Три нити

Глава 1

В маленькой тюремной камере почти ничего не разглядеть: темно. Разве что понятно – стены тут из камня и нет ни одного окошечка.

Но через некоторое время глаза привыкнут, темнота чуть отступит и можно будет различить небольшую низкую лежанку – это просто выровненная кладка в пару камней высотой с настеленными поверх грубо оструганными досками.

На ней спит женщина лет двадцати. Волосы её коротко острижены, блуза и юбки измяты и грязны.

Женщину зовут Фрида Целлер. Она спит тревожно: ей снится сон.

Это один из тех странных длинных снов, что не отличишь от реальности: Фриде видится, что она снова перенеслась в свой старый отчий дом, который расположен на одной из окраинных улиц маленького городка. Родной Бишофсцелль – о, его улочки разве спутаешь с каким иным городом? Как можно не узнать голос Богенской башни, услышав в полдень бой часов? А аромат свежих белых булочек – да он же один такой! – этот запах доносится из пекарни фрау Марты, что расположена за два дома от сапожной мастерской отца Фриды, Якоба. Этот аромат – он обладал удивительным свойством проникать везде, пускай даже за плотно закрытое окно, и только почуешь его – рот сразу же наполнялся слюной.

Справедливости ради надобно отметить, что булочки те редко удавалось попробовать что Фриде, что её семерым сёстрам – дела у отца шли совсем не в гору; скорее, наоборот, чему в немалой степени способствовало изрядное пристрастие Якоба проводить вечера в трактире «У почты».

Но Фрида счастлива оказаться в родном городе. Ведь сейчас как раз подходит к концу обучение в ателье у фрау Матильды: у Фриды отменно получаются вышивки и кружева, а глянь любой шов – вон он какой ровный, почти незаметный; хозяйка пророчит ей успешную карьеру, ну а фрау Матильда разбирается в шитье как никто другой, тут уж не сомневайтесь.

Потом Фрида переносится дальше во времени.

Вечер. Отец сидит за столом, он хмур и сильно пьян. Он только что наорал на жену – Анна, мать Фриды, теперь сгорбилась в углу и упорно делает вид, что занята вышиванием – но Фрида-то видит, что руки у матери дрожат: какая уж тут вышивка, только нитки портить. Мать молчит, как, впрочем, и всегда.

– Завтра утром пойдёшь к герру Карлу, – цедит отец Фриде, – он хороший человек, один из немногих добрых христиан в этой паршивой дыре. Он согласился взять тебя на работу, так что будь добра, не опозорь меня.

Фрида послушно кивает:

– Да, батюшка.

Герр Карл – это Карл Циммерлих, владелец трактира-гостиницы «У почты», друг отца.

Семью нужно кормить. У неё есть заказ на платье – но всего один, и обещанная плата там совсем небольшая.

– Господь разгневался на меня за что-то, загнав десяток дурных коров под мой кров, – сетует Яков, – одна другой глупей, а едят – не каждый муж угонится.

Он сидит, бормочет что-то под нос, речь его с каждой минутой становится всё более неразборчивой.

И вот Фрида работает в «У почты» подавальщицей. Работы хватает – отнести заказ, забрать посуду, вымыть её в ледяной воде – хозяин не разрешает занимать место на печке. Пальцы у Фриды немеют и к вечеру становятся толстыми, что твои сосиски – такими иголку не удержать.

Вечером вообще невмоготу – кружки с пивом глиняные, тяжеленные – того и гляди, выпустишь, а заказы идут один за одним. Ноги у Фриды гудят, а в голове какой-то туман – воздух становится плотным и тяжёлым, так, что каждый вдох отзывается болью в затылке.

Фрида знает – голова болит после воспаления мозга, что она перенесла в детстве. Доктор Мюллер из городской клиники предлагал сделать какой-то укол в спину – но отец не согласился: доктор просил за лечение целых пятьдесят франков. Господь тогда пожалел Фриду: не прибрал, но оставил на память злую мигрень.

Нужно потерпеть – после работы мать заварит ей ивовой коры и станет полегче, а к утру и вовсе всё пройдет.

– Фрида, вина из подвала принеси! – громко кричит герр Циммерлих. Он удивительно высок и тощ для хозяина трактира, его лысая голова блестит от пота, а быстрые цепкие глаза, кажется, видят каждую мелочь в зале.

– Быстрее, Фрида, добрым людям невмочно ждать! – поторапливает он, и Фрида, вытирая руки, идёт в подвал.

В этот вечер случилось дурное.

Герр Циммерлих спустился следом, как-то ловко прижал Фриду к бочкам, задрал юбки и взял силою. Фриде казалось, что она кричала – но тот писк вряд ли можно было назвать криком, да и герр Циммерлих, зашипев, хлестнул рукой Фриде по щеке – лицо ожгло, голова сразу взорвалась болью, и Фрида, оглушённая, почти и не сопротивлялась.

После хозяин молча ушёл и не звал её больше к работе. Фрида так и сидела, скрючившись, в темноте подвала, где одуряюще пахло окороком: обычно ей нравился этот запах, сегодня же он казался донельзя отвратительным; сидела до самой ночи, ожидая, пока разойдутся люди из трактира – ей казалось, что как только она покажется им на глаза, те сразу же всё поймут и её позор станет явным. Слёзы текли по щекам, горячие и колючие, голова раскалывалась от боли, и Фриде казалось, что хуже этого дня и быть не может.

Тут Фрида позабыла, что это сон. Она снова наяву проживала этот день.

Дома она призналась матери. Анна сказала Якобу – тот рассвирепел, долго ругался и на жену, и на Фриду.

