомиру помочь надо. А если он по-другому никак не соглашается, то…

— Хорошо, — ответила Василиса. — Обещаю.

Поднялась она с земли и подошла к Лютомиру. Он повесил ей на шею свой оберег, взял в одну руку венок, а другой вдруг притянул к себе и прильнул к её губам.

Дёрнулась Василиса назад и сразу подалась вперёд. Прижалась к крепкой груди и ответила поцелуем жарким. И исчезло для Василисы всё вокруг — были только Лютомир и она в этом мире.

Всплеск воды разорвал их объятья. Глянула на реку Василиса и ахнула — покачивался на волнах, уносимый течением, её венок.

— Что наделал ты?! — закричала Василиса и толкнула Лютомира. — Ты же обещал мне! Почему не сдержал слово?! Почему не захотел…

— Не кричи, — прикоснулся ладонью к губам её Лютомир. — Правду сказала тебе навка. Прокляла меня колдунья тёмная — обратила в волка серого. Того, которого ты зимой выхаживала. Могу я в человечьем обличье ходить только под луной полной и на Купалу. И то только до следующей долгой ночи, а потом навеки в волчьем теле останусь. А если бы надел я твой венок, то проклятье бы на тебя перешло. Стала бы ты волчицей дикой. А я… Лучше сам пропаду, но на тебя долю свою злую не переложу.

Месяц шумной грозы

Крапиву жгутом кручу, в руках верчу, посолонь вертаю, верёвку сплетаю. Не вырваться из неё ни водному, ни болотному, ни сухому, ни мокрому, в лесу от неё не скрыться, туманом от неё не укрыться. Узлом верёвку свою скрепляю, силу жгучую в неё зазываю.

Василиса крепко-накрепко затянула узел и тряхнула верёвкой. Она получилась что надо — прочная и упругая. Осталось только натереть её полынью, и можно идти к реке.

Сердито угукала сова. Она уже проснулась, но не улетела на охоту, а осталась сидеть на ветке.

— Я знаю, что делаю, — сказала ей Василиса. — Да, я нашла в сундуке мялицу, но для того, что задумала, нужно не полотно, а верёвка, и скрутить её надо руками.

Сова недовольно покрутила головой, но замолчала, а потом и вовсе сорвалась с дерева и улетела в лес. Василиса проводила её взглядом и пошла вдоль ручья к реке.

До нужной ольхи она добралась, когда уже совсем стемнело. Повязала на ветку две белые ленты и спряталась в кустах.

Ждать ей пришлось недолго. Почти сразу на берег вышла навка. Подошла к ольхе, покачала головой, будто принюхиваясь, и потянулась к лентам.

Выскочила тогда Василиса из засады, налетела на навку, как коршун, накинула на неё крапивную верёвку натёртую полынью, и притянула к дереву.

— Чего хочешь? — зашипела навка. Глаза у неё жёлтым светом заблестели, а из-под губ показались острые клыки.

— Правды! — ответила Василиса, затягивая узел покрепче. — Не даст тебе дух полынный больше мне голову морочить. Обожжёт крапива, если врать надумаешь.

— Ой, напугала! — оскалилась навка. — Да я и раньше тебе не врала.

— А про венок? — Василиса обошла навку и остановилась напротив. — Что-то не припомню я, чтобы ты говорила, что проклятье с Лютомира на меня перейдёт.

— Так ты и не спрашивала… Разве сама не знаешь? Ничего просто так на Купалу не делается. За всё плата нужна.

— Позади Купала, — нахмурилась Василиса. — Говори другой способ Лютомира спасти.

— Не отвернулась от него, узнав, что волком он по лесам бегает?

— Ты что — подслушивала?! — рассердилась Василиса. — Подглядывала за нами?

— А кто знак тебе дал, что Лют венок твой в реку бросил? — усмехнулась навка. — Не я, так и миловалась бы с ним до рассвета, пока он бы зверем не обратился. Надо было вам не мешать. Посмотрела бы я тогда на тебя, полюбовалась. Послушала бы вопли твои испуганные…

— Я не из пугливых. — Василиса почти вплотную подошла к навке. — Скажи! Как Лютомира из беды выручить? Неужели сама не хочешь ему помочь?

— Нет больше способов никаких. Если только… — навка замолчала.

— Говори! — грозно произнесла Василиса. — Только без обмана.

— Да ты побоишься, — фыркнула навка. — Не хватит духу у тебя колдовку, что Люта прокляла, со свету свести. А ведь если сгинет она, то и чары её чёрные вместе с ней сгинут.

Не сразу ответила Василиса. Призадумалась. Как ни зла она была, но разве можно девку другую, хоть и колдовку, жизни лишить? Но она ведь лишила… Забрала у Лютомира жизнь людскую, обратила его в зверя дикого, значит и ответ должна держать.

— Кто эта колдовка, которая Лютомира прокляла? — спросила Василиса. — Где найти её?

— Решилась всё-таки. — Глаза у навки посветлели, клыки под губы спрятались. — Хорошо. Расскажу тогда тебе, о чём просишь. Колдовка эта хороша собой. Румяна, лицом бела, глаза зелёные, волосы чёрные, как воронье крыло. Кличут её Любава. Живёт она за лесом, в Рябиновом Логу…

— Подожди! — оборвала её Василиса. — Так ведь я оттуда! И Любаву знаю… Это она прошлой зимой огонь погасила, а на меня напраслину возвела!

— Знать, общий враг у вас с Лютом, — закивала навка. — И его она сгубила, и тебя из дому прогнала.

— Ну хмарница болотная! Отольются ей мои слёзы горькие!

— Только ты не глупи, — остановила Василису навка. — Сама против неё не иди. Не подпустит тебя к ней встречник быстрый, застелит глаза морок гиблый. Не совладать тебе с ней, не справиться.

— И что делать тогда?

— Выйди в ночь безлунную да ветреную на перекрёсток, — заговорила навка тихо, почти шёпотом. — Пусти по следу её духа-кровника. Пусть он по дорогам да тропам рыщет, пока её не разыщет. А как схватит и убьёт, сам пропадёт, и никто следа твоего не найдёт.

— Страшно мне духа-кровника призывать, — поёжилась Василиса. — Боязно нечисти кровь свою давать.

— Ну тогда будет эта Любава жить-поживать и горя не знать. А Лют твой любимый в волка обратится и в род людской вовек не возвратится.

— Правду ты говоришь, — вздохнула Василиса.

— Так не соврать мне под крапивой жгучей и полынью вонючей, — прищурилась навка. — Я всё тебе сказала. Отпусти!

— Отпущу. Только на один вопрос мне ещё ответь. Лютомир… Где он сейчас? Волком бродит?

— Ну а кем ещё? Луна-то старая на небе. Вот он зверем и рыщет.

— А ты можешь передать ему, чтоб хоть так ко мне пришёл? — тихо попросила Василиса.

— Передать могу, — тряхнула головой навка. — Да не явится он. Не жди. Не захочет сердце рвать ни тебе, ни себе. А теперь развяжи меня!

— Ладно…

Развязала Василиса узел, сдёрнула с навки верёвку, та сразу в воду сиганула и оттуда уже Василисе крикнула:

— Ленты только не забирай! Я их в косы вплету, как к Люту в полночь лунную в гости пойду.

Три ночи выходила Василиса на порог дома, смотрела на лес, но не шевелились ветки деревьев, не бежали по небу облака, не дул ветер-бродяга. И не знала Василиса — огорчаться ей или радоваться. Вроде и хотела всем сердцем Лютомиру помочь, но как подумает о том, что придётся ночью на перекрёстке стоять и к нечисти взывать, так по спине холодок пробегал. Да ещё и не знала она — если вдруг кто на пути духа-кровника попадётся, обогнёт он путника нечаянного или подхватит да за собой утянет? И не будет ли в этом вины её, Василисы?

Лишь на четвёртый день, когда солнце склонилось к закату, появилась вдалеке тёмная туча. Ну вот и всё — выдохнула Василиса, пришёл её час.