– Господь, да за что? За что мне это? – орал он. – Добрый человек дал тебе работу – несложную, Фрида! Ты же, ленивая корова, не справилась и с этим – Карл жаловался на твою нерасторопность, и не раз! И вот, теперь – наговор? Как мне смотреть в глаза ему – если моя дочь смеет порочить честного человека на весь город? Как в твой умишко вообще пришло это… это… – Якоб запнулся, не смог подобрать слово и сказал вдруг тихо, вполголоса, – Только посмей хоть заикнуться кому про свои выдумки. Слышишь?

Отец схватил Фриду за подбородок и больно дёрнул голову вверх, да так, что у неё зубы клацнули.

– Завтра пойдешь на работу. И не приведи Господь мне услышать от Карла ещё хоть одну жалобу!

Фрида снова плакала.

Анна снова молчала.

Назавтра герр Циммерлих дал Фриде десять франков, сказав, что он ею вполне доволен и это премия за хорошую – слово хорошую он будто специально выделил голосом – работу. Фрида взяла деньги, пряча глаза, не зная, что и сказать в ответ. Она продолжала работать, а через неделю фрау Циммерлих назначила Фриде встречу в их доме – ей нужно было поправить выходное платье.

Фрида пришла в назначенный день в дом четы Циммерлих, но хозяйки не было – она с двумя детьми отправилась в соседний город по каким-то срочным родственным делам. Дома был её муж; увидев Фриду, он широко осклабился, и Фрида как-то всё сразу поняла.

В этот раз она даже не сопротивлялась: повинуясь молчаливому кивку, покорно прошла в хозяйскую спальню – там герр Циммерлих повалил её на пол, рядом с роскошной кроватью под красивым голубым балдахином – Фрида вцепилась взглядом в неаккуратный шов по краю, только бы не видеть налитого кровью лица герра Циммерлиха со страшными, какими-то пустыми глазами.

Что ж, кровать – для хозяев, а таким, как Фрида, довольно будет и отскобленных добела половых досок.

Фриду стал терзать голод. Она хотела есть всё время – но от еды её подташнивало, а иногда и того хуже. Фрида старалась не попадаться на глаза отцу – однажды он увидел, как её вырвало сразу после ужина и долго ругался злыми и обидными словами. Через пару месяцев Фрида поняла – связь с луной точно прервалась, и ежемесячное очищение более не приходит.

Что это значит – тут думать долго не пришлось.

Чтобы сбросить плод, Ида Геллер, подруга Фриды, посоветовала пить чертополох с вином – верное средство, как сказала она. Но чертополох не помог, как не помогли ни обжигающая ванна, ни прыжок с крыши конюшни в солому – позор Фриды оформился и стал заметен со стороны.

Якоб со скандалом выгнал её из дому, отрёкшись. Сёстры поддержали отца.

А мать… Анна снова смолчала, лишь тайком передала свой праздничный красный платок с синей каймой – в её родном кантоне носили такие, завязывая хитрым узлом на затылке. Платок был частью её приданого.

Фриду же увёз вонючий, отчаянно дымящий паровоз в Санкт-Галлен, где в положенный срок на свет появился Эрни.

Удивительно, сколь многое может уместиться в простой сон. Фрида просто живёт. День за днём. День за днём.

Месяц за месяцем.

Вот она в своей маленькой подвальной комнате, что стоит целых двадцать франков в месяц. Ещё двадцать франков нужно отдать в монастырский приют – там заботятся об Эрни.

Фриде повезло – её взяли на работу в ателье, и хозяйка его, фрау Тремп, весьма добра к ней. Но добротой сыт не будешь, и в кармане у Фриды пусто – а ведь завтра платить ренту.

Фрида работает днём и подрабатывает ночью. На сон выходит украсть только пару часов, и то ей кажется, что она не спит, просто закрывает на минутку глаза: раз и вот уже новый день настырно лезет в мутное подвальное окошко.

Отвар ивы почти совсем перестал помогать.

А вот – тот самый день, точнее, та самая ночь.

Фрида шьёт, низко наклонившись к масляной лампе – света мало, но нужно работать. Фрау Тремп хвалит её за усердие, и Фрида старается изо всех сил, чтобы не потерять место.

Неделю назад Фрида получила весточку – умерла мать. На похороны Фрида не поехала: не было денег на дорогу, да и отец явно дал понять, что видеть её более не желает.

В углу, на матрасе – Эрни. Фриде совсем нечем платить сёстрам в приюте и Эрни пришлось забрать домой. Он не спит, потому как голоден – он кричит и кричит, не умолкая, и Фрида разрывается между ним и работой. Голова раскалывается – нужно выспаться, но сон – это роскошь, которой Фрида лишена уже вторые сутки подряд.

Глаза слипаются. Эрни кричит.

Фрида пробует петь колыбельную, но странно – слова, знакомые с детства, куда-то исчезли из памяти, словно и не было их.

Фрида бросает шитье и идет к Эрни. Она садится рядом, начинает петь без слов – точнее, мычать что-то, потому как и мелодии она тоже не помнит.

Как ни странно, это помогает. Эрни умолкает.

Глупая корова! Голос отца отчётливо звучит за спиной, и Фрида испуганно оборачивается – но там лишь голая стена. Показалось – так бывает в последнее время и бывает довольно часто.

Фрида сидит молча. Ещё минута и она снова тихо пойдёт к столу – работа сделана только наполовину.

Она закрывает глаза – ошибка! не надо! ошибка! – ведь её утаскивает в сон, но сразу же, рывком, резко выдёргивает обратно.

Фрида сидит на полу: она упала – то ли уснув, то ли просто потеряв сознание на пару секунд – но этого достаточно. Эрни растревожился и снова отчаянно кричит, ещё громче, чем прежде.

Неуклюжая корова! Может, это снова мнимый голос отца, а может, это Фрида сама себя обозвала – да ей и не важно. Работать, нужно работать: до утра всего ничего.

Потом Фрида и рада бы не помнить, но она помнит – помнит отчётливо, помнит каждое движение: вот она берёт красный платок матери – хотела продать, но не смогла решиться, – вот скручивает его жгутом, вот подходит к заходящемуся в крике Эрни.

Молчи, говорит Фрида, помолчи, пожалуйста, ну трудно тебе разве, хоть минуту, помолчи, Эрни – но Эрни продолжает кричать, и Фрида аккуратно кладёт свернутый платок на его шею.

И Эрни затихает.

А вот потом – после – она помнит совсем плохо. Вроде бы она доделала заказ – ведь фрау Тремп похвалит её, вроде бы легла рядом с Эрни – тихо, тихо – чтобы не потревожить, вроде бы даже заснула, но об этом в голове у Фриды почти не осталось воспоминаний.

Но странно – утром у неё совсем не болит голова.

Тут время словно ускоряется. Дальше, дальше, ещё быстрее.

– Я требую смертной казни для Фриды Целлер! – так кричит кантональный прокурор Санкт-Галлена, герр Гмюр, маленького роста, с роскошными бакенбардами и встрёпанными волосами. Его почти не видно за трибуной для выступлений, он злится и пыхтит, будто недовольный чем-то ёж.

Фрида стоит молча. С той ночи её не отпускает какое-то странное равнодушие ко всему, словно окружающее не имеет более никакого значения.

Герр Гмюр негодует, без устали обличая нерадивую мать, но, в конце концов, суд заменяет смертную казнь пожизненным заключением.

А Фриде всё равно.

Просто теперь, вместо недовольного голоса отца, она иногда слышит плач Эрни.

После суда Фриду должны перевести в другое место. Но шли дни, бюрократическая машина Санкт-Галлена буксовала и Фрида привыкла к своей маленькой каменной камере в ратуше. Она стала для неё всем миром – предложи сейчас вдруг Фриде кто выйти наружу – так она и отказалась бы: камера давала странное ощущение защищённости. Еду здесь давали скверную, но кормили каждый день – Густав, её тюремщик, открыто всякий раз плевал в миску, но Фриде это было неважно.

Она всё так же мучалась от ужасной мигрени, но могла спать – спать столько, сколько захочется, и ночь уже казалась спасительницей – ибо пока Фрида спала, она не слышала плач Эрни.

Днём она часто плакала сама – тогда Эрни тоже умолкал.

Так жила Фрида. Жила, пока не случилась ночь, когда подвыпивший Густав с дружком из трактира, недовольные вынесенным приговором, пришли к ней в камеру – в её маленький каменный мирок – и удавили грязной бечевкой от мешка с подгнившими тюремными овощами.

Последнее, что услышала Фрида – злое, пропахшее дешёвым пивом «детоубийца».

Фрида проснулась, не в силах сделать и вдоха – её шею придавило мёртвой тяжестью. Она забилась, нащупала и вцепилась руками в жгут на шее – точь-в-точь как тогда, в ту ночь, что она только что пережила снова.

Давление ослабло.

Фрида, не понимая, наяву ли всё происходит или её продолжает терзать кошмарный сон, села на дощатой лежанке, заморгала – было совсем темно.

– Свету мне, – произнёс грубый женский голос и тут же на полу вспыхнула масляная лампа.

Фрида поджала под себя ноги, пытаясь одёрнуть сбившиеся юбки. Перед ней стояли две женщины – одна в чёрном платье, высокая, с рыжими волосами, в чёрном же плаще, вторая пониже, приземистая, чуть полноватая, с проседью, в какой-то мешковатой серой хламиде.

В свете лампы, что светила снизу вверх от пола, Фриде показалось было, что у второй женщины вообще нет лица – но нет, просто на той была сплошная маска из отполированного металла с двумя прорезями для глаз: свет отражался на поверхности и казалось, что всё лицо сияет. В руках же женщина держала жгут, которым только что душила Фриду – и Фрида вдруг опознала в этом жгуте красный платок своей матери.

– Прекрасно, – сказала высокая женщина и добавила, – на меня смотреть!

Фрида с трудом отцепилась взглядом от платка и перевела глаза на женщину. Машинально отметила неровные стежки на талии – так делать нельзя, это совсем портит вид вещи. Лампа давала немного света, отчего казалось, что глаза рыжей женщины полностью потерялись в глазницах – настолько густа и насыщенна была тень на её худом лице.

– Меня называть, – женщина помедлила, словно припоминая, – инхаберин Донна. Я хозяйка этого пансионата, – она медленно обвела рукой комнату.

Фрида поняла тут, что находится в той самой камере, где её держали в ратуше Санкт-Галлена – словно не было ни Густава, ни злой верёвки – а может, то и был сон, кошмар, наваждение? Или сон продолжается сейчас?

Фрида затрясла головой, чувствую, как снова немеет затылок.

Женщина издала короткий, злой смешок.

– Не трясись, Фрида Целлер, – сказала она, – да, ты мертва. Ну так что ж? Рано или поздно это должно произойти со всяким, верно?

Слова разбежались куда-то, забылись, и Фрида лишь яростно вцепилась руками в юбку – пальцы свело, не разожмёшь.

– Верно, – кивнула сама себе Донна, – и так получилось, что ты будешь теперь находиться тут, у меня в пансионате. О, тебе понравится, – Донна снова засмеялась, – ведь у нас нет тут недовольных. Знаешь, почему?

Фрида молчала, не особо понимая, что от неё хочет хозяйка странного пансионата.