— Ты под крышей сиди, меня домой жди! — окликнула она засуетившуюся перед грозой сороку. — А коли не вернусь… Передай тогда Ведающей, что забрал меня Вихрь стремительный, унёс за кромку мира живого.

Заскочила она в избу, схватила нож острый и хлеб чёрный и бросилась к перекрёстку.

— Первая Любава зло причинила, — шептала самой себе на бегу Василиса. — Первая кровь жертвенную пустила. Чужую жизнь погубила, пусть своей расплачивается.

Добралась она до перекрёстка, когда совсем почернело небо. Остановилась, отдышалась, разрезала хлеб на четыре равных куска, по четырём дорогам положила, сама между ними встала.

И налетел, завыл ветер, склонил до земли деревья, растрепал Василисе косы.

— Кланяюсь я на четыре стороны — перекрестным духам да перекрестной силе! — закричала Василиса и полоснула по руке ножом. — Духа-кровника зову, кровь свою платою отдаю.

Свернулся ветер вихрем серым, закружил вокруг неё, кровь в себя вобрал, человеческим голосом застонал.

— Найди ты, дух-кровник, ту, что охотника Лютомира прокляла да в волка серого обратила! — ещё громче закричала Василиса. — Ту, что меня оболгала да от людей прогнала. Найди Любаву!

Засверкали в вихре глаза алые, заревел он рёвом грозным.

— Любаву найди! Ей зло верни! — не замолкала Василиса. — Отомсти!

— Отомсти! — заметались слова Василисы над полем. — Отомсти!

— Отомсти… — прошептала Василиса и зажала губы ладонью.

Взвыл вихрь, захохотал смехом страшным, столбом чёрным в небо взвился, обратно на дорогу опустился и помчался в сторону селения, снося всё на своём пути.

И тут сверкнула в небе яркая молния и ударила в духа-кровника. Разлетелся он на чёрные ошмётки. А над Василисой раздался треск, и загрохотало так, будто небо раскололось.

Закричала она, за голову схватилась и рухнула на землю, как подкошенная.

Месяц утренней росы

От ночи тёмной, от зари рассветной, от солнца полуденного, от сумерек закатных силу я возьму, росу заговорю. Оговариваю да заговариваю я росу свежую, как слезу чистую, на исцеление. С травы-муравы собранная, с листа зелёного снятая, пусть девицу Василису к жизни она вернёт, скверну с неё уберёт.

Голос Ведающей шелестел, как листва в верхушках деревьев. Василиса слушала его и видела, как идёт, освещённая солнечным светом, по лесной дороге, подходит к журчащему, прыгающему по камням ручью и умывается его холодной прозрачной водой.

Над её головой на разные голоса пели птицы. Вокруг шелестели травы. Пахло тёплой землёй и влажной корой. А когда Василиса подняла голову, то увидела, как кусты на другом берегу раздвинулись, и она… открыла глаза.

Птицы и правда пели, но за окном. И ветер шумел, но не как перед грозой, а будто шептал добрую сказку. Рядом с лежанкой Василисы стояла Ведающая и держала в руках глубокую глиняную миску.

— Ну вот… — Она села рядом. — Очнулась? А я уж думала, не отшептать мне тебя, не вернуть.

— Спасибо тебе, Ведающая! — воскликнула Василиса, попыталась подняться да тут же от слабости обратно на подушку повалилась.

— Лежи уже! Набегалась. Находилась. Наворотила дел!

— Я Лютомиру помочь хотела, — прошептала Василиса.

— Да кто ж так помогает-то? — принялась выговаривать ей Ведающая. — Зачем нечисть лихую призвала? Зачем кровь ей свою дала? Хорошо хоть Перун скорый её заприметил да силы лишил!

— Он и меня чуть жизни не лишил! — возмутилась Василиса.

— Так за дело, — проворчала Ведающая. — Нечего в грозу по дорогам шастать и духов мести призывать.

— А колдовке чёрной, значит, можно зло чинить и безнаказанной оставаться?

— То не тебе решать, — нахмурилась Ведающая. — На то боги суровые есть да род кровный. Ты скажи лучше, почему подсказки мои не послушала?

— Какие подсказки? — растерялась Василиса.

— Я тебе серп и мялицу зачем посылала?

Ничего не ответила Василиса, только плечами пожала.

— Чтобы ты крапиву серпом нарезала, на мялице её обмяла и волокно от кострицы очистила. А потом бы холст соткала и рубаху сшила. — Ведающая легонько ткнула Василису в лоб. — Неужели не догадалась?

— А зачем мне рубаха эта? — удивилась Василиса.

— Не тебе, глупая! Лютомиру, в волка обращённому. Ты ж его спасти хочешь?

— Так просто это?! — не поверила Василиса. — Только рубаху из крапивы сшить?

— Не только. Потом надо к Хозяину Лесному пойти. Он силой своей её наделит и совет даст, как Лютомиру помочь — от проклятья его избавить. И сделать это надо до того срока, как день с ночью сравняется.

— Я всё сделаю! Спасибо тебе!

Снова хотела Василиса с лежанки вскочить, но остановила её Ведающая:

— Не спеши. Отоспись. Сил наберись, а потом за работу принимайся.

И только сказала она это, закрылись глаза у Василисы, и провалилась она в глубокий сон. А когда проснулась, не было уже в доме Ведающей.

Навка пришла, когда Василиса рвала в овраге крапиву. Села на торчащий из земли корень, перекинула через плечо волосы и громко вздохнула.

— Чего тебе? — спросила Василиса.

— Просто пришла…

— Ну и не мешай тогда.

Василиса обмотала руки рушником и стала связывать собранную крапиву.

— Не думала я, что ты на перекрёсток в грозу пойдёшь, — помолчав, заговорила навка. — И что — совсем не страшно было?

— Страшно. — Василиса наконец-то справилась с пучком и подняла голову. — Только если спасти кого-то надо, то и страх можно преодолеть.

— Да… Смелая ты. — Навка спрыгнула с корня и подошла к Василисе. — А у меня подарок для тебя есть.

— Дохлая рыбёшка? — спросила Василиса. — Или лосиная лепёшка? Ты же доброе ничего сделать не можешь.

— Лепёшка! — фыркнула навка. — Надо было догадаться… Но нет. Это другое. Пойдём, тут близко.

— Прилипучая ты, как репей, — проворчала Василиса. — Ну пойдём, только быстро. Мало времени у меня. Успеть ко сроку надо.

Навка кивнула и поманила Василису за собой в проход между кустами боярышника, к высокой раскидистой ели.

— Смотри, — кивнула она под ветви. — Вон там.

Василиса осторожно, всё ещё ожидая подвоха, наклонилась и увидела берестяной туесок.

— Что это? — спросила она, оборачиваясь к навке.

— Девки по ягоду ходили, а я кустами зашуршала, они испугались и убежали. А одна из них туесок обронила.

— Вместе с малиной? — Василиса заглянула в найденный туесок. — И обронила так, что она не рассыпалась?

— Это Лют для тебя собрал. — Навка встала рядом и заглянула Василисе через плечо. — На рассвете. Видишь — мокрая от росы ещё.

— Лютомир?! — переспросила Василиса. — Мне?!

— Ну не мне же.

Василиса зачерпнула горсть ягод, отправила в рот и даже зажмурилась от удовольствия — сладкая она была, как губы Лютомира.

— Может, помочь тебе чем? — Навка уже сидела на ветке берёзы, склонившейся над оврагом. — Прясть и шить я, конечно, не буду, но могу песни петь.

— Грустные? — Василиса взяла ещё горсть малины.

— Ну а какие? Про судьбу свою печальную да горемычную. Но могу и другую! Как поможешь ты Люту, снимется с него проклятье злое, поженитесь вы и пойдёте любоваться под ольху на пологом бережку. А потом родится у вас девочка — голос у неё будет весёлый, будто ручей по камням прыгает, волос светлый, как туман, что над водой стелется.