Донна вдруг опустилась прямо на колени перед низкой лежанкой, так, что её голова стала вровень с головой Фриды, и Фрида увидела: глаза женщины вовсе не имеют белков – их полностью заливает глянцевая тьма.

– Ну? – поторопила Донна.

– Нет, не знаю, – прохрипела Фрида, отводя взгляд и стараясь не закашляться.

Донна, не поднимаясь, больно ударила Фриду ладонью по шеке и напомнила:

– Инхаберин!

– Не знаю, инхаберин, – послушно повторила Фрида.

– Потому что, – тут голос у Донны изменился на мужской, и Фрида услышала знакомые нотки, она знала этот голос, знала отлично, – потому что всегда может стать ещё хуже.

Это был голос герра Циммерлиха.

Донна легко встала. Она повернулась в сторону выхода, и вторая женщина, что так и не проронила ни слова, двинулась за хозяйкой пансионата.

– Платок ей оставь, – будто вспомнив что-то, распорядилась Донна.

Дверь лязгнула.

Фрида не сразу встала с лежанки – как сидела, так и продолжала сидеть. Голова болела, но мыслей не было никаких, как ветром выдуло.

Женщина без лица бросила платок прямо на полу, около лампы – и он лежал там красной гадюкою, раз за разом притягивая взгляд Фриды.

Потом Фрида осмелилась – тихонько поднялась, на цыпочках прокралась к двери, подёргала – заперто. За окошечком, где, бывало, маячило злобное лицо Густава, было темным-темно.

– Эй, – позвала Фрида, – есть тут кто?

Ответа не было.

Фрида поняла вдруг, что сильно устала. Всего одна ночь – но за эту ночь во сне она прожила сколько – год, два? – и эта ночь вымотала её неимоверно.

Непонятный пансионат, его хозяйка, инхаберин Донна, и молчаливая женщина – всё это было странно, но самым странным было узнать, что она, Фрида Целлер – всё, умерла, нет её на белом свете; хотя как же она умерла – вот же она, целиком, вот её руки и ноги, вот и голова привычно болит, и на щеке чувствуется жар от удара Донны, и шея ещё саднит от платка – тут Фрида опять не удержалась, глянула мельком на злую красную змею.

Эти мысли путали Фриду, заставляли голову болеть ещё пуще.

Она прошлась по камере, ещё раз подёргала себя за палец – не сон, точно не сон, и наконец скорчилась на лежанке, стараясь не смотреть в сторону лампы.

Прошло несколько минут, а потом в маленькой комнатке громко заплакал ребёнок.

Конечно же, это был Эрни.

Потом была ночь. Фрида провела весь день в ожидании этой ночи; а когда та пришла, уснула разом – словно свет потушили, и тут же попала в тот самый сон, что снился ей в прошлую ночь.

Повторилось всё, до самой малости: Фрида жила заново, и каждый день в этой её странной жизни был ужасающе подробен и реален. Закончилось всё верёвкой: детоубийца! – вновь послушно прошипел Густав, и Фрида вынырнула, проснувшись от тяжести, сдавливающей горло.

Лампа горела. Рядом стояла женщина без лица, держа в руках свёрнутый в жгут платок. Донны не было.

Фрида, кашляя, отодвинулась от женщины в маске, что есть силы вжалась в стенку. Женщина же, постояв минуту, молча вышла из камеры: точно так же, как и вчера – уронив на пол платок.

И тут же заплакал Эрни.

На пятое утро Фрида не выдержала, завыла горько, как только ушла мучительница в маске. Плакать не получалось – слёзы стояли где-то внутри, спрятавшись, лишь жгли глаза.

Пришла Донна со своей спутницей. Долго молчала, смотря на Фриду, что лежала без сил прямо на полу.

– У нас в пансионате есть определённые правила, – сказала она строго. – Одно из них – тишина.

– Я не могу так, инхаберин, – прошептала Фрида, – я знаю, что согрешила страшно и это моя кара. Но я не могу – не могу так больше!

– Будто бы у тебя есть выбор, – засмеялась Донна, – мертвецам терять почти нечего, они уже мертвы, знаешь ли! Ты в моём пансионате, дорогая, а это – навсегда.

– Тогда я точно сойду с ума, сделаюсь совсем безумной, инхаберин, – пролепетала Фрида.

– О, нет. Безумие после смерти – это роскошь, что доступна далеко не каждому, – издевательски протянула Донна, – безумие ещё нужно заслужить.

Фрида, не вставая, умоляюще протянула руки к ногам Донны. Та отодвинулась, переступила брезгливо.

– Будешь орать – отрежу язык, – предупредила она сухо. – И, поверь мне, многие отдали бы что угодно за возможность снова слышать здесь свой голос – это отнюдь не мелочь, поняла?

Фрида лишь кивнула, увидев, как женщина без лица вздрогнула при этих словах.

– Вот и хорошо, вот и славно, – вдруг мягко сказала Донна голосом матери Фриды, – и не пытайся лить слёзы, будет только хуже – знай, мёртвые здесь не могут плакать.

И они ушли.

Днём, чтобы заглушить плач Эрни, Фрида пыталась разговаривать сама с собой. Она рассказывала вслух что-то из своего детства, а чаще просто называла себя по имени – Фрида, Фрида, Фрида – что ж, помогало, но не всегда.

Иногда Эрни затихал, и это было хуже всего. Тогда Фрида поневоле сидела, тревожно вслушиваясь в тишину – словно боясь пропустить то мгновение, когда плач зазвучит вновь.