— А нрава она будет вредного и непослушного, как река в половодье?

— Это как воспитаешь. — Навка сверкнула кошачьими глазами. — Будешь любить да баловать, будет она ласковая да прилежная.

— Надо мне вначале рубашку сшить, — вздохнула Василиса, — и Велеса, хозяина лесного, найти. Поможешь мне, тогда видно будет, стоит ли тебя в людской мир возвращать.

— Никому не ведомо, где искать Велеса. — Навка мягко спрыгнула на землю и подошла к Василисе. — Не смогу я тебе указать к нему дорогу.

— Ну пойдём тогда ко мне. — Василиса взяла туесок с недоеденной малиной. — Я буду крапиву трепать, а ты мне сказки рассказывать. Хоть это ты умеешь?

Как ни старалась Василиса, как ни спешила, но рубашка была готова, только когда на берёзе позолотели первые листья.

— Вроде ничего получилось. — Навка придирчиво осмотрела рубашку, которую Василиса держала перед собой, стоя на пороге. — В плечах можно было бы и пошире… И рукава подлинней… Но и так пойдёт. Ему ведь в ней всего раз походить. Поди не развалится.

— Да ну тебя! — рассердилась Василиса. — Она прочно сшита. Осталось Велесу её отнести. Вот только — как найти его? Где искать? Лес-то большой.

— Ты иди в сундук загляни, — надоумила Василису навка. — Раз работа сделана, то и подсказка должна быть.

— Верно говоришь!

Василиса забежала в дом и сразу кинулась к сундуку. Он и в правду оказался открыт. Но когда Василиса заглянула в него, не смогла сдержать вздох разочарования — там лежал клубок ниток.

— И зачем они мне теперь, когда всё уже готово? — Василиса растерянно крутила в руках находку. — Что с ними делать? Может, надо какой-то узор на рубашке вышить? Но какой? Про это Ведающая ничего не говорила.

Вышла Василиса снова на крыльцо, чтобы с навкой посоветоваться, но на поляне было пусто.

— Вот и ищи теперь её… — Василиса села на ступени и стала крутить в руках клубок. — Её и к Велесу суровому дорогу. Путь к нему неблизкий. Дом его за лесами густыми, реками быстрыми, озёрами глубокими, болотами топкими. Как его найти, мимо не пройти?

И тут зашевелился под пальцами Василисы клубок, как живой, закрутился-завертелся, с колен скатился и в лес покатился.

— Так это же волшебный клубочек! — догадалась Василиса и бросилась за ним следом, едва ухватить успела. — Ты погоди, не спеши, — прижала она его к себе. — Мне ещё в дальний путь собраться надо. Не с пустыми же руками к Велесу идти!

Месяц листопада

Отведи ты меня, клубок волшебный, все пути-дороги знающий, к хозяину лесному, древними знаниями ведающему, тропами тайными ходящему, личину зверя принимающему — суровому и могучему богу Велесу.

Василиса поправила на плече дорожную сумку и бросила клубочек перед собой, крепко держа его за конец нити. Несколько мгновений он лежал неподвижно, а когда Василиса уже успела испуганно подумать, что никуда он её не поведёт, резво устремился в лес. Василиса быстрым шагом направилась за ним следом.

Вёл клубочек её бережно — огибал валежник, обходил стороной овраги, к ручьям в узком месте подводил. Шла за ним Василиса и, хоть и спешила и о Лютомире всё думала, но не могла лесом не любоваться.

Из ложбин поднимался светлый туман, лёгкий ветерок сдёргивал тонкую паутину с кустов, опята из-за пней и деревьев выглядывали. На высоких берёзах листва золотом отливала, на раскидистых рябинах — как заря краснела, только ели и сосны всё по-прежнему зелены были.

Шла Василиса за клубком, пока не стемнело. Лишь когда сумерки на лес опустились, подхватила она его, сунула за пазуху, развела небольшой костёр, поела пирогов, что с собой брала, под пушистой ёлкой переночевала, а утром снова бросила клубок на землю и дальше отправилась.

Три дня так шла Василиса, а на четвёртый оказалась в густой чаще. Деревья в ней кронами небо закрывали, всё мхом было покрыто, и тишина стояла такая, что только слышно было, как листья от веток отрывались и с шуршанием падали.

Всё медленней катился волшебный клубок, а у пологого замшелого валуна, из-под которого бил родник, и вовсе замер.

— Ты куда меня привёл? — огляделась Василиса. — В лес дремучий? Нет здесь терема Велесова…

— Лес дремучий и есть мой терем.

Вздрогнула Василиса от голоса грозного, оглянулась и увидела Велеса. Стоял он меж двух сосен, сам высокий и могучий, как дерево древнее. На плечах у него была шкура медвежья, в руке посох держал, взглядом суровым из-под бровей густых на Василису смотрел. Оробела она, назад попятилась да вовремя спохватилась и в пояс поклонилась:

— Здравия тебе, великий Велес. Прости, что потревожила, но дело у меня важное.

— Ну и что это за дело, что ты в даль такую забрела?

Опёрся Велес обеими руками о посох и глянул пристально на Василису, да так, что у неё мурашки по спине побежали.

— Я хочу спасти охотника Лютомира, — тихо, почти шёпотом, ответила Василиса. — Прокляла его колдовка злая. В волка обратила. Мне Ведающая сказала, ты помочь можешь — человеческий облик ему вернуть.

— Человеческий облик? — усмехнулся Велес. — А с чего взяла ты, что ему в нём лучше будет?

— Да как же может быть иначе? — удивилась Василиса. — Что за радость всю жизнь зверем диким по лесу шастать?

— Как зовут тебя? — спросил Велес.

— Василиса.

— Закрой глаза, Василиса. Да покрепче.

Зажмурилась Василиса, но не темноту увидела перед собой, а лес ночной. И был он таким необычным! Никогда раньше не видела Василиса столько птиц на ветвях. Никогда не слышала, как роют под землёй норы лесные мыши. Никогда не чувствовала столько запахов.

Огляделась она, повела носом по ветру и побежала мягко, едва касаясь лапами влажного мха, неведомо куда. Тянулись вокруг неё высоко в звёздное небо тёмные сосны и ели. Шевелился под ногами мягкий мох, шуршали опавшие листья. А сама она была такой лёгкой и быстрой! Бежала и наслаждалась своей силой и мощью. Ничего и никого не боялась она. Ни о чём и ни о ком не жалела. Не было ей дела до людских хлопот и чаяний.

Холодное волчье солнце освещало её путь и звало туда, где колышутся на ветру высокие травы, переговариваются перепела и стрекочут сверчки. Где пахнет мокрой травой и сырой землёй, горькой полынью и холодной мятой. Где всегда есть добыча и есть свобода — такая, от которой быстрее и чаще бьётся сердце, ноги сами отрываются от тропы и несут так быстро, что не угнаться за ней даже ветру.

Взлетела она на холм и тут же замерла. Послышались откуда-то издалека лай собак и крики петухов, запахло дымом и прелой соломой. И на смену лёгкости и свободе пришла тоска, да такая, что заставила до боли сжать зубы.

Нет места среди волчьей стаи тому, чья мать не была волчицей. Не подпустят даже близко к себе люди того, кто обращается волком. Одиночество — его удел. Подняла тогда она голову к небу, к молочно-белому холодному волчьему солнцу, и завыла от отчаяния, рвущего сердце…

— Вернись, Василиса. — Велес коснулся её плеча. — Посмотри на меня.

Открыла глаза Василиса, смахнула с ресниц слёзы и схватила за ладонь Велеса.

— Помоги Лютомиру! Он ведь человеком рождён. Среди людей его место! Не дай прожить оставшуюся жизнь ему в одиночестве тоскливом.

— Мою помощь ещё заслужить надо. — Велес нахмурился, но руку не вырвал.

— Я вот что тебе принесла! — Василиса скинула с плеча сумку, бережно достала из неё свирель и робко протянула Велесу. — Ты же любишь слушать, когда играют на ней пастухи, пасущие скот. Пусть будет у тебя своя.

— Сама сделала? — взял свирель Велес.

— Да, — кивнула Василиса. — Навка мне помогала.

— Хорошая работа, — похвалил Велес. — Вот только мало этого…

— Не знаю я, чем ещё задобрить тебя, — растерянно произнесла Василиса. — Я в лесу живу, в доме Ведающей. Нет у меня ничего своего. Если только… — положила она руку на нож на поясе. — Если только косу отрежу с силой своей девичьей… Примешь ли ты её?

Спросила и замерла. Жалко и страшно расставаться с длинной густой косой. Но ведь сама говорила навке — если спасти кого-то надо, то страх нужно преодолеть.

— Дорого ты заплатить готова, Василиса, — снова сложил на посохе руки Велес. — А если Лютомир в человека обратится, поблагодарит да уйдёт насовсем? Не пожалеешь, что косу за него отдала? Больше ведь такая не вырастет.

— Не пожалею, — прошептала Василиса, вытащила нож и взялась за косу.

— Отчаянная ты… Но не спеши волосы срезать, не приму я от тебя дара такого, — покачал головой Велес. — Хватит и свирели. Тем более, мало будет с Лютомира проклятье волчье снять, надо будет ещё так сделать, чтобы обратно оно не вернулось. А это тебе уже самой придётся.

— Всё сделаю! — воскликнула Василиса. — Только скажи что.

— Положи рубашку, что принесла, в воду, — Велес посохом указал на ключ, бьющий из-под валуна. — А сама меня слушай. Перед тем, как на него эту рубашку надеть, надо будет тебе перебраться через реку. За ней, в трёх днях пути, будет болото. На краю его, в корнях мёртвого дерева, спрятан сундук. Лежит в нём кукла восковая, а в неё игла воткнута с кровью Лютомировой. Надо тебе эту куклу в огонь бросить и сжечь. Только поспеши — успеть надо до первого снега.

— Поспешу.– Василиса склонила голову перед Велесом. — А тебя благодарю за помощь.

— Погоди благодарить. Сундук как ты собралась отпирать? Он ведь замком крепким заперт.

— Не знаю, — смутилась Василиса. — Может, камнем его сбить?

— Камнем… — усмехнулся в густую бороду Велес. — Как же ты собьёшь им колдовской замок? На вот, возьми, — протянул он тёмно-зелёный перистый лист. — Это разрыв-трава. Ею сундук откроешь.

— Всё найду и всё сделаю, — осторожно взяла Василиса колдовской ключ. — И век буду помнить твою доброту!

— Ну иди уже, — развернулся Велес и шагнул за высокие деревья. — А Лютомиру передай — как человечий облик вернёт, пусть лишней добычи не бьёт.

— Передам! — крикнула вслед ему Василиса, спрятала за пазуху разрыв-траву, достала из родника рубашку, отжала её, в сумку положила и поспешила домой.

Месяц кровавой охоты

Не оморочит меня вой нечисти голодной, не напугает крик птицы болотной, в мочажину гнилую морок не уведёт, багульным духом в могилу не сведёт. За то плачено кикиморе болотной да нечисти водной мясом сырым да хлебом ржаным.

Василиса бросила в болотную жижу порезанную на куски рыбину и остатки хлеба, присела на единственный сухой холмик и стала смотреть, как трясина с чавканьем втягивает в себя подношения.

Хоть и не стала возвращаться она в дом Ведающей, а сразу отправилась на поиски колдовской куклы, добиралась до болота долго. Вначале не могла найти переправу через реку — мостов в этих глухих местах не было, а попытаться переплыть означало только продрогнуть до костей и, если не утонуть, то слечь от хвори и уже никогда не подняться.

Девять дней брела Василиса вдоль реки, пока не наткнулась на каменную запруду и, хоть и с трудом, но перебралась по ней на другой берег. Потом ей пришлось идти девять дней, чтобы найти тропу к болоту.

Замедляло её ещё и то, что дни, после того, как она дошла до реки, становились всё короче. Всё раньше приходилось останавливаться на ночлег, согреваться у костра от холода и сырости, сооружать шалаш и, кутаясь в подбитый мехом плащ, предусмотрительно взятый с собой в дорогу, спать чутким, тревожным сном, чтобы проснуться вместе с серыми сумерками и снова отправиться в путь.

И вот сейчас, когда Василиса уже потеряла счёт серым дням и чёрным ночам, оказалась она наконец-то у болота. Вот только что делать дальше не знала — клубочек довёл её до зыбкой топи и остановился, дальше ходу не было.

— Мне нужен посох! — громко произнесла самой себе Василиса, чтобы встряхнуться и сбросить сонную хмарь. — Без него не пройти по болоту. А ведь придётся не просто идти, а ещё пробираться к каждому высохшему дереву, пока не найду то, зачем пришла… И почему я не заглянула в дом Ведающей? Сундук наверняка был открыт, и я нашла бы там посох или новые сапоги. — Василиса с грустью посмотрела на свои, готовые вот-вот развалиться. — Да что уж об этом жалеть…

Василиса грустно вздохнула, огляделась, присмотрела растущий неподалёку орешник и отправилась к нему за веткой. Подходящая нашлась сразу — чуть в стороне, в густой высокой траве валялся длинный толстый сук, раздвоенный на одном конце, будто специально сломленный для посоха. Василиса подошла к нему, наклонилась, чтобы взять и… закричала от ужаса, чувствуя, что земля уходит из-под ног, а за запястье её хватают скользкие, холодные, перепончатые пальцы.

— Не крич-ч-чи, — послышалось откуда-то снизу, и Василиса увидела, как трава разошлась в разные стороны, и из неё поднялся длиннобородый, лохматый, весь покрытый тиной старик.

— Отпусти меня! — дёрнулась в сторону Василиса, но пальцы на руке сжались ещё крепче, и до самого локтя её пронзил холод.

— Не отпущ-щ-щу, — прошипел старик. — Сама ко мне заявилась.

— Чур тебя, болотник проклятый! — Василиса выхватила из-за пояса нож. — Я к тебе с дарами пришла, а ты меня в трясину утянуть хочешь? После того, как подношение забрал?

— Не маши ножом. — Василиса почувствовала, как хватка на запястье стала слабеть. — Иш-ш-шь какая прыткая! Да и какие там дары? Сухие крошки да рыбёшка. Она у меня самого тут водится.

— Да у тебя даже лягушек уже не осталось! А ну пошёл прочь с моей дороги! — Василиса сильней дёрнула руку и вырвалась из хватки болотника.

— А куда у тебя дорога? — Заморгал он большими, круглыми как у рыбы, глазами. — В трясину гиблую? Тогда милости прош-ш-шу. Проходи. Меш-ш-шать не стану.

— Мне нужно мёртвое дерево. — Василиса, не отворачиваясь от болотника, принялась оттирать от налипшей тины руку.

— Да их тут целый лес, — захихикал болотник. — Тебе какое? То, что когда-то было берёзой? Или осиной?

— Мне нужно, под которым сундук колдовской закопан.

— Сундук?! — Болотник на удивление резво отскочил назад. — Колдовской? Зачем он тебе? Не ты его прятала, не тебе забирать.

— Велес меня за ним послал. — Василиса наконец-то оттёрла руку от грязи. — Так что покажи мне его. Или не указ тебе хозяин лесной? Против воли его пойдёшь?

— Хотел бы показать, да не могу, — покачал головой болотник. — За сохранность мне плачено. И не чета твоим подношениям — жертвой кровавой. Я её взял — слово стеречь сундук дал. Нарушить не могу. И Велес меня не покарает. Он закон знает — сам за ним следит.