Плач раздавался громче всего рядом с платком, по крайней мере, так казалось; так что Фрида, после того как утром уходила женщина в маске – её безмолвный палач – бросала платок в самый дальний угол, подальше от лежанки, и сидела, тупо смотря в пол и бормоча своё имя себе под нос.

Она пробовала затыкать уши, оборвав лоскут от юбки – это не помогло.

Однажды утром, взяв в руки платок, она долго смотрела на него, а потом, вдруг решившись, поднесла к фитилю лампы. Ткань гореть не хотела, больше чадила вонючим дымом, но Фрида упорно продолжала держать платок над огнём.

Позже пришла Донна.

Сегодня она была в красном платье, роскошном, без единого изъяна – и сидело оно на Донне великолепно, такое платье в мастерской у фрау Тремп стоило бы не одну сотню франков.

Донна сморщила нос, учуяв запах горелого.

– Я думала, ты поняла меня, – сказала она тихо.

От этого тихого голоса у Фриды тут же заныло в животе.

– У меня в пансионате, – продолжила Донна, – я не потерплю непослушания. Разве я не пыталась быть добра к тебе, и что же я вижу?

– Дай сил мне, Господи, – не отвечая, шептала Фрида, – да не убоюсь я зла, идя долиной смертной тени… Нет власти выше Твоей.

Донна рассмеялась.

– Глупая корова, – сказала она голосом Якоба Целлера, – кто, по-твоему, оставил тебя здесь?

Она постояла, прислушиваясь к бормотанию Фриды. Та так и продолжала шептать обрывки молитв, что когда-то давно запомнила в церкви Святого Пелагия.

– Платок ей, – приказала женщине без лица, и она послушно достала откуда-то из воздуха абсолютно целый платок.

Фрида умолкла: смотрела на него, словно завороженная.

– Знаешь, я не сразу, но поняла одну вещь, – Донна оскалилась, наклонилась к Фриде, – рано или поздно люди начинают ненавидеть бога.

Она помедлила пару секунд, придвинулась ещё ближе и прошептала Фриде прямо в ухо:

– А он отвечает им взаимностью.

Фрида вгляделась в наполненные тёмным глянцем глаза Донны и поняла – хозяйка пансионата и впрямь ни в чём себе не отказывает: кажется, она сполна наслаждается роскошью безумия, недоступного для постояльцев.

В наказание у Фриды забрали лампу. Теперь она сидела целыми днями в кромешной темноте и слушала, как плачет Эрни.

Спроси у Фриды – сколько прошло времени в тесной камере, она бы точно знала, что ответить: вечность. День во тьме в ожидания ночи почему-то выматывал её гораздо сильнее сна, что она проживала раз за разом.

Но в один из таких дней пришла Донна, возбуждённая и быстрая, и Фрида вдруг поняла, что уже почти рада видеть её.

– Тебе повезло, красотка, – сказала Донна, – не знаю уж, за какие такие заслуги, но тебя выбрали – и ты поедешь представлять наш пансионат.

– Куда, инхаберин? – прохрипела Фрида.

– Я разве не сказала? – притворно удивилась Донна. – На бал.

Две тихие женщины в одинаковых серых платьях раздели Фриду – она не сопротивлялась, она не видела в этом никакого смысла – просто послушно поднимала руки и ноги, как кукла.

– Мда… – сказала Донна, цепко осмотрев Фриду, отчего той вдруг захотелось прикрыться. – Но это мы сейчас поправим.

В её руках появился золотой шприц, заполненный чем-то мутным – красивый, вычурный, с завитушками: у доктора Мюллера в клинике инструменты были куда как попроще.

– Руку! – скомандовала Донна и, не дожидаясь нерасторопной Фриды, больно схватила её за кисть. Нащупала жилу у локтя, ловко завела иглу под кожу – Фрида даже ничего не почувствовала. Целиком раствор вводить не стала, ограничилась половиной.

– Хватит с тебя, – пробормотала Донна еле слышно.

Но Фриде уже не было никакого дела до слов Донны. Тесная камера словно расширилась многократно, как будто наполнившись светом, а в теле у Фриды образовалась неожиданная лёгкость: казалось, пожелай и взлетишь в тот же миг. Зрение обострилось – Фрида внезапно увидела всё-всё: самую мельчайшую чёрточку в камне стены, самый крохотный стежок на платье Донны, и промелькнула мысль – вот бы так было тогда, когда она шила ночами при свете тусклой лампы. Промелькнула и сгинула.

Мыслей вообще не осталось – хотелось кричать, радоваться, просто двигаться, и нагая Фрида вдруг выпрямилась, рассмеялась громко, с вызовом, смело глядя прямо в чёрные глаза Донны.

– Вот и славно, – сказала Донна.

Фрида мало что запомнила из той ночи. Они ехали куда-то в прекрасной богатой карете – Донна держала её за руку и что-то шептала: про какие-то правила, про то, что Фриде надобно будет сделать, и что сказать.

Фрида кивала и не слушала. Голова была легка как никогда – никакого намёка на привычную боль.

– Да чтоб тебя, – голос Донны всё-таки пролез ей в уши, – и впрямь, глупая корова. Повторяй – «я счастлива, королева-хозяйка, быть приглашённой на великий бал полнолуния».

Фрида, смеясь, повторила.

– Лишнего не болтать, не перечить, отвечать на вопросы вежливо и почтительно! – а Фрида только кивала головой, да, мол, поняла, конечно.

Урывками она помнила широкую, залитую светом лестницу. По ней поднимались люди – мужчины во фраках и обнажённые женщины. На вершине, словно королева, стояла величественная фрау в алмазном венце – она была нага, как и все женщины, лишь на груди у неё висел огромный медальон с изображением пса; позади неё возвышался мужчина во фраке, а у ног фрау тёрся большой кот с почему-то золотыми усами.