— Значит, без тебя найду. А будешь мешать…

Василиса осеклась. Исчез болотник в траве, как сквозь землю провалился. И тут же послышались ей людские шаги. Оглянулась она через плечо и увидела трёх охотников. Шли они со стороны реки, с луками в руках. Узнала в них Василиса парней из своего селения — Мстислава, Ратибора и Добрыню.

— Вон она! — первым закричал Ратибор. — Как и говорила Любава. Здесь эта навка ошиваться будет, у болота.

— Да какая же я навка? Это я — Василиса! Неужели не признали вы меня?

Василиса развернулась и шагнула навстречу парням.

— Василиса ещё зимой прошлой в лесу сгинула да в тебя, навку злую, обратилась! — зло нахмурился Мстислав. — Да и видно, что ты не она, а нежить. Василиса хороша собой была! А ты ободранная, лохматая и тиной вся покрытая.

Растерялась Василиса. Переводит взгляд с одного парня на другого, а что сказать им не знает. Не поверят ведь они, что она всё это время одна в лесу прожила…

— Погодите, — подал голос Добрыня. — Прежде чем её огню предать, надо точно знать, что это навка.

— А вот мы сейчас и проверим. — Ратибор натянул тетиву. — Коли пустит ей кровь стрела, значит, живая девка. А коли сквозь неё пройдёт, значит, мёртвая.

— Не стреляй! — крикнула Василиса да поздно уже — спустил тетиву Ратибор. Вот только не долетела стрела до цели — выскочил из кустов волк, зубами её перехватил и встал перед Василисой, загораживая её.

— Точно навка, — выдохнул Мстислав, — раз её волк дикий оберегает.

— Волка убьём, шкуру сдерём, а навку с собой заберём! — Ратибор выхватил из колчана вторую стелу и наложил на тетиву.

— Не волк это! — закричала Василиса. — Стойте!

Скинула она с плеча сумку, выдернула из неё рубашку крапивную и на волка набросила. Зарычал он, затрясся весь, упал и под изумлённые возгласы парней в человека обратился.

— Любава проклятье на него наложила, заколдовала. — Василиса рядом с поднимающимся на ноги Лютомиром встала. — И меня оклеветала. Я из-за неё в лес жить ушла. Убьёте нас — живых людей убьёте, которые никому вреда не причинили.

— Да что она такое говорит-то?! — Добрыня даже рукой взмахнул. — Любавушку нашу оговаривает.

— Правильно Любава сказала — будет нам навка поганая голову морочить, живой прикидываться, — вторил ему Мстислав, накладывая на лук стрелу. — Надо нежить эту вместе с болотом сжечь! А оборотня убить.

— Уходи! — закричал Лютомир, толкнул Василису за кусты, а сам на парней кинулся.

— Лютомир! — закричала Василиса, развернулась, но не бежать хотела, а на выручку броситься. Вот только не смогла…

— Стой, девка глупая. — Холодная скользкая рука схватила её за лодыжку и дёрнула так сильно, что Василиса упала. — Пропадёш-ш-шь.

И тут же, как из ниоткуда, появился туман и вмиг затянул всё вокруг. Ничего и никого не видно стало. Только голоса слышались:

— Где она?

— Куда навка делась?

— Это она туман наслала! Она!

— Молч-ч-чи, — вторая рука зажала Василисе рот. — И сама сгинеш-ш-шь. И его не спасёш-ш-шь.

— Вяжи крепче оборотня, — рядом, почти над головой послышался голос Ратибора. — С собой его заберём. Пусть дома разбираются, как убить его, чтобы из-за кромки больше не вернулся.

— А с навкой что? — подошёл к нему Добрыня.

— Подпалим тут всё и пойдём, — ответил Ратибор. — Пусть сгорит это место нечистое.

Голоса смолкли и послышались удаляющиеся шаги.

— Иш-ш-шь ты, — зашелестел болотник и убрал руку. — Любавка отправила людиш-ш-шек своих болото мне портить!

— Погубила я Лютомира, — всхлипнула Василиса. — Хотела помочь, а сама… Лучше было ему волком вольным по лесам бегать, чем смерть лютую от людей принять.

— Слышала же — не убили они его. С собой забрали. Я так и знал. Люди нечисть даже убивать боятся…

— Мне спасти его надо, — вскочила Василиса. — Разгони туман! Выпусти меня отсюда.

— И что? Что сделаеш-ш-шь ты? С ножиком своим на мужиков кинеш-ш-шься? — болотник засмеялся, будто трясина забулькала. — Меня слуш-ш-шай. Раз уж от Велеса явилась, помогу я тебе.

— Говори! Что делать?

— Вон туда иди! — Болотник махнул рукой в сторону уже почерневшего от гнили, темнеющего в рассеивающемся тумане, дерева. — Там, в корнях, рукой пош-шарь, кольцо найди и за него потяни. Найдёш-ш-шь то, что искала. А я… — он закрутил носом. — Я пойду, прослежу, чтобы они и в правду болото моё не спалили.

Как не рвалось сердце Василисы на выручку Лютомиру помчаться, но понимала она — прав был болотник. Побежит она сейчас — и его не спасёт, и сама в беду попадёт.

Подобрала она сук-посох, осторожно, проверяя им землю, подошла к дереву, склонилась над ним и тут же нащупала холодное кольцо. Потянула она за него и вытащила из мха небольшой — чуть больше ладони — сундучок.

Достала тогда Василиса из-за пазухи разрыв-траву и прикоснулась ею к отверстию для ключа. И тут же заскрипела крышка и открылась. Заглянула внутрь Василиса и увидела куклу мужскую, из воска тёмного слепленную, в грудь её была воткнута окровавленная игла.

Месяц тьмы

Пусть сгорят все чары чёрные, на Лютомира наложенные, да слова лихие ему в спину сказанные, по ветру пущенные да с подкладами переданные. Очисти ты, огонь, Лютомира от слов чёрных чужих, дел лихих, от зависти и злобы людской, воли колдовской, от порч, проклятий да колдовских заклятий.

Василиса разжала пальцы, и восковая кукла упала в огонь. Запахло от неё дурман-травой, дым густой повалил. В этом дыму привиделось Василисе перекосившееся лицо Любавы — всё рябое, кривое, со злобными горящими глазами. Но тут же прилетел порыв ветра и угнал морок в болото.

— Ну вот я и освободила тебя от чар колдовских, Лютомир, — прошептала Василиса. — Пришла пора освобождать из неволи.

— Ты дело сделала. — Из-за спины послышался голос болотника. — И я своё сделал, не дал разгореться злому огню. Иш-ш-шь отродья людские! Хотели мои владения поруш-ш-ить.

— Я тоже сейчас костёр затушу. — Василиса всё стояла, смотрела и не могла оторвать взгляд от корчащейся в огне куклы. — Дождусь, когда совсем догорит. Чтоб и следа от неё не осталось. А потом побегу…

— И куда побежиш-ш-ь ты, на ноги скорая, да на ум короткая? — Обошёл костёр болотник и встал напротив Василисы. — Голову свою сложить торопиш-ш-шься?

— Лютомира вызволять. Ночи тёмной дождусь, к ночлегу подкрадусь, перережу верёвки на руках и ногах его, и скроемся мы в лесу глухом.

— В ногу ранили Лютомира твоего. Не уйдёте вы с ним далеко. Да и Любавка, думаеш-ш-шь, только его околдовала? Да она морок уже на всё ваш-ш-ше селение наложила. — Болотник зацокал языком. — Всё ходила, на туман ш-шептала, его с собой зазывала. На жертвы не скупилась, вот я и не против был, не меш-ш-шал ей. Мне то какое дело до людей. Лиш-ш-шь бы владения мои не трогали.

— Да зачем ей это? — удивилась Василиса. — Она и так самая писаная красавица на селе. Все парни за ней бегали да в женихи набивались.

— Потому и бегали, что чары она на себя накладывала, других девок обкрадывала. Тебя вот не смогла, видать, потому и прогнала. Я же чую, — болотник завертел носом, — подброш-ш-шенка ты. В лесу тебя наш-ш-шли. Лес — он в тебе сидит да дурить тебя не даёт.

— Вот только от злобы людской не спасает, — горько вздохнула Василиса.

— И не спасёт, — закивал болотник. — Парни те, что на охоту за тобой приш-ш-шли, на них обереги зачарованные. Они глаз не сомкнут, пока добычу свою, оборотня, Любавке не приведут.

— Всё равно, найду я способ Лютомира спасти!

— Упрямая ты… Не переспориш-ш-шь. Давай я тебя хоть до реки провожу, — предложил болотник. — Дорога есть у меня короткая. Я по ней к водяному хожу.

— А что ты так для меня стараешься? –Василиса принялась притаптывать затухающий костёр. — То в трясину утянуть хотел. Теперь в провожатые набиваешься.

— Хочу Любавку проучить. Раз она людиш-ш-шек своих послала болото моё губить, наказать её следует. Сам я до неё не дотянусь. А вот ты сможеш-ш-шь.

— Мне надо Лютомира спасти, а не с Любавой бодаться. — Василиса затушила угли и повернулась к болотнику.

— Для этого придётся тебе её силы лиш-ш-шить. Это и будет моя месть. Пойдём. — Болотник поманил Василису за собой к единственной высокой, раздвоенной берёзе, стоящей чуть поодаль на холме.

Когда они подошли к ней, он проворно подскочил, запрыгнул в дупло и высунул из него голову.

— Лезь за мной! — крикнул он. — Не побоиш-ш-шься ведь?

— Нечего мне уже бояться, — пробурчала Василиса и, хоть и с трудом, но втиснулась в дупло. — Ой! — взвизгнула она, когда труха под ногами зашевелилась, расползлась и… исчезла, а Василиса покатилась вниз по тёмному желобу.

Закончился он в яме, выкопанной в корнях. Василиса вылезла из неё и, стряхивая с себя землю и кору, огляделась.

Берёза за её спиной была та же самая — раздвоенная, с дуплом, вот только стояла она не на пригорке у болота, а у реки. И не было здесь никакого тумана — из-за облаков проглядывало солнце и освещало берег.

— Во-о-от, — сзади к Василисе подошёл болотник. — Говорил же — быстро доберёмся.

— Хоть бы предупредил меня. — Василиса повела сведёнными плечами. — Но вот за…

— Это что за гости ко мне пожаловали? — из воды высунулась голова с зелёной бородой и длинными, похожими на водоросли, волосами.

— Свои, свои, — закивал ему болотник и повернулся к Василисе. — А вот и водяной. Он тут всё про всё знает. Всем ведает.

— Батюшка водяной, — склонилась над водой Василиса. — Скажи, а ты охотников не видел поблизости? Трое их должно быть. И ещё один с ними. Связанный…

— Были такие, — закивал водяной. — Были. Вчера вечером на лодке на тот берег уплыли. А я то думал…

— Как вчера вечером?! — Василиса недоумённо повернулась к болотнику. — Мы же сегодня днём с ними разговаривали…

— Ну… — Болотник закрутил головой. — День прош-ш-шёл наверху, пока мы с тобой по подземному мосту мчались. Зато быстро как время пролетело! А пеш-шком ты и не дош-ш-шла бы. Сапоги, смотри-ка, все износились.

— Ты что наделал?! — закричала Василиса. — У меня лодки нет! Я же не догоню их теперь! Не спасу Лютомира!

— А что же ты без лодки к реке пош-ш-шла? — Болотник отодвинулся ближе к воде. — О чём думала?

— Да я сейчас…

— Не кричи, не кричи, — остановил Василису водяной. — Так мне всю рыбу перепугаешь. А она уже к зиме, ко сну готовится. Лучше скажи, что за горе-то приключилось горькое? Зачем за охотниками гонишься? Да и справишься ли?

— Жениха она любимого спасти хочет, — ответил за Василису болотник. — Вот и печалится, что смерти его предать хотят, хоть и нет на нём вины никакой.

— Жениха… — Водяной хлопнул по воде гладким налимьим хвостом. — Тогда понятно.

— Не жених он мне, — запылали щёки у Василисы. — Жизнь он мне спасал, из беды выручал, вот и я помочь ему хочу.

Говорила она, а сама вспоминала, как нёс её, промокшую и продрогшую, на руках Лютомир, как кормил и зельем целебным поил. И когда зимой она в метель в лесу заплутала, воем своим к дому вывел. А она, глупая, думала волк по её следу идёт, чтобы жизни лишить.

— Вот что я скажу, — заговорил водяной. — Ты же девка своя, лесная, я тебя знаю. Ты дары мне, как лёд сошёл, носила, за удачную рыбалку благодарила. Я тебе помогу — на тот берег посуху переведу.

— Так вот и переведёш-ш-шь? — зашипел болотник. — Неужто хватит силёнки?

— Смотри, брат болотный, да учись уму разуму.

Водяной хвостом забил, зафыркал и нырнул в заводь. И тут же вода забурлила, запенилась и поперёк реки отмель песчаная проступила.

— Беги по ней, — толкнул Василису болотник. — Беги и не оглядывайся.

— Спасибо, — прошептала Василиса, а потом громко крикнула: — Спасибо! — и побежала, подобрав подол, по мокрому песку.

Сама не чуяла она, как на другой берег перебралась. Остановилась. Отдышалась. Обернулась через плечо, а вместо отмели уже вода тёмная плещется.

— Спасибо! — третий раз крикнула Василиса, поклонилась реке и пошла в лес.

Всего несколько шагов прошла она, как услышала, что окликнули её:

— Василиса! А я тут заждалась уже тебя!

Оглянулась Василиса и увидела навку. Обрадовалась ей, как сестре родной.

— И я рада тебя видеть. — Василиса обессилено опустилась на высокую корягу. — Вот только вести у меня плохие. Заклятье колдовское я с Лютомира сняла, да не спасением это вышло ему, а бедой. Схватили его охотники и уволокли с собой в селение. Убить они его хотят. Что делать? Как спасти его? Не знаю…

— Ты не голоси по нему, как по умершему. Иди в дом Ведающей. Там меня жди. Я до вашего Рябинового Лога добегу, всё вызнаю. Потом к тебе вернусь и расскажу. Тогда и будем думать, как Люта выручать.

— Только ты поспеши, — сжала на груди руки Василиса. — Ещё вчера вечером они через реку перебрались. Уже должны были до дому добраться.

— В туман обернусь, быстрее их до места доберусь.

Навка прыгнула в воду и исчезла, а Василиса к дому Ведающей побежала. Домчалась она до поляны, забежала в дом и сразу к сундуку открытому бросилась — вдруг там меч-кладенец её дожидается? Схватит она его тогда и пойдёт Лютомира вызволять.

Но не оказалось в сундуке ни меча острого, ни палицы тяжёлой. Лежала там подкова железная и стоял горшок со студёным молоком.

— И зачем мне всё это? — растерялась Василиса. — Нет у меня коня волшебного, чтоб донёс меня до Лютомира. Нет кота Баюна, чтоб замурлыкал, заговорил он селян да в сон их вогнал.

Постояла Василиса над сундуком, погрустила, вышла на крыльцо и села на ступени навку ждать.

Сидела она так до самого вечера, а когда уже дождаться отчаялась, застрекотала на ветке сорока и вышла на поляну навка.

— Ну что? — встрепенулась Василиса. — Как Лютомир? Живой? Ты видела его?

— Живой, — подошла навка и рядом с Василисой села. — Спутали они его верёвками полынными и заперли в пустом амбаре. Держать там до последней ночи полной луны будут, пока сила его на спад не пойдёт. А потом собрались смерти предать.

— Так не оборотень же он!

— Они думают, что оборотень. Ну и пусть, — пожала плечами навка. — Нам это только на руку. Ты что в сундуке Ведающей нашла?

— Подкову и молоко. — Василиса вздохнула. — Никак они нам не помогут.