Каждый из поднимающихся останавливался перед фрау, вставал на колено и целовал ей ногу. Когда очередь дошла Фриды – от жары ли, или от волнения, – перед глазами у той вдруг всё потускнело, сделалось мрачным и обыденным – будто бы куда-то пропало то волшебство, что Донна вколола ей в руку.

Прекрасная фрау вдруг состарилась разом лет на пятнадцать, лицо её – ранее такое приветливое и весёлое – превратилось в озабоченную маску.

Фрида застыла, забыв наставления Донны, потому как за фрау маячил теперь огромный страшный рыцарь в фиолетовом плаще, а в ногах вместо кота сидел бледный юноша, пристально и выжидающе смотрящий на Фриду.

Тут какая-то сила пригнула её, она упала на колени и, вспомнив, заученно сказала:

– Я счастлива, королева-хозяйка, быть приглашенной на великий бал полнолуния.

– А я, – ответила ей фрау, ведь это и была королева, – рада вас видеть. Очень рада. Любите ли вы шампанское?

Фрида молчала, не зная, что сказать. Голову опять словно сжало тисками, и стало так тоскливо, хоть вой.

Королева всё ещё ждала ответа, и Фрида сказала:

– Я люблю, – хотя шампанского она отродясь не пробовала. И тут Фрида, сама не ожидая, вдруг зачастила, как будто вернувшись в камеру пансионата: – Фрида, Фрида, Фрида, меня зовут Фрида, о королева!

– Так вы напейтесь сегодня пьяной, Фрида, и ни о чем не думайте, – сказала ей королева.

Потом волшебство вернулось, тоже разом, как и пропало; толпа унесла её, закружила; Фрида танцевала где-то, увлечённая быстрой и странной музыкой, и, вроде бы, даже плавала в удивительно сладком бассейне – но это ей точно почудилось, потому как плавать Фрида сроду не умела.

Под конец явилась Донна, забрала Фриду, выдернув из толпы, и они переместились куда-то в тёмную комнату, остановившись перед огромной дверью.

– Дура, – зашипела ей в ухо Донна, – я тебе что говорила? Тебя теперь требуют, иди же, и хоть сейчас сделай всё как надобно! Просто молчи и кивай!

И она впихнула Фриду в дверь.

Она вбежала, споткнулась, упала, попыталась подняться, но та же невидимая сила, что и на лестнице, придавила её к полу.

Прозвучал величественный голос, Фрида узнала его, то была королева:

– Тебя прощают. Не будут больше подавать платок.

Тут её вжало в пол ещё сильнее, да так, что Фрида вскрикнула от боли.

А потом она очутилась в своём опостылевшем сне, где Богенская башня вновь оглушила город Бишофсцелль звуком колокола, возвещая приход полудня.

И всё повторилось, как и много раз до этого, только в самом конце не случилось никакого Густава с верёвкой – Фрида просто тихо проснулась в темноте своей камеры пансионата.

Целый день она провела в ожидании – но не произошло ничего: никто не посетил её, ни Донна, ни женщина без лица. Просто тьма и тишина.

Напрасно Фрида вслушивалась, боясь пропустить хоть звук – Эрни молчал, не подавал голос, и Фрида снова извелась вся, издёргалась. Если раньше она просто сидела на лежанке, повторяя своё имя, пытаясь заглушить плач Эрни – то теперь металась по камере, как испуганная курица, не находя себе места.

Потом снова была длинная ночь, и день, и опять ночь, и опять день, и опять, и опять, и опять, пока Фрида вновь не нарушила правила пансиона.

Устав слушать тишину – ведь в тишине ей стало казаться, что Эрни исчез, ушёл в этот раз навсегда, и не вернётся более, – она что есть сил, не сдерживаясь, закричала в исступлении:

– Донна!

И Донна пришла.

Она появилась одна, в этот раз в белоснежном платье, длинном, до пола и молча уставилась своими страшными глазами на Фриду.

– Накажите меня, инхаберин! – зло сказала Фрида. – Или тишины здесь не будет! Отрежете язык – буду выть, или мычать по-коровьи, или что там ещё! Я мертва, ну так вы правы – значит, и впрямь терять мне нечего! Режьте, душите – только прошу, умоляю, верните платок!

Донна усмехнулась.

– Милосердие жестоко, – помолчав, тихо сказала она, – ибо прорастает из гордыни. Оказывающий милость эгоистичен и слеп, ему не важно, что милость его – острый нож, что ранит надёжнее и больнее, чем нож настоящий.

Она вновь помедлила, смотря на ничего не понимающую Фриду.

– Впрочем, это не твоё дело. Ты сыграла свою роль, пусть неуклюже, но тут уж как смогла – глупо требовать большего. Держи же, – Донна махнула рукой и прямо из воздуха, к ногам Фриды спланировал красный платок с синей каймой.

Фрида упала на колени, схватила его с каким-то звериным рычанием, вцепилась руками и прижала к лицу.

Где-то далеко, еле слышно, зазвучал детский плач.

Фрида опустила платок. Она улыбнулась – ведь Эрни вернулся, он снова был тут, с нею, – и вдруг к глазам её подступили слёзы, но не остались где-то внутри, как обычно, а вырвались наружу, бойко потекли по щекам, словно плотину прорвало.

Повернувшаяся было к выходу Донна застыла, медленно обернулась, присела рядом. Она аккуратно провела пальцем по щеке Фриды, стерев слезу, посмотрела внимательно на свой палец и облизала его, прикрыв глаза.

Потом, не промолвив ни слова, Донна поднялась и вышла.

А Фрида этого и не заметила. Она держала в руках платок, слушала Эрни, плакала и улыбалась.