— Ещё как помогут! — Навка даже со ступеней соскочила. — Это же дары Хорсу — богу волчьего солнца. Вот только… — она с сомнением покачала головой. — Не станет слушать он того, на ком нет волчьего знака.

— У меня есть! — Василиса дёрнула себя за ворот. — Волчий клык! Мне Лютомир подарил.

Месяц нового солнца

Во тьме ночной, в небе звёздном светит луна полная — волчье солнце. Свет серебряный с него льётся, на землю спускается, в тропу превращается — то тропа богом Хорсом для детей его, волков, проложена. По тропе той я пойду, бога Хорса на помощь призову — помоги ты мне, Василисе, с колдовством злым совладать, волю поневоле пленённому дать, тому, кто год в волчьей шкуре ходил да ночами длинными на луну выл. За то плачу я подковой кованой да молоком студёным, в пояс кланяюсь да на милость твою надеюсь.

Долго стояла Василиса на пригорке и ждала ответ Хорса. Но не откликнулся на её зов бог волчьего солнца, не подал знак, что услышал и на помощь придёт.

— Знать не судьба, — горько прошептала Василиса. — Но не брошу я тебя, Лютомир! Пусть сама смерть приму, но чем смогу, помогу.

Встала она на лыжи охотничьи и заскользила по первому, прошлой ночью выпавшему снегу к Рябиновому Логу.

Быстро добралась она до места — и оглянуться не успела, а показались из-за деревьев крыши домов, запахло печным дымом и прелой соломой. Сняла тогда лыжи Василиса и, крадучись, направилась к селению.

Через плетень она перебралась легко — был он невысок, да и снега много навалило, на четверть его засыпало. Залаяли было собаки на Василису, примчались сворой, но притихли, когда признали, поластились и прочь убежали.

Пригнувшись, прячась в тенях домов, пробралась Василиса к амбару, стоящему на самом краю — почти всегда пустой он был после того, как новый поставили. Где как не в нём пленника держать?

И верно — увидела Василиса на двери замок тяжёлый. Не сорвать его, не сбить, только ключом открыть. Достала тогда Василиса из-за пазухи разрыв-траву, прикоснулась к скважине, и открылся замок, даже дужка с петель соскочила. Потянула Василиса тяжёлую створку и внутрь протиснулась.

Темно было в амбаре, хоть глаз выколи, и тихо.

— Лютомир, — шёпотом позвала Василиса. — Лютомир!

— Василиса? — схватила её крепкая рука за запястье. — Откуда ты здесь?!

— За тобой пришла.

— Схватят же тебя, глупая! — Разжал пальцы Лютомир. — Беги скорее отсюда!

— Я не брошу тебя, — замотала головой Василиса. — Не уйду одна.

— Не ходок я больше, — тихо произнёс Лютомир. – На ноге у меня рана глубокая и колодки пудовые. Не выбраться мне отсюда живому. А ты уходи. К матери моей иди — ты же обещала.

— Я тебя спасу. Вместе с тобой к ней пойду.

Василиса наклонилась, приложила к колодкам разрыв-траву, и разломились они на две половины.

— На вот, возьми. — Снова нырнула Василиса рукой за пазуху и вытащила кувшинчик с целебным зельем, которое утром в сундуке Ведающей нашла. — Рану свою полей, заживёт она, затянется.

— Подготовилась ты, девица лесная. — Лютомир взял зелье и плеснул его себе на ногу. Зашипело оно, запахло мятой лесной и аиром болотным. Поднялся Лютомир, по амбару прошёлся и к Василисе вернулся. — И вправду целебное. Тогда давай вместе отсюда прорываться. Может, и справимся.

— Зачем прорываться? — удивилась Василиса. — Мы тихо уйдём.

— Нет, — покачал головой Лютомир. — Сюда люди идут. Добром они нас с тобой не выпустят.

Тут и Василиса услышала скрип снега под ногами, бряцанье железа и треск огня на факелах.

— Давай лук и колчан, а сама за мной вставай, — протянул руку Лютомир. — На всех стрел, конечно, не хватит, но мало кому захочется, чтобы именно его сегодня смерть нашла. Может, и не сунутся, если перед собой калёное остриё увидят.

— Возьми. — Скинула Василиса со спины лук со стрелами, а сама топорик на поясе покрепче сжала. — Только не стреляй сразу. Вдруг опомнятся они, когда увидят, что не обернулся ты волком под луной полной.

— Не буду, — пообещал Лютомир, дверь амбарную толкнул и первым на порог вышел.

Выглянула из-за его плеча Василиса, и поняла сразу — не обойдётся этой ночью без крови пролитой. Все селяне полукругом перед амбаром стояли. Мужики — кто с топором, кто с вилами, кто с острогой. Бабы и девки факелы зажжённые держали. А во главе всех стояла Любава — глаза зеленью, как у кошки полыхают, косы чёрные, как крылья вороньи, на плечах лежат, румянец на лице, как снег белом, играет.

Подняла взгляд к небу Василиса — а оно потемнело, почернело, закатилось волчье солнце во мрак ночной, и неоткуда было ждать спасения.

— Говорила же я вам, — подала голос Любава, — придёт навья поганая за своим оборотнем. Захочет его с собой забрать. Да не бывать этому! Обоих схватим да огню предадим, не было чтоб им из-за кромки ходу обратного. Чтобы сгинули они навеки и следа от них не осталось!

— А с каких это пор люди добрые колдовскому слову послушны стали? — вскинул лук Лютомир. — Разве не верят они своим глазам? Не узнают Василису? Не видят тень под её ногами? Не дивятся, что топор железный в руках она держит?

— Да если и не навка она, а лесная девка, что с того? — закричал из-за спины Любавы Ратибор. — Если она с оборотнем спуталась, не место ей среди людей. Пусть вместе с ним сгорит. Поделом ей, волчьей невесте!

— На вилы их! На костёр! — зашумела толпа. — Пусть сгорит нечисть в огне ярком да жарком!

— Да не нечисть мы! — выкрикнула Василиса. — Такие же как и вы люди!

— Люди в избах средь других людей живут. — Шагнула вперёд Любава. — А в лесах дремучих только нелюдь нечистая ошивается. Но кончится сегодня её время. Сгинет она окаянная.

— Ты ж сама по болотам да оврагам ходила, жертвы кровавые приносила, чтоб меня человеческого облика лишить и в зверя обратить. — Лютомир нацелил стрелу в Любаву. — Уйди с дороги, колдунья чёрная! Иначе раньше нас с Василисой за кромку отправишься.

— Не дадим мы оборотню коварному Любавушку оговорить! — выскочил вперёд Добрыня. — Не дадим жизни её лишить! Что стоите и смотрите? Всем разом надо на него навалиться да скрутить.

— У кого вилы подлиннее да остроги поострее вперёд выходите! — С другой стороны от Любавы вышел Мстислав. — Сейчас мы быстро рот заткнём ему и Василиске, род людской предавшей.

— Кто ещё шаг сделает, стрелу в грудь поймает. — Лютомир оттянул тетиву так, что она зазвенела. — Или вы по-хорошему нас пропустите, или сколько стрел у меня за спиной, столько селян уйдёт в мир иной. Выбирайте.

— Думаешь, побоимся тебя? — Вскинула голову Любава. — Дадим тьме, что вы с собой принесли, нас накрыть и души наши погубить? Даже луна исчезла, — она подняла руку к небу, — когда вы…

И тут в чёрном небе проступил серп луны — тонкий, будто только что народившийся. Но хоть и мал месяц был, да ярок — осветил он своим светом всё селение, засверкал снег, засеребрился, светло стало, как днём.

Опустили оружие и факелы селяне, то на небо посмотрят, то вокруг себя оглянутся.

— Что же это такое? — заголосил вдруг Добрыня. — Любава…

Василиса глянула на колдовку и увидела, что лицо Любавы, как рябью пошло. Глаза выцвели, кожа вся морщинами покрылась, губы побелели и в нить вытянулись.