Улыбалась и плакала.

Чуть позже ночью, где-то в горах, около костра, что яростно пожирал сухие осиновые ветки, случилась одна занимательная беседа. Встретились и разговаривали двое.

Первый сидел на бревне рядом с костром, лениво шевеля горящие ветки длинным клинком шпаги – огонь костра злился, шипел и стрелял угольками во все стороны. Но сидящий не обращал на это внимания, напротив, он выпрямил и придвинул одну свою ногу так, что огонь едва не дотягивался до неё.

Второй стоял напротив, отделённый от первого пламенем. Его грязный хитон трепал ветер, а чёрная борода казалась продолжением тени, что скрывала его лицо.

– Кто на этот раз? – лениво спросил первый.

– Некая Фрида Целлер, – хриплым голосом сказал второй.

– Фрида, Фрида, – протянул первый. – Как же, припоминаю. Юная гостья из приюта Мариам. Этак от моей свиты вовсе ничего не останется!

– Твои шутки не кажутся смешными, – сказал второй. – К сожалению, твой двор не пустеет – скорее, напротив.

– Князю подобает иметь пышный выезд, разве не так? – спросил первый.

– Ты не князь, – ответил второй.

– Опять глупость, – усмехнулся первый. – Ты можешь не верить в дождь, но ступи в ливень за порог – и вот ты мокр до последней нитки. Что ж, неважно. Ты отлично справился и в этот раз, посыльный.

Второй скривился, но промолчал.

– Уже лучше, – сказал первый, – но вернёмся к делу: Фриду Целлер проводит Мариам. Кстати, не хочешь сам навестить свою старую подругу?

– Нет, не хочу, – сказал второй.

– Что ж так? Не давнюю ли ревность я слышу в твоих словах? – едко спросил первый.

Второй снова промолчал, только качнул головой – свет от костра, отразившись в его глазах, заставил их вспыхнуть.

– Вы жестоко обошлись с нею, – сказал первый.

– Не тебе судить, – дерзко ответил второй.

– О, да, – сказал первый. – Не суди, да не познаешь осуждения – так, кажется? Но согласись, после того, что она сделала для вас – разве не заслужила она прощения? Всего одна жизнь в обмен на целостность красивых и стройных догм – не допустимая ли это цена?

– Я не буду спорить с тобой об этом, – не выдержал второй.

– Да и что б ты сказал, – насмешливо сказал первый. – Оглянись вокруг: ваша доктрина скрипит и качается, и век новый лишь ускорит её падение. Признай же – вы проиграли, вера нынче – вышедшая из хождения монета, на которую не купить ничего. И даже её жертва была напрасна.

– Грех никогда не станет жертвой, – тихо сказал второй.

Первый снова усмехнулся, но промолчал. Он снова пошевелил шпагой костёр, закинул голову вверх.

– Знаешь, свет звезды, что давно погасла, может ещё долго тревожить взгляд по ночам, – он вздохнул. – Ты утомил меня. Исчезни, раб.

И второй собеседник исчез.

Донна вошла в камеру.

Фрида вскинула голову: увидев хозяйку пансионата, крепко прижала к себе платок.

Донна, не говоря ни слова, взяла Фриду за плечо; вспыхнуло вдруг, Фрида зажмурилась и, не сразу проморгавшись, увидела перед собой небольшой деревянный домик. Они перенеслись куда-то, но Фриду это уже ничуть не удивляло; она привыкла, лишь быстро пробежала пальцами по платку, чтобы убедиться, что тот на месте – не потерялся, не пропал.

Донна всё так же молча кивнула головой, приглашая – и они поднялись по потемневшим деревянным ступенькам в небольшую комнатку – хотя после камеры эта комната показалась Фриде огромной.

Фрида подошла и посмотрела в окно: снаружи стоял огромный дуб, его окружали розовые кусты, что уходили куда-то вглубь; садик хоть и выглядел заброшенным, но не сильно, будто зарос напоказ – так, чтобы лишь показать налёт небрежности.

– Фрида, – тихо позвала Донна.

Фрида обернулась и окаменела – Донна держала в руках свёрток.

– Это он? – спросила она, но могла бы и не спрашивать, ведь и так уже откуда-то знала, кто в нём.

Донна кивнула. Фрида несмело подошла, взяла свёрток, откинула край покрывала – Эрни улыбнулся ей, и она улыбнулась в ответ.

– Что ж, прощай, – сказала Донна, но Фрида её уже не услышала.

Чуть позже можно было увидеть, как Донна в белом платье сидит в богатом кресле из чёрного дерева, обтянутым красным бархатом. Горит камин, трещат поленья; в комнате нет окон, и единственный свет, что играет тенями на каменных стенах – свет от огня.

У дверей молча стоит мучительница Фриды – женщина без лица.

Донна смотрит на неё и говорит тихо:

– Не знаю, что и делать теперь с тобой, Анна.

Женщина в маске молчит. Донна подгибает под себя правую ногу, устраивается поудобнее в кресле:

– Радуйся за свою дочь – она свободна ныне. Свободна… Ваши судьбы удивительно похожи, и в то же время – совсем разные.

Донна молчит пару секунд и продолжает:

– Ты удавила внебрачного первенца подушкой, чтобы выйти замуж добропорядочной горожанкой – стоило ли оно того, Анна? – тут у Донны меняется голос, и она внезапно страшно кричит голосом Якоба Целлера. – Стоило, глупая корова?

Женщина в маске вздрагивает.

– Молчать и быть незаметной – это твоя жизнь, твой выбор, Анна, – голос Донны меняется на обычный, – странно бы было, если после смерти что-то бы поменялось, правда?