— Что вылупились, как жабы?! — ощерилась она зло и вся затряслась. — А ну хватайте Лютомира и Василису! Живо!

— Так она, и правда, колдунья чёрная… — шарахнулся в сторону от Любавы Мстислав. — Головы нам морочила… Чужую личину на себя надевала…

— И девок других портила да со свету сживала, — Добрыня тоже в сторону от Любавы отскочил. — И Василису она оговорила. Вот злыдня болотная!

— Не уйти ей теперь от ответа, — перекинул из руки в руку топор Ратибор. — За всё с неё спросим. За всё зло причинённое.

— Хватайте её! — заголосили бабы с факелами. — Вяжите! В амбар тащите!

— Не подходи! — завизжала, завертелась вокруг себя Любава. — Всех прокляну! Со свету сживу!

Но люди не слушали её. Набросились и стали верёвками вязать.

— Бежим отсюда, — Лютомир потянул за собой Василису. — Бежим, пока им до нас дела нет. Морок спал, да кто знает, что им на ум придёт, когда с Любавой справятся.

— Бежим! — ухватилась за него Василиса.

Помчались они мимо домов, хлевов и амбаров. Перескочили через плетень и только когда в лесу укрылись, дух перевели.

— Повезло нам с тобой, — обнял Василису Лютомир и к себе прижал. — Не знаю уж, что за силы нам на выручку пришли…

— Это Хорс! — подняла на него глаза Василиса. — Я ему дары приносила и о помощи просила. Не оставил он нас в беде. Светом своим снял с людей морок тёмный, вернул им рассудок.

— Благодарствую тебе, Хорс-защитник! — крикнул в небо Лютомир. — Не дал невинным погибнуть. Не позволил под твоим оком злу свершиться.

— Кланяюсь тебе, Хорс, за доброту твою, — крикнула следом Василиса.

— А тебя как отблагодарить мне, Василиса? — Лютомир разомкнул объятья. — За спасение от смерти и злой доли — в волчьем теле жизнь коротать.

— Просто живи, — улыбнулась ему Василиса. — На охоту ходи, только, — она вспомнила наказ Велеса, — добычи лишней не бей.

— Хорошо. Не буду. Но… Нет мне без тебя жизни, Василиса, — тихо произнёс Лютомир. — Согласишься ли ты со мной из лесу уйти? Незачем тебе лесной девой становиться. Ни к чему от людей таиться. Я тебя в свой дом приведу. Коль согласишься ты, женой своей назову.

— Соглашусь. Если отпустит меня Ведающая, с тобой уйду.

Отвечала Лютомиру Василиса, в глаза его серые смотрела, а у самой всё внутри жаром полыхало. Неужели сбудется несбыточное? Неужели обретёт она судьбу счастливую?

— Тогда пойдём. — Лютомир к плечам Василисы прикоснулся. — Будем в доме Ведающей жить, её ждать, просить, чтобы она тебя от клятвы освободила и из леса отпустила.

Самый короткий день

Завывал, свистел в лесу ветер, наклонял верхушки деревьев, закручивал снег стремительными вихрями. Царапали по окну снежинки, шуршали, ударяясь об угол дома.

— Не придёт в такую пургу Ведающая. — Василиса достала из очага котелок с наваристой кашей. — Все тропы замело.

— Придёт! — Лютомир подбросил в огонь поленья и пошевелил их кочергой. — Ни к чему ей людские тропы. У неё свои есть. Те, что нам неведомы.

— А если…

Не успела договорить Василиса. Трижды кто-то постучал в запертую дверь. Лютомир встал, переглянулся с Василисой, подошёл и отпер.

Ворвались в дом пальцы снежного вихря и опали. А за ними следом зашла Ведающая. Как и первый раз, когда её увидела Василиса, была она в меховой безрукавке и с распущенными седыми волосами, перехваченными на лбу пёстрой лентой.

— Здравия и добрых дорог тебе, Ведающая, — склонил перед ней голову Лютомир.

— Здравия и добрых дорог, — поклонилась Василиса.

— И вам добрых. — Прошла Ведающая в избу, огляделась и кивнула: — Сохранила ты мой дом, Василиса. И правда, стал он краше прежнего. Знать пришло время и мне просьбу твою исполнить — в лесную деву обратить.

— Постой, Ведающая, — сложила перед собой руки Василиса. — А могу я в эту длинную ночь снова к тебе обратиться? О другом попросить…

— Каждый год ты собралась ко мне обращаться? — нахмурилась Ведающая. — Иные и за всю жизнь такого не удосуживаются.

Растерялась Василиса. Оробела. Все слова, что сказать хотела, позабыла. Глянула на Лютомира — он тоже молчит стоит, Ведающей не перечит.

— Станешь девой лесной, — Ведающая к очагу подошла и руки к огню протянула, — а потом решишь, захочешь ли просить, что задумала.

— Не спеши ты её жизни средь людей лишать, — заговорил Лютомир. — Год Василиса в лесу прожила и поняла, что не здесь место её. Хочет она обратно вернуться — об этом и просьба.

— Верно он говорит? — Повернулась к Василисе Ведающая. Она только кивнула в ответ. — А не ты ли год назад меня о другом молила? Хотела не чувствовать больше ничего. Никого не любить. Ни о чём не жалеть. Забыть прошлое. Стать холодной и безразличной, как сама зима.

— Говорила, — прошептала Василиса. — Но полюбила я… Не хочу это терять! Не хочу бесчувственной стать. Прошу! Просто отпусти меня. Позволь такой, какая есть, остаться.

— А если предаст тебя тот, кому сердце отдала?

— Не предам я её! — воскликнул Лютомир. — Не променяю на другую. Не брошу в трудный час. Не оставлю в беде. Слово даю! Призываю я в свидетели Велеса сурового да справедливого и Марену беспощадную да беспристрастную. А тебя прошу, Ведающая… Дозволь взять в жёны Василису. Заберу я её к себе. В свой дом. В свой род. Чтобы жить с ней в любви и согласии. Никому в обиду её не дам и сам не обижу.

— Хочешь ли ты с Лютомиром уйти и женой его стать? — повернулась к Василисе Ведающая.

— Хочу!

— Хотела бы я вам помочь, но… — покачала головой Ведающая. — Не мне судьбу вашу решать. Не мне решение принимать. Загляни в сундук. Посмотри, что в нём лежит. Таков и мой ответ будет.

Оглянулась на сундук Василиса, а крышка у него открыта. Подошла она к нему, а у самой сердце колотится, будто из груди выпрыгивает, руки трясутся, перед глазами всё расплывается — как жить дальше, если откажет Ведающая? Как с Лютомиром навек расстаться?

Заглянула в сундук Василиса и не увидела ничего. Сжалось у неё всё внутри от боли. Знать не её судьба жизнь счастливую рядом с любимым прожить, а придётся одной доживать. А ведь и винить то некого — сама такую участь себе уготовила. Сама поторопилась и в лесные девы попросилась. Слово дала — его держать должна.

Но тут как сверкнуло что-то в самом углу! Наклонилась Василиса, а там два колечка лежат — серебром светятся. Схватила их Василиса и, счастью своему не веря, Ведающей на ладони протянула.

— Ну, раз так… — Ведающая хмуриться перестала и улыбнулась. — Жить тебе с Лютомиром долго и счастливо. Снимаю я с тебя слово год назад данное. Заслужила ты долю добрую.

Подошла Василиса к Лютомиру. Он обнял её, к себе прижал и прошептал:

— Всё равно я бы нашёл способ тебя от слова освободить и с собой забрать.

— А теперь из дома моего уходите, в свой дом идите.

Ведающая подошла к двери и распахнула её.

А там уже не было ни тьмы, ни пурги. Солнце рассветом деревья в розовый цвет окрасило. Снег высокими сугробами белел. И шла по нему тропа к реке, за которой виднелись дома. Поднимался из труб к небу печной дым. Лаяли собаки. Наступал новый день. Начинался новый год.