Донна не ждёт ответа. Ей-то точно известно, что у Анны Целлер отрезан язык.

Донна тянется к стеклянному столику у кресла. Там стоит резная шкатулка из слоновой кости, с изящными золочёнными вставками. Донна открывает её и достаёт золотой шприц с мутным раствором.

Она открывает рот и бережно выдавливает каплю из шприца себе на язык, смакует вкус и аккуратно облизывает иглу.

Потом, положив шприц, Донна откидывается на спинку кресла и закрывает глаза.

– Знаешь, – говорит она внезапно охрипшим голосом, – а я сделала это голыми руками, сразу после того, как он родился. Это было несложно – мне казалось, прошло мгновение и всё… – она молчит минуту, будто припоминая, – а руки потом были в крови, скользко, скользко, так скользко…

Донна шевелит длинными пальцами, не открывая глаз.

– Ему нельзя было жить, – продолжает она своим хриплым голосом, – ведь отец его должен быть стать отцом тысячам тысяч, а они не потерпели бы этого. Дети жестоки.

Она умолкает, сидит тихо.

– Стоило ли оно того? – вдруг спрашивает у кого-то Донна. – Стоило ли? Не знаю… Но знаю, что совершила бы это же и в иной раз, будь такая возможность дана мне! – тут она широко открывает глаза и кажется, что тьма, плещущаяся там, сейчас вырвется, разольётся по комнате.

Анна стоит смирно, видно только, что у неё сильно дрожат руки. Хозяйка пугает её.

– Да, я бы хотела оказаться там снова, – тихо говорит Донна, – вновь пройти по извилистым улочкам родной Магдалы, спуститься прямо к Кинарету и омыть ноги в его тёплой воде. Я помню короткую дорогу – нужно свернуть направо от большого белого дома, на стене которого купается в солнечном свете мозаичный дельфин, и идти дальше, дальше, до самого рыбного рынка – Донна снова закрывает глаза, воспоминания затягивают её, тащат, не отпускают.

– Интересно, вспоминает ли он то время… – бормочет она совсем еле слышно.

Проходит несколько минут. Донна резко вскакивает, от расслабленности её не остаётся и следа – она быстро подходит к Анне – та в испуге даже отступает на шаг – настолько стремительно двигается Донна.

– Забудь! – говорит Донна. – То говорят бесы. Они дарят мне не только свои голоса; я помню их всех – и своих, и ваших, – поимённо, а число им – тьма. Забудь, забудь! Хотя неважно – ты же всё одно никогда и никому не сможешь больше ничего рассказать! Так молчи и далее!

Тут Донна падает перед Анной на колени, крепко обхватывает её руками и начинает смеяться высоким детским голосом. Безумный смех этот мечется по комнате, а потом умолкает, заблудившись в затянутых тенью углах.

Фрида спит в своём новом доме.

В резной колыбели, что стоит рядом с кроватью Фриды, спит Эрни – cпит тихо, не издавая ни единого звука.

Спи, Эрни. Тебе не суждено повзрослеть, вырасти, завести собственных детей, но, может, оно и к лучшему? Может быть, так думала Фрида в ту проклятую ночь?

Ты не умрешь в пять лет от голода, не угаснешь тихо в углу подвальной комнатушки, лежа на старом матрасе и выставив из-под ветхого одеяла изогнутые рахитом ноги. Тебя не убьют в драке злые уличные волчата со стальными когтями-ножами – когда вы не поделите добычу-кошелёк, украденный у торговца овощами. Тебе не лежать под солнцем у гребня Шмен-де-Дам после бойни Нивеля – ведь ты не наймёшься в Иностранный легион в погоне за лёгкими деньгами. Как и не лежать в полузасыпанном окопе при Камбре – твой рот не будет набит песком, что щедро летел из-под гусениц первых страшных танков – ты не попадешь сюда, Эрни, тебя не сманят вербовщики, что так ловко играли на патриотических чувствах множества молодых людей из кантона Тургау. Не будет этого, как и многого другого – дурного и приятного.

Спи, Эрни.

Спи и ты, Фрида. Не ворочайся, не мни в беспокойстве свежей простыни – здесь нет места для тревог и волнений. Тебе не приснится ничего, а завтра – о, завтра поутру ты проснёшься, и вы с Эрни пойдёте гулять по старой сельской дороге; вам на пути повстречаются добрые люди – спокойные, приветливые и дружелюбные. Кто-то из них, узнав, что ты швея не из худших, обязательно попросит тебя поправить прохудившуюся одежду – и ты согласишься, тебе в радость будет снова взять иглу в руки: ведь ты так гордилась своей работой когда-то.

Ты справишься, Фрида, как и всегда, ты сделаешь всё отлично – и довольная заказчица наверняка угостит тебя свежеиспечёнными булочками – и они будут вкусны точь-в-точь как те, что пекла фрау Марта.

Ты забудешь дома свой старый платок, что сегодня весь вечер так и сжимала в руках, боясь отпустить хоть на мгновение. Он не нужен тебе более.

Вы будете гулять долго, пока не устанете – пока ноги твои не наберут такой приятной тяжести, которая и не в тягость вовсе. И, может быть, вы даже доберётесь до одинокого домика, что стоит на отшибе: белый-белый, со стёклами из цветного муранского стекла, чьи стены густо оплёл дикий виноград, а вместо ограды растут старые раскидистые вишни.

Там живут двое – тот, кто был слаб и впал в грех трусости, и та, что была излишне самонадеяна и предала. Но грехи их – в прошлом, как и твой, Фрида.

Отдыхай и пусть тебя наконец-то не тревожит завтрашний день.

Спи, Фрида.

Спи